Прилетела жар-птица, махнула хвостом, осветила утро вечное ясным полднем, запела звучно. Подхватили песню прочие пичуги – и вот уже весь сад защебетал, заиграл, ожил. Влад вдохнул аромат цветов невиданных, тотчас картины перед мысленным взором навеявший: о том, что было хорошего, плохого. Только о будущем он ничего знать не хотел. Невозможно обмануть предчувствие вещей птицы: впереди не ждало ничего хорошего.

– Любуешься? – в подтверждение невеселых мыслей раздался за спиной низкий голос. – И то верно: такого в Яви не встретить, а в Нави – подавно.

– Ирий все же у нас находится, – напомнил Влад, не оборачиваясь: не хотел он сейчас видеть ни Финиста, ни наверняка сопровождавших его алконостов. – Здесь, конечно, тоже сад неплохой, но с моим миром несравним.

– Это потому, что душа у тебя черная, как перья, Ворон, – сказал Финист.

Влад повел плечом.

– Главное – душа есть, а уж какова она – судить не тебе, Сокол пестрый.

Оборачиваться не нужно: вздох, более громкий, чем обычно, и без того подтвердил, что собеседник в ярости.

«Хотя какой он, к марам с морами, собеседник? – подумал Влад и позволил коснуться губ легкой усмешке. – И двух фраз связать не в состоянии, прежде чем в драку полезть».

Пусть он и говорил, что противостояние с Финистом не первым начал и бьется с ним в словесных баталиях просто так – скуку развеять, – да только не выходило самому себе врать. И в беду он попал не без приложения пестрого пера соперника.

Влад ярился всякий раз, встречаясь с Финистом, сыпал остротами, втаптывал в грязь словесно, вышибал меч ученический из рук в потешных схватках. Да только главного не мог переменить: в небе верх не за ним будет, там лишь хитрость да проворство уберегут от когтей острых – и то ненадолго, ведь сокол не только сильнее, но и быстрее ворона. Оттого и считается он благородной птицей хищной, а Влад – падальщиком проклятым. И пусть ни разу не пробовал он ничьего мяса в обличье птичьем, злословам дела до того нет.

– Отчего же? – змеей зашипел Финист. – Могу и посудить. Али ты запрещаешь?

Влад фыркнул. Аромат цветов вдруг приторным показался до омерзения.

– Исполать, – бросил он и пошел вперед: по тропе, обещающей увести в подобие чащи.

Конечно, ее в Прави не найти, нигде не скрыться, даже если душа требует. Черная воронья душа – по мнению Финиста и многих… слишком многих. И вовсе не этого пестрого петуха Влад хотел переубедить… ну, не только его, если уж быть честным, а людей. Но вместо этого попал в беду – чем дальше, тем яснее это становилось.

Птичка коготком увязнет – всей пропасть. А Влад перья раздаривал. Кощей предупреждал, конечно, не разбрасываться ими по свету белому. Да Влад и сам видел, что люди уже не те, какими были прежде, но раздосадовался, уперся, как обычно, и решил всем назло поступить по-своему.

А теперь либо терпеть, либо к Кощею идти на поклон – неизвестно, что хуже. Не любил Влад признавать ошибки, виниться и в очередной раз соглашаться с Кощеевой правдой, но выхода иного, сколько ни думал, отыскать не сумел.

Люди. Все из-за них. Разве они требовали платы за постой с путника в стародавние времена или отказывали в помощи кому? Нет. Каждый знал, что боги по земле промеж них ходят, и старался не ударить лицом в грязь, чаял быть пусть не ровней, но рядом. К тому же, если не правян во плоти, то чудо-юд вокруг предостаточно: и злых, и добрых, и равнодушных. Ежели к самой Моревне с добром подойти, никакой подлости тебе не сделает, ну а коли к Сварогу со злом, то осерчает, да так, что мало не покажется. А теперича иное: несправедливости творить разрешалось и даже поощрялось. Чем сильнее гадость, ближнему творимая, тем больше пожертвований принесут – того, кто якобы за любовь, но через страдания. Поскольку пришедшее из далеких мест верование прямо утверждало слабость человеческую, то и вседозволенность за собой тащило неминуемо. Со слабого ведь какой спрос? Он же не помогает только из-за нее, вредит из-за нее, ворует из-за нее, душегубствует. Но так-то, в душе, хороший: в ножки перед служителем бухнется, молитву прочтет, искупление грехов якобы получит – и дальше за старое, поскольку слаб же, какой спрос с дитяти неразумного?

«А конец все равно один», – говорил Кощей, смеялся весело и зло, глядя на новопришедшую в Навь душу какого-нибудь попа, при жизни с пеной у рта отстаивавшего правдивость свою.

Некоторые винились, прощения даже пробовали просить. Только смысл? Кощей – не их выдуманный божок, за мелочи не мстит, тем паче людям. Ненавидеть и мстить кому-то – значит поднять того до своего уровня или же самому снизойти. Кощей самого себя уважать перестанет, ежели хоть раз поступит подобным образом.

Тропинка вывела к ручью сладкоголосому. Не источнику воды живой, но сладкой, утоляющей жажду любую, невзгоды и печали, продлевающей век человеческий, а божествам дарящей силу и бодрость. Только нельзя от забот бежать – Влад слишком хорошо понимал это, да и знал, что за таким обычно следует. А ему так и так несладко.

Присел он на бережок, задумался. Обронила березка лист. Медленно кружа, упал он на гладь водную, но не уплыл, течением уносимый. Принялся танцевать перед Владом, словно нарочно внимание привлекая. С каждым новым кругом звон в ушах нарастал. Откуда – достаточно лишь взгляд скосить, чтобы увидеть синие колокольчики.

– Знаю, что вышел срок твой, краса ненаглядная, – проронил Влад. – Да только не тебе я принадлежу. Выбрал я бессмертие.

В ответ послышался звонкий девичий смех, а в нем – сталь острая. Три года уж давно миновало, как Влад вызволил Кощея из плена Марьи Моревны. Как ему удалось, он и сам не ведал, а ежели бы кто спросил, не ответил. Хотел очень, жизни своей не жалел, всего себя положить готовился добровольно, вот и одержал победу, не прельстился красой, милее и роднее какой нет ни в одном из миров. Моревна же пообещала, что не прожить ему долго. Сам к ней явится.

Влад, впрочем, делать этого не собирался. А Кощей отпускать своего посланника – тем более. Правда, действовал он по-своему: как привык. Вначале уговаривал, потом убеждал, а Влад долго не соглашался: страшно ему было отпить из живого источника, бессмертие принять, так и не войдя в полную мужскую силу. Время в замке кощеевом медленно тянется, а не серым волком бежит вприпрыжку. Год – за три, а то и все тридцать три. Как срок Моревны к концу подошел, выглядел Влад все тем же юнцом, едва порог совершеннолетия перешедшим. И, конечно, оставаться в таком образе навечно он не горел желанием.

«Может, достаточно все же тех капель, что источник на меня уронил?» – спрашивал постоянно.

«Нет, недостаточно», – получал в ответ.

Кощей терпел долго, после все же не выдержал. Первые капли воды живой обманом влил против воли, только потом успокоился и снова стал из своего замка отпускать. Повздорили они тогда крепко. Едва ли не навсегда.

Где ж такое видано: птиц томить взаперти?! Это еще ежели не припоминать слова самого Кощея о свободной воле! Пусть Влад завещан был царю Нави еще до рождения. Да, он посланник, способный во всех мирах летать. Да, ворон-оборотень, вещий, ученик и, наверное, уже не самый распоследний чародей на свете. Да, он душу свою Кощею отдал, тем самым отцов договор с ним подтвердив. И убегать от него, тем паче с помощью смерти, не стремится. К тому ж как такое вообще устроить, коли Навь – и есть царство загробное, а Кощей – его властитель? Однако Влад – не раб, не слуга и не вороний камень в сундуке с самоцветами!

Год жили во дворце порознь, парой слов, бывало, в день не перемолвятся. Влад, коли не было для него поручений, срывался в небо: улетал к Златоусту в Китеж-град на Белозерье постигать науку волховскую, живительную, Кощею неподвластную, или к няньке – уму-разуму учиться. Или просто носился над Явью, за людьми подглядывая. Только не мог он пролететь над горем и несправедливостью, ничего не сделав. Кому просто помогал, кому перья дарил, чтобы в случае нужды на зов принестись на крыльях ветра. Не думал он тогда, что нужду люди понимают всегда по-своему. Для кого-то повод позвать его – нищета и грань смерти голодной, а для кого-то – жемчуга мелковаты и яхонты красны недостаточно.

С Кощеем они все же примирились. Влад уж и забыл, как оно вышло. Не мог он долго без него обходиться: тоска заедала, одиноко становилось. Кощей был тем, кто яйцо охранял, что Род в образе утицы снес и из которого все сущее вылупилось. Знал он много, никогда с ним рядом Влад не скучал. Да и просто молча сидеть, думать о своем в его присутствии хорошо было: очень спокойно, счастливо. Он искренне наслаждался тишиной и тем, как течет время. Мимо течет: ни гоняться за ним, ни хватать, ни просто плыть по течению не надобно.

– О чем задумался, птица моя вещая?

Влад вздохнул, улыбнулся, поднял взгляд. Хоть и говорил Кощей мягко, а в глазах стыли синие острые искры и злость ледяная. И дураку ясно, почему и на кого. Нужно быть совсем уж невеждой, чтобы не знать, к чему роняет береза лист в саду, никогда не увядающем. А уж кто и в который час слышит колокольчики – тем паче.

– О делах невеселых птицы злокозненной, – пошутил Влад, впрочем, неудачно.

– Снова с Финистом сцепились?

– Он налетел, я лишь ответил, – уточнил Влад.

– Ну да, как и всегда, – вздохнул Кощей. – Еще и все это, – добавил он, махнув рукой. – Сидишь, как Аленушка у омута.

Влад фыркнул.

– Моревне ты не достанешься, – сказал Кощей. – Живая вода сильнее смерти.

– Знаю, – ответил Влад, но подумал о том, что вот сам Кощей смерти не ведает, а в плен к Моревне угодил, и неизвестно, сколько бы там просидел без помощи. Впрочем, не все так плохо. Таким, как они, в руки к Моревне угодить возможно, лишь смертельную рану получив, а этого Влад допускать не собирался.

Когда носился по Яви птицей черной, ни один стрелок не смог бы его поразить, а звери и птицы хищные чувствовали, с кем дело имеют. Во всей Нави не нашлось бы никого, желающего ему зла и тем паче гибели. Нечисть любая прекрасно знала, кто он есть, и уж точно не захотела бы вызывать гнев самого Кощея. Тот и на Седьмых небесах не последним ходил. Финист, хоть и на язык остер, и к царствию темному не имел касательства, а в настоящую драку не лез ни в облике человеческом, ни в птичьем: лишь потешки себе позволял, но от них разве урон быть способен? Кощей и словом про то не обмолвился, однако же Влад не сомневался, кто на самом деле приструнил всех этих алконостов, жар-птиц, сладкоголосых птичек вирийских и прочую ватагу крылатую.

– А тем временем совет уж начался. Правяне по местам расселись, один я хожу здесь: ищу своего вестника, – заметил Кощей.

– Извини, – потупился Влад. Он как-то действительно не уследил: привык уже не смотреть за временем. – Тебе следовало лишь позвать.

– И беседовать с бездельниками, полагающими себя шибко мудрыми? Мудерыми даже, я бы сказал, – Кощей скривился.

– Но…

Кощей положил ему руку на плечо, внимательно в лицо вглядевшись.

– Хотел бы подобной компании – жил бы на Седьмом небе. Только мне ни к чему.

– Согласен, – проронил Влад, вставая и уже направляясь мимо Кощея по тропинке к светлому терему.

– Постой, – тот сильнее стиснул пальцы: не больно, но показывая силу и раздражение. – Моревна сюда дотягивается лишь чтобы о себе напомнить да меня позлить. Но тебя не она тревожит.

– Не она.

– О чем я знать должен, Влад?

Но тот лишь махнул головой, процедив сквозь зубы:

– Я справлюсь сам.

Не впервые заводил Кощей этот разговор. Порой Влад искренне себя ненавидел и считал трусом, от него уходя. А порой, наоборот, думал, себя перестанет уважать, ежели все расскажет и помощи попросит. В конце концов, не птенец он глупый – наворотив дел, под чужое крыло прятаться и ждать, пока за него все решат и исправят. За ошибки собственные самому и расплачиваться нужно.

– Я дважды помощь предлагал, – напомнил Кощей. – Больше не заикнусь, пока сам не попросишь.

Влад кивнул, на миг глаза устало прикрыв. Черные волосы, упав ему на лоб, лицо занавесили. Слов таковых хоть и следовало ожидать, однако же все равно от них больно.

– Быть по сему, – глухо обронил он.

– Дурак, – припечатал Кощей.

На том и отправились на совет. А там все было привычно и даже скучно. Отворачивалась Русь от веры предков, жаждали люди ритуалов, не желали по сердцу жить собственным умом-разумом, предпочитая чужестранцев слушать, чужой книгой и словами чуждыми вдохновляться. Ну да, по указке всегда проще. За себя и близких ответственность нести не всякому под силу, много проще обвинять кого-нибудь злокозненного в собственных нечистых помыслах и поступках, нежели принять, что это ты сам по злобе своей неправильной несправедливости учиняешь. И прощения просить у кого-то невидимого, но всемогущего всяко проще, нежели у того, кого обидел.

Существуй восточный бог на самом деле, многие из правян на поединок его вызвали бы. Не по нраву им то, что с Русью творится. Вот только не было его, обитал лишь в головах людских, никак не в реальности. Не бог, а сплошное суеверие. А с суеверием как бороться, если не знанием? Однако знания люди и не хотели.

«Жители восточные образами мыслят, – объяснял Кощей однажды. – Оттого столь много среди них люда ученого, всяческими чудесами умудренного».

«А мы как же?» – удивился тогда Влад.

«В общем-то все фантазируют, но эти – в особенности, – отвечал Кощей. – Представят небылицу – и сами же искренне уверуют в нее. Их побратимы с запада ничем не лучше. Даже похуже будут, поскольку выдумку в гранит словесный облекают, зовут аксиомами и догмами, а тех, кто против них скажет, дураками или врагами объявят – это уж насколько опасными покажутся».

«Это ж любой злыдень навыдумывает, заявит: “Истина сие”. А другие воспримут как должное? Без доказательств?» – вскинулся Влад.

«Так, птица моя, – покивал Кощей, – но только при условии, что у злыдня этого богатств и влияния много, а также ученики и слуги имеются. Вера пришлая только на умозаключениях основана. Ничего, по сути, кроме ловушки для разума и сердца собой не представляет. На страхе лишь держится да страданиями подкрепляется. А потому и воплощенного божества у нее быть не может, а только нечто абстрактное, ирреальное – морок».

«Морок… – раздумчиво повторил Влад и внезапно смекнул: – Только не говори, будто Моревна здесь руку приложила».

«Нет, – ответил Кощей. – Ей самой происходящее не по сердцу. Ты ж видал ее – краса ненаглядная, в трех лицах единая. Пришлые же иначе ее представляют, в образе далеко не привлекательном. Никогда Моревна при всем ее норове чистым злом не являлась. Смерть сама по себе не при чем ведь, страданий смертным не несет, скорее, от них избавляет, живых Моревна искренне любит. Не будет ее, Колесо Рода остановится, люди рождаться прекратят, а до того – в Навь являться, негде и некогда им станет осмысливать свой жизненный путь. Философы же пришлые лишь судилища устраивать горазды. Потому и верят, будто именно суд ожидает душу в конце пути. И судией всех страшат».

«А Сварог?» – напомнил Влад.

«Что Сварог? Он не карает, Влад, чего бы люди ни утворили, лишь рассудить может, сказать, кто правее. Всякая душа раскаяться может лишь самостоятельно. И к Вию прийти для окончательного очищения, и только позже вновь родиться в Яви, забыв прошлые поступки, но пережив их, сохранив опыт всех предыдущих жизней – тоже. Ты ведь знаешь, некоторые неплохо прижились в царстве моем, назад в Явь не торопятся, поскольку и начинать все сызнова не стремятся. Невозможно заставить жить правильно, нельзя добиться осознания, обрекая на боль и мучения – так лишь озлобить возможно. А у пришлых все извне происходит. Люди не своим умом живут, пастырей слушают. Те же выдумали будто жизнь одна, а в конце – судилище, на коем обрекут душу на блаженство вечное или терзание. Вечный застой, Влад – самое отвратительное, что существовать способно! Сам посуди: бесконечное блаженство в ничегонеделании, в пустоте – то ведь пытка, какой и лютому врагу не пожелаешь».

«Тогда людей спасать нужно!» – горячился Влад.

Кощей лишь головой качал и усмехался: «Чай, ты не слушал меня, Вещий? Никого спасти насильно невозможно. Пусть поживут как желают. Авось поймут чего-то. Волен человек ошибаться, и мешать ему не нужно».

Вот и Влад так же… ошибся, осознал, вот только как из беды выбраться, не понимал пока.

– Нам от веры восточной ни тепло, ни холодно, – горячился Перун тем временем. – Вот увидите: и века не минет, будет у них вновь святой-громовержец!

Он давно уже распинался по поводу веры, насажденной на Русь князьями: где словесами чужеземцев, а где огнем и мечом. Правда, впечатление создавалось, будто не столько ратовал за сохранение прежнего образа жизни, сколько за собственные культы и капища. Перун являлся младшим из богов, гораздо сильнее от веры людской зависящим. Кощею в принципе были безразличны люди. Он существовал вечно, испокон веков, и от того, что кто-то понастроит новых храмов, ничего для него не менялось.

Велес фыркнул, усмехнувшись, проговорил медленно:

– Будет. Как не быть-то? И не только громовержец, но и Лада-заступница, да только не о младших богах речь.

– Можно подумать, тебе, Сварогу, Белобогу и Кощею не все равно, станут ли люди и дальше поклоны бить. Вам и сейчас неважно, – молвила Лада и, понизив голос, добавила: – Как и Роду самому.

– Это ты верно подметила, девонька, – улыбнулся Велес. – Пусть хоть вовсе веру потеряют и забудут. Не то важно. В трудный час вспомнят, помощи попросят.

– И ты дашь, хранитель путей? Помощи этой? – поинтересовался Даждьбог. Велес фыркнул.

– Дам, – ответил Белобог за него. – И не я один, – и остро глянул, но не на соседей-правян, а прямо через стол, где напротив него сидел Кощей. Так испокон повелось: Белобогу по одну сторону стола сидеть, богу черному – по другую. Лишь раз в году они сходились, чтобы побеседовать наедине, но о чем – никто не знал, и Влад не считал себя вправе спрашивать.

Он смотрел на Белобога во все глаза, подмечая знакомые черты, но будто отраженные в зеркале волшебном. Слепил его брат-близнец Кощея, глаза от невидимого его сияния начинали слезиться и болеть, но отвести взгляд Влад не мог себя заставить. У Кощея волос черен в проседь, у Белобога светлый – лишь в том отличие. Взгляд у обоих пристальный и цепкий, омуты в очах прячутся, и заглядывать в них и жутко, и нетерпеливо одновременно. Вот поглядишь так – и никаких иных доказательств уж и не требуется: не существует добра и зла, тьмы и света, есть только колесо вечное и пока вертится оно, всему сущему быть.

Многое об этих двоих Златоуст сказывал. Считались братья старшими богами наравне с Велесом и Сварогом. Лишь им четверым Род шепнул о замысле своем: зачем создал три мира и к чему должны прийти люди. С тех пор стал Сварог справедливым судией. Велесу были ключи от всех миров дадены. Близнецам же разлука предстояла. Несмотря на то, что были они очень дружны, Чернобог в мир Нави отправился. С тех пор повелось: Белобог – Созидание – помогает людям творить новое, а Чернобог – Разрушение – забирает в мир Нави то, что должно умереть, дабы люди продолжали развиваться. Стремились к созиданию и дальше, а колесо жизни делало за оборотом оборот.

Кощей, правда, фыркал постоянно, эти сказки слушая. Звал Влада птенцом неразумным, когда тот пересказывал, о чем Златоуст баял. Волхвы полагали, будто отошел Род от дел, оставив заместо себя Сварога. Да только ведь именно Род – Творец и Созидатель. Он яйцо снес. А Кощей его охранял. Что ж выходит? Не одни из старших братья-близнецы, а самые старшие и есть?..

Правда, держал Влад подобные мысли при себе. Отчего-то казалось, не стоит в дела чужие лезть. Желает Род равным среди равных считаться – исполать ему. Удумал Кощей жить в Нави – так и живет, а по собственной воле ли принял мир загробный под руку, или кто ему насоветовал – не имеет значения.

– Это ж получается, мы – все, а нам взамен – ничего?! – заикнулся было Перун и осекся, поняв, что выдал себя с потрохами.

– Знаешь, дружок, – рассмеялся Велес и зашипел по-змеиному: – З-с-ря людишки-с меня богом торговли зовут, ты, как погляжу, меня всяко переплюнул!

– Отвратительны твои речи, брат! – грозно произнес Сварог. – Участие и помощь просто так дарят, а не за тем, чтобы одариваемый в будущем отдарился. Нехорошо это. Не по-нашему. Никого коварством вязать и слугами делать не будем! А коли начнем, пусть пребудет с нами забвение!

Голос поднялся над теремом, зазвенел в высях. Перун поежился.

– Вязать-вязать, – с усмешкой протянула Макошь, снова склонившись над куделью. – Вязать хорошо, а вот связывать… – она задумалась, да так и не договорила.

Смотрел Влад на нее и никак не мог ни убедиться, ни разувериться в том, будто видит свою любимую нянечку. Если к Яге он являлся свободно, часто в ее избе сидя и разговоры разговаривая, то к Макоши подходить не стал бы. Здесь она являлась богиней сильной, хранительницей навьих пределов и нитей судеб.

– А ты что скажешь, Кощей? – спросили одновременно Ярило и Хорс.

Тот поднял брови в удивлении.

– А нужно ли мне воздух сотрясать, ежели вне зависимости от заблуждений и уверенностей всякий живущий рано или поздно переступит пределы моего царства? – ответил он вопросом на вопрос. – Мне и раньше людские суеверия безразличны были, и ныне ничего не изменилось, не изменится и впредь.

– Да! Но раньше ты жил в Яви свободно, – напомнил Перун, – только на Небеса ходил с подмогой Велеса, теперь же… – он развел руками. – Путь закрыт.

– Так вовсе не потому, что на Руси новый культ принять решили, я не держу более двора в Киеве, – сообщил Кощей. – Кому как не правянину о том знать? Али ты лукавишь? Поссорить меня с хранителем путей вздумал? Мне хватает власти и дел в Нави, а меж мирами свободно вестнику моему летать, а не мне: он крылат, молод и ему пока интересно в чужие дела лезть.

Влад вздрогнул. Почудился ему упрек в словах и голосе. Если все зашло столь далеко, что Кощей прилюдно распекать его начал, грянет буря вскорости.

«Вот отчего беда одна не приходит?» – понурился Влад и едва не вскрикнул: укололо в плечо так, словно кто-то иглу невидимую раскаленную вогнал в него со всей силы. Вновь вызывает его один из тех людей, кому подарил он свое перышко. И то не Златоуст, который действительно лишь в нужде им пользовался, да и знал о совете в Прави устроенном: не побеспокоил бы.

Кощей почувствовал, глянул остро, к счастью, не сказал ничего, нахмурился лишь. С ним Влад поговорит потом. И повинится. В конце концов, он же вестник Кощея: не должен срываться посреди совета, неуважение к присутствующим проявляя, и нестись незнамо куда. Вот только пытку терпеть, когда будто железом каленым жгут, он долго не сможет.

– Значит, так тому и быть, – молвил Белобог звучным глубоким голосом. – Люди вольны поступать так, как считают нужным, но и мы – тоже. Пусть всяк сам решает: собой ли остаться, имя ли новое принять, отвернуться ли от людей, быть ли наблюдателем незримым или и дальше влиять на род людской.

– Лети, – процедил Кощей сквозь зубы.

Влад с места поднялся, в пояс поклонился присутствующим, а Кощею – до самого пола и, стараясь не ускорять шага, вышел из терема. Лишь на крыльце позволил себе птицей обернуться, тотчас в синь небесную взмыл и полетел, куда перо звало. Левое крыло чуть немело, но ничего, перетерпеть не так уж и сложно. О чем он не догадывался, так о зашедшем о нем разговоре меж Кощеем и Велесом.