Влад вздохнул, взгляд наземь уронив. Не хотел он зла – ни Забаве, ни князю, пусть и гневался на них изрядно. Но раз действительно из-за него случилась беда, ему и помогать.

– Чай, люба тебе эта красная девица? – спросил он прямо.

– Люба! Больше света белого! – отвечал богатырь, глядя на него с вызовом.

– Раз так… – Влад оглядел широкий двор. На плечо ему длань тяжелая опустилась, сдавила.

– Ну? – шепнула Яга, – чего ж ты, соколик? Коли взялся, не робей.

Стоило отзвучать ее словам, зазеленена у частокола березка. Влад поклясться мог – раньше ее там не было.

– Спасибо, – проронил он одними губами, неслышно, а богатырю сказал: – Оглянись, видишь, позади тебя березка растет?

Богатырь обернулся. С минуту, наверное, высматривал, а потом расплылся в улыбке и радостно воскликнул:

– Вижу! Вижу березку серебряную с золотыми листиками!

Влад удивленно на Ягу посмотрел, та лишь руками развела – мол, она здесь ни при чем.

– Ну хорошо… – сказал Влад, закашлялся, горло прочистил и выдал сущую нелепицу, вдруг показавшуюся ему забавной: – А раз видишь, то подходи и рви яблочко. Отнесешь его красной девице, скажешь: гостинец от колдуна проклятого, не желал он ей зла никогда, прощения просит, коли обидел, пусть не поминает лихом. Возьмет его Забава, надкусит и вмиг исцелится.

Хотел богатырь ответить, но внезапно замер, рот раскрыв, прошептал лишь:

– Да как же так! Не родит береза яблок. Издеваешься?!

– Все родит. Коли с чистым сердцем просишь и с совестью.

В тот же миг расцвел на ветке светло-розовый бутон, а потом и плод возник – крупный, яркий и сочный. Богатырь к деревцу подошел, сорвал яблочко наливное волшебное, в платочек завернул и за пазуху спрятал, лишь после повернулся к Владу, но посмотрел не по-доброму, а зло и подозрительно прищурившись.

– А не ты ли тот самый черный колдун и есть? – молвил он вместо слов благодарности.

Влад вздохнул и признался:

– Я.

Выхватил богатырь лук, наложил стрелу на тетиву и выстрелил без предупреждения.

Влад не шелохнулся, видел, что летит она мимо, но внезапно будто кто-то ее придержал и точно в грудь ему направил. Яга его в сторону дернула, но не успела. Вскрикнул Влад не столько от боли, сколько от удивления: острие в плечо впилось.

Тотчас, словно из-под земли, возникли на дворе коряги живые и взяли богатыря под руки, лук из пальцев вышибив.

– Нет… – прошептал Влад, хоть и подозревал, что слуги Яги его не послушают. Однако те застыли на месте, шевеля листиками и вперившись в него темными дуплами глаз. – Не убивайте его и ничего плохого не делайте!

– Да ты с ума сошел?! – зашипела Яга.

– Проводите молодца в стольный Киев-град и проследите, чтобы все сделал он, как я велел, – приказал Влад, ее не слушая, и с ехидцей в голосе добавил, обращаясь к богатырю: – Теперь точно дойдешь, нигде не заплутаешь. Считай то моим благодеянием за неблагодарность черную.

– Все равно не видать тебе Забавы как собственных ушей, колдун проклятый! – прокричал богатырь, сказанного не осознав. Впрочем, этого и не требовалось: со временем поймет, будет потом совесть успокаивать и только добрые дела вершить, но все равно не отдарится.

– Да я и не хочу, – ответил Влад, на руки Яге валясь и веки прикрывая, с силами собираясь, поскольку сознание терять было ему еще рано. Не Яге же с девчонкой его на лавку тащить? Следовало как-нибудь самому подняться.

Коряги тем временем потащили богатыря к воротам, тот упирался сначала, а потом смирился. Створки деревянные перед ним открылись, выпуская, а там и гать широченная под ноги легла – аккурат четверым рядом пройти можно – пряменько-пряменько, дабы до места добраться скорее.

– Доведут?

– А то нет! – прошипела Яга в самое ухо. – Раз взялся в чужом доме распоряжаться, так и не сомневайся теперь!

– Прости, нянюшка, не мог иначе, – проговорил Влад, кое-как на стену облокотился и поднялся. Яга тотчас к нему прижалась, руку здоровую к себе на плечи закинула, за пояс стиснула хваткой железной и потащила. Он и пытался самостоятельно ноги передвигать, да вскоре сдался.

– Лиходея отпустил! – пеняла ему Яга. – Ишь! Добренький выискался…

– Ты же видела: не попал бы он, воля чужая вмешалась, и я, кажется, знаю чья.

– И я знаю! – заявила Яга. – Моревна, не иначе, за тобой следила, угрозу в тебе видела.

Влад, услышав это, улыбнулся, несмотря на боль, плечо грызущую огнем.

– Вот чего ты лыбишься, а?! – принялась пуще прежнего ругаться Яга. – Веста! А ну, котелок на огонь! Живо!

– Уже, бабушка! – подскочила та, помогла Влада на лавку положить и тряпицы чистые подала кровь унимать.

– Да как же мне не улыбаться, – сказал Влад, – коли сама Моревна меня испугалась настолько, что убить вознамерилась? Значит, чует: могу я Кощея вызволить. К тому же я сильнее нее, раз выжил.

– Пока нет, – сказала Яга, нахмурившись.

– Не было еще ни разу такого, чтобы богатыри русские в колчане держали стрелы с ядовитыми остриями, – молвил Влад.

– Раз смогла змея подколодная стрелу направить, то и опрыскала отравой по дороге, в том не сумлевайся, – заявила Яга и снова прикрикнула: – Веста! Неси мне зелье, на дальней полке в чулане хранившееся, на мухоморах и крыльях летучих мышей настоянное!

– Ох… – проронил Влад.

– Это еще что, – пригрозила Яга. – Только попробуй помереть – донага раздену, в тесто укатаю и в печь посажу, словно чадо недоношенное.

– Мне ж годков-то поболее… – прошептал Влад, окончательно силы теряя.

– А ума далеко не палата! – гаркнула Яга, и это было последним, что он расслышал. Закружилось все перед глазами, тьма подхватила его, укрыла душным плащом и понесла неведомо куда.

…Было холодно и одновременно жарко. В запястья впивался металл, а под ногти – иглы. Правда, последние – не так невыносимо, как могли бы. Скорее, служили напоминанием: они здесь, никуда не делись, вот надоест хозяйке тебя кнутом да хлыстом потчевать, и до них дело дойдет.

По виску сбежала капля, неясно – пота или крови. Дух в застенке стоял тот еще – соленый и тяжелый. Человек незнающий сказал бы – морской, а вот пленник, пыткам подверженный, точно не спутал бы. У крови тоже есть свой неповторимый аромат, но проявляется он, только если вокруг ее много.

– Глаза открой!

Разумеется, приказ, но произнесен настолько нежным и красивым переливчатым голосом… Поначалу кажется просьбой, несмотря на жесткость интонаций. Хозяйка не шутит. Моревна ненавидит. Более того, она придумала наконец, каким образом раз и навсегда покончить с давним врагом. Пусть нельзя убить окончательно, изничтожить саму жизнь в его теле, можно пойти по другому пути: погасить разум. А чем, как не болью, лучше всего добиться этого?

На варварском западе, в местечке одной веры с Царьградом, тоже любили пытать пленников. Палачи ценились там на вес золота. Особенно те, которые могли очень долго сохранять мученика в сознании.

«Вот бы отправить к ним Моревну, хотя… нет, пожалуй, не стоит, – подумалось ему. – Пусть у них народец по большому счету и гниловатый – достаточно за деяниями их прежних богов понаблюдать, чтобы понять это, одно блядство верховного царя-громовержца чего стоит, – но все равно не дело».

– Немедленно! – потребовала Моревна. – И не притворяйся, будто не слышишь. Я пока уши тебе не резала!

Одновременно со словами огонь опалил правую сторону лица: бровь и скулу. Теплое и липкое потекло по щеке, а он открыл глаза. Темно-серые, помутневшие от боли, но все равно пронзительные, с прячущимися где-то в самой глубине синими искрами.

Не осталось у него чар; нет сил, чтобы оковы скинуть. Душит его жажда, а сердце в груди плачет и пропускает удар за ударом. Тело стонет, усыхает и дряхлеет. Скоро совсем ничего не останется от прежнего. Пройдут очередные семь лет, семь месяцев и семь часов, явится сюда кто-нибудь в отсутствие хозяйки и… увидит скелет, кожей обтянутый, на цепях висящий. Только неважно все это. В сравнении с бездной позади и впереди – безразлично. Даже смешно, пожалуй: мало ли боли он уже испытал? И сколько еще испытает…

А хозяйка хороша. Куда уж там незабвенной царевне-Лебедь с ее месяцем под косой да звездой во лбу, величавостью и прочим. Нет и не может быть краше Моревны, прекрасной королевны. Кто взглянет на нее, тому свет белый не мил станет – по крайней мере, кощуны так сказывают. А многочисленное дурачье и радо подтверждать, но только не Кощей. Дурачье в слова не вслушивается, бредни свои в былины слагает, а сути не видит. Белый свет не мил, Явь то бишь, потому что прекрасная королевишна несет смерть и ничего более.

Кощей то знает и скрывать не собирается. Оттого, должно быть, и бесится душа-девица, и сжимает плеть ядовитую, а сама раскраснелась, истрепалась от работы, большого приложения сил требующей.

Мало в полон взять и в цепи заковать – это пусть и сложно, но вполне удастся, коли желание сильное имеется. Однако замучить чародея, сравнимого по могуществу с самими богами, не так уж и просто. И волшбу в ход пускать нужно, и силы телесные вкупе с душевными.

Губы сами растянулись в кривой ухмылке. Плевать, что нижняя тотчас же лопнула и побежал кровавый ручеек по подбородку.

– Хлипким каким-то последний удар показался. Чай, устала ты, милая? – произнес он, отмечая яростный взгляд и тень, прошедшую по лицу и исказившую прекрасные, правильные и благородные черты. Ох и скоро же настигнет расплата за эти слова. Впрочем, измываться и мучить всячески Моревна не устанет еще долго.

На этот раз плеть по ребрам прошлась, разорвав рубаху и окончательно превратив ее в обноски. До того она в основном со спины страдала, на которой кнут резвился.

Беседовал как-то Кощей с одним философом. Тот утверждал, будто голышом женщины себя чувствуют гораздо увереннее, чем мужчины. Потому они и обнажаются охотнее, при первом же удобном случае выставляя на обозрение ноги и груди. Наверное, прав был в своем роде. Не просто же так Моревна явилась не в сарафане и не в мужской одеже, а в чем-то странном и удивительном. Грудей не скрывала, как и живота, низ которого прикрывал лишь незначительный отрезок беленой ткани, хорошо если до середины бедер достающий. Тонкую талию подчеркивал широкий пояс, сделанный из металлических пластин, на нем висели золотые ножны чудной работы с кривым кинжалом из черного камня. На противоположном боку земного яблока такими приносили жертвы.

Кощею все равно было, пусть его хоть донага разденут и в позе срамной прикуют: когда по живому режут, уж точно становится не до нарядов и собственного вида. Если тревожился он и стеснялся, то лишь глупейшего, странного и неправильного предположения, которое никак не мог отогнать: снова птица его вольная все по-своему решит и выручать его кинется. Упорства не занимать сыну князя человеческого, да еще и оборотню пернатому. Только не хотел Кощей, чтобы Влад сюда входил и его таким – страшным, окровавленным, обезображенным – видел. Очень уж он боялся взгляда жалостливого, потрясенного и брезгливого. От кого угодно стерпел бы, но не от него.

Моревна, наградив его еще тремя ударами, пот со лба утерла и отошла к роднику, журчавшему в углу темницы, вырывавшемуся прямо из стены, стекавшему в чашу малахитовую и обратно же в стену уходившему. Пусть Кощей и не показывал вида, доводил его родник этот едва ли не до исступления.

Взяла Моревна чашу деревянную, плавающую в воде, к струе поднесла и наполнила, а потом пила долго, явно наслаждаясь прохладой и исподволь кидая на него взгляды. Кощей тоже смотрел на нее, не мог отвернуться и лишь губы кривил, пытаясь убедить себя, будто не испытывает жажды. Душно в застенке, будто в пустыне персидской в самый жаркий и знойный полдень. Даже джинны, бесы пустынные, в солнцепек не высовываются, предпочитая под землей сидеть или в тенечке.

– Неужто соблазнить меня хочешь? – спросил Кощей и ухмыльнулся. – Впрочем, подобное мы с тобой уже проходили. Как же там было в той весточке, твоим холуем-порождением подсунутой? Объединить силы и править совместно царством Навским и Явью?

Моревна отставила чашу, подошла к нему, за подбородок ухватила, длинными ногтями в кожу впившись и внимательно в глаза заглядывая.

– Знаю я, отчего ты настолько безрассудно смел, – прошептала она прямо в губы, разбитые и окровавленные.

– Я всегда такой, – произнес Кощей, потянувшись вперед, насколько позволяли оковы, почти касаясь уст ее сахарных поцелуем, но все же останавливаясь в непосредственной от них близости.

Юркий острый язычок провел по его губам, кровь слизывая. Моревна победно улыбнулась и отстранилась.

– Сладко, горько, солоно… – произнесла она. – Любый мой, ненавистный мой…

Кощей фыркнул, голову чуть назад запрокинув и к плечу склонив, поглядел на нее свысока и презрительно.

– Холодный ты… бесчувственный, – упрекнула Моревна, – любить неспособный. А ведь попытайся ты хотя бы, жили бы мы душа в душу.

– Это очень спорное утверждение, – заметил Кощей.

– Какое именно?

– Любое, – фыркнул он.

– В таком случае тебе будет интересно узнать о своем просчете.

– Да ладно! – рассмеялся Кощей. Пусть и невесело, каркающим и почти безумным, но смехом. То, как стиснули белые пальцы рукоять деревянную плети гибкой, дорогого стоило. По безупречно прекрасному лицу прошла тень злобы. – Никогда Навь не покорится тебе, покуда я жив. А я… – Кощей перевел дух, а то голос внезапно осипнуть вознамерился, – бессмертный.

– Но не вечный и не неуязвимый!

Кощей вздрогнул, но тотчас взял себя в руки, а волю – в кулак и молвил:

– Смешно, как ты иной раз понятиями играешь. И у кого научилась?.. Так вот, даже если уморишь ты меня совсем, лишусь я не только сил, но и разума, все равно не видать тебе ни царства моего, ни границ, ни могущества.

– С правянами связался, змей… – прошептала Моревна. – Ну ничего. Скоро на них управу найдут свои же – русичи. Слышал небось какая напасть на вас идет? Конец силе, а пришлые проповеднички, понимаешь ли, предпочитают души очищать мучительными страданиями. Мое время грядет, Кощей. Ох и развернусь я в Яви, всех под крылами своими соберу и укрою!

– Неправда, – на удивление спокойно произнес Кощей. – Что бы ни являлось на Русь с востока ли, с запада ли, с севера или с юга – наша то земля, ею и будет. Годы пройдут, века, тысячелетия, сорок сороков минет, а русичи так собой и останутся. Кровь – не водица, а уж искры в ней божественные тем паче убить невозможно.

– Вот я и проверю. Начну с очей твоих проклятых! – прошипела Моревна, сорвала с пояса кинжал, обнажила и острием к глазу Кощея поднесла, совсем чуть до него не достав.

Сердце глупое куда-то в пятки упало. Зажмуриться захотелось просто нестерпимо, но помогли оковы, в запястья впившиеся, – боль пересилила страх. Заставил себя Кощей не на сталь острую смотреть, а в глаза Моревны – глубокие, красивые, чистые, словно небо весеннее. Все же, как бы ни измывалась она над ним – не уродовала. То ли понимала всю бесполезность этого, ведь при возвращении сил и облик в норму придет, то ли жалела, а может, питала какое-то извращенное удовольствие от созерцания его лица.

– Начни, краса-девица, коли хочешь, – сказал Кощей. – Если сама не способна решиться, то я тебе помогу.

Тотчас отстранила она руку и ударила кинжалом в грудь. По самую рукоять клинок вошел, меж ребер проскочил и пронзил сердце. Из горла хрип вырвался, а потом и сиплый смех.

Жуткое то, должно быть, оказалось зрелище: окровавленный пленник в кандалах с кинжалом в груди, хохочущий навзрыд и отплевывающий кровь. Ненадолго хватило Моревны, выдернула она кинжал, снова на пояс в ножны повесила и поморщилась.

– Ничего, – прошипела она, – посмейся, пока можешь. Ты ведь не знаешь, что слуга твой, из людей взращенный, шел сюда тебя выручать, да сам по дороге помер, стрелой пронзенный.

Смех действительно пропал, а ледяная игла вошла в душу, но голос не дрогнул, когда Кощей сказал:

– Ошиблась ты, сердечная. Нет у меня слуг из числа людей, их и не было-то никогда.

– Ужели так, Кощей? – усмехнулась Моревна. – А жрецы в одеждах черных с черепами из темной стали кто таковы? Не волхвы ли чернобожьи?

– Волхвов много всяких и разных, служат богам не все, и тебе о том известно.

– Тогда его смерть для меня еще приятнее. А то ишь чего люди удумали: Кощея Бессмертного из полона выручать.

Знал он единственного человека, достаточно безумного для такого. С одной стороны, не верил, с другой – наоборот. От тревоги кровь быстрее потекла, из ран вырываясь, а дыхание перехватило совсем: ни вздохнуть, ни выдохнуть не выходило.

– Неужто проняло?! – воскликнула Моревна, не скрывая радости. – Может, описать тебе его? А то вдруг сомневаешься.

– Не трудись, – вымолвил Кощей каким-то чудом. Ведь не может же никто говорить, весь воздух из легких вычерпав.

– А мне нетрудно, яхонтовый мой, – заявила Моревна. – Молодец этот совсем на обычного русича не похож. Видать, близость к тебе свою роль сыграла. Хоть и красив, но странен. Волос черен у него, будто ночь или… вороново крыло. Да, пожалуй, такое сравнение вернее, – и, насладившись выражением его лица, воскликнула: – Что ж ты, Кощеюшка, вздрогнул так и побледнел? Негоже тебе человечность проявлять, не к лицу.

– Не тебе о том судить…

– Ну, не мне так не мне, – покладисто ответила Моревна. – Я даже спорить с этим не буду. А стать у птицы твоей не богатырская, но и не хилая совсем. Высок, строен, глянет – дух захватит, силен, ох, силен. Пожалуй, я даже могу тебя понять. Лишаться такого обидно: многое сумел бы обученный правильно. Жаль, не судьба.

Хотел Кощей ей ответить, да только вдруг холодно ему стало так, словно из застенков душных переместился он в край снегов вечных, в самую лютую бурю. Перед глазами все закружилось-завертелось, а затем исчезло, будто и не было.

– …Ну наконец-то, – проронил над ним чей-то родной и с детства знакомый голос. – Я уж боялась, не выхожу. Открой глаза, сокол мой ясный.