Жаба квакнула, глазами похлопала, плечами пожала и вытащила откуда-то из воды стрелу, молвив звонким девичьим голосом:

– Не ты ль Иван-царевич будешь?

– Не я, – ответил ей Влад, вздрогнув от неожиданности.

– Жаль, – вздохнула жаба. – Ты красивый, только странный какой-то.

– Чем это?

– Не от мира сего.

Здесь уже лиса подскочила, рыжим хвостом перед лицом махнула, словно огнем опалила. Влад заморгал, головой помотал – глядь, а жаба куда-то делась. Видно, в воду прыгнула.

– Ты чего это, Ворон, не в свою сказку лезешь? – молвила лиса возмущенно.

– Да я и не думал… – признался Влад.

– Такие вещи чуять надобно, – фыркнула она.

Кощей говорил так же, когда узнал, как Влад миновал порог совершеннолетия. Легко сказать: чуять должен. А если нюх отбит начисто?

– А почему ты кличешь меня Вороном? – спросил он. – У меня вообще-то имя имеется.

– Истинного твоего имени мне знать не положено, да и никому больше, кроме тех, кому сам по доброй воле назовешься, – сказала она наставительно.

– Я не о нем.

– Имя твое человечье не сдалось мне ни за каким лядом, как, к слову, и всем нашим, с кем рано или поздно познакомишься и дела иметь станешь. Суть же твоя птичья, воронья, потому и звать тебя все Вороном будут, – и, вновь махнув хвостом, добавила: – А уважительно – Вороном Вороновичем. Привыкай.

– Я не Воронович, – снова заспорил Влад.

Лиса скривилась совсем по-человечески, рыжие глазища к небосводу обратив.

– Ладно, – смирился Влад. – Я вовсе и не против.

– А раз так, то пошли. Чего встал? Аль невесту сыскать вознамерился? Здесь невест полно болото, и каждая третья – Василиса то Премудрая, то Прекрасная. Тебе какую надобно?

– Никакую, – фыркнул Влад. – Мне лучше сразу Кощея.

Лиса звонко расхохоталась, ничего на это не ответив.

– Постой, – попросил Влад, когда она снова вперед вырвалась, – ты сказала, каждая третья?

Лиса обернулась, кивнула, хитро прищурившись.

– А остальные?

– Лягухи обычные и кровожадные. Первых на каждом болоте пруд пруди, а вот вторым лучше бы не попадаться: очень уж человечинкой лакомиться любят.

Влад передернул плечами, обвел взглядом болото – показалось, на каждой кочке по лягушке сидит и у трети из них глаза алым светятся.

– Пойдем отсюда, пока не стемнело, – буркнул он.

– Так и я о том же, – фыркнула лиса. – Пойдем.

Только снова не удалось им далеко уйти. На этот раз гать перед глазами растроилась, и прямо перед Владом каменюка серая вылезла. Засветились на ней письмена, по всем сказкам знакомые: «Направо пойдешь – коня потеряешь, себя спасешь. Налево пойдешь – себя потеряешь, коня спасешь. Прямо пойдешь – и себя, и коня погубишь».

– Откуда у меня конь?.. – удивился Влад.

– Как посмотрю, совсем тебе плохо, – повздыхала лиса.

– Ты не тревожься, дойду, никуда не денусь, – заверил ее Влад. Говорил сквозь зубы и дышал через раз, поскольку жижа болотная, мороковая, дошла аж до пояса, холодной была, что зуб на зуб не попадал, и смердела, будто яма с нечистотами. – Ох…

– Вот это как раз и сомнительно, – ответила лиса. – Ты, если совсем невмоготу будет, оборачивайся и взлетай. Доберешься до своего Кощея уж как-нибудь. Ему все равно спешить некуда – чай, бессмертный.

– Нет уж! – рассердился Влад. Может, и был Кощей бессмертным, но то вовсе не значило, будто в беде его оставлять можно. Влад не согласился бы медлить и один лишний день.

Не иначе как из-за его злости морок тотчас рассеялся, гать в ступни ударила так, что он чуть не упал. Пошли они дальше.

– Упрямец, – проворчала лиса. – А если ты сгинешь из-за спешки своей или с ума сойдешь, что еще хуже?

– Почему хуже?

– Ну а как же? Коли погибнешь, дух твой в Навь угодит, попозже родишься ты заново в Яви и, раз уж многое в этой жизни узнал и силу обрел, вскоре вспомнишь себя нынешнего. А если повезет, Кощей сам выберется – не впервой, чай, – окропит тебя живой водой, и станешь ты, как и прежде, живехонек. Но если разума лишишься – самого себя забудешь, и никакая живая водица тебе уже не поможет. Между прочим, сумасшествие – единственный страх, присущий бессмертным, и не просто так, скажу тебе честно.

– Не слышал я ни про одного бога, сошедшего с ума, – признался Влад.

– Потому как глупый и маленький. Знаешь с гулькин нос и дальше своего терема не заглядывал. Вот, к примеру, в пустынях персидских джинны обитают, так эти точно себя давно уже забыли, не могут ничего придумать сами, поскольку не знают, чего желают и к чему стремятся, вот и лезут чужие чаянья исполнять и тем самым губят людей посильнее иудейского Сатаны.

– Который тоже не в своем уме? – многое Влад про него слышал: вера у византийцев была с иудеями общей, хоть и поклонялись вроде бы разным богам.

– Нет, с этим все сложнее. У иудеев не поделили власть два верховных демона, вот и бьются. Причем, если посмотреть внимательно, неизвестно, кто из них хуже: тот, что небо избрал, иль тот, который под землю ушел. Сам подумай: какой же нормальный бог станет у отца требовать принести в жертву единственного сына, дабы любовь свою доказать?

– Действительно, – согласился Влад. – Наши боги в сердце заглядывают и сразу все видят, им никаких доказательств не надобно.

– Потому как боги, – заметила лиса, – а вот демоны и прочие бесы в душах и сердцах читать не умеют, люди выше их во всех отношениях. И коли сила воли у них крепкая, любого искусителя в бараний рог согнут. Оттого и существуют вера и религия – чаще в отдельности друг от друга, чем вместе. И чем ритуалы сложнее, тем сильнее уверенность в том, что молятся люди именно демонью коварному.

«А ведь действительно, – подумал Влад. – Наши боги никогда не требовали ни храмов, ни служб особых. Это в Царьграде от церквей не продохнуть, а у нас выйди на утренней зорьке рассвет встречать, и вот он – Сварог. Говори сколь хочешь и о чем пожелаешь напрямую, без жрецов и служителей».

– И чего б еще рассказать? – вздохнула лиса.

– Как Кощея освободить? – предложил Влад, хотя и знал, что не допросится.

Лиса лишь головой покачала:

– То тебе решать, никому другому.

– Где царство Моревны сыскать? – спросил Влад. – Кощея я и сам освобожу как-нибудь.

– И в лапах вороновых унесешь? – рассмеялась лиса. – Дураком не будь – чай, не Ивашка все-таки. Тебе бы пару товарищей, да только кто ж согласится человеку помочь, ежели не довлеет над ним воля царя Нави?

– Можно подумать, все те Иваны, которые до острова Буяна доходили и иглу ломали, выполняли его повеление, – усомнился Влад.

Лиса снова закатила глаза к небу, хвостом и головой качнула, проворчав:

– А еще говорят, ворон – птица мудрая.

– Я пока только слеток. Ну и?

– Ты же Кощея в деле видел, – упрекнула лиса. – Скажи, стал бы он гостя непрошеного терпеть? Прискакал на коне, пару раз рубанул мечом – и русского духа не осталось бы.

Влад головой покачал, задумавшись. А ведь верно. Никогда Кощей от поединков не бегал, а в сказках про дуб, сундук, зайца, утку, яйцо и иглу даже не показывался. Все как-то само собой происходило, и звери лесные Ивану помогали, хотя жили на землях навских и царя своего уважали-берегли.

– Но зачем тогда?!

– Чудак ты, человек, – ответила лиса. – У наших о том любому птенцу известно, а ты удивляешься, хотя и сам мог бы собственным умом дойти. Навь и Явь миры различные, али как?

– Разумеется. Миров у нас три, и создают они единое целое – яйцо, а вместо желтка у него яблоко – Правь, Явь и Навь. Плавает оно в водах моря-океана безбрежного.

– Весна тогда в северных землях наступает, когда Зима умирает, – заявила лиса.

Влад аж остановился.

– Ты что же… хочешь сказать… – его аж передернуло. – Кощей в жертву себя приносит?

– Хочешь другое объясненьице? Дам, я не жадная, – повела хвостом лиса. – Как думаешь, почему правяне запросто в Явь и Навь не ходят, лишь в особенные дни появляются или по нужде?

– Неохота?

– Пфф… – фыркнула лиса. – А из людей лишь избранные в Навь и Явь шастают почему? И из всех многочисленными налетами-походами на Русь знаменит только Кощей?

– Но есть же существа, которые на несколько миров жить могут? Те же медведи, волки, лисы и зайцы, о птицах и говорить нечего. Грибы тоже до беседы охочи, особенно когда в лукошко идти не желают. А кроме них – русалки, домовые, сенные, банники, полевые, ненастники, мавки, лешие и остальное превеликое множество.

– Ты, например, – усмехнулась лиса. – Правда, ты – птица особая, разумом, силой и волей обладающая, во все миры летать способная, а то и за их границы. Наши твоего рождения все ждали и не могли дождаться. Что же иных мироходцев касается, то они либо нечисть, либо зверье, либо ученичье колдунское да ведьмовское. Кое-что умеем, знаем, можем, но силы почти нет. Люди к богам стоят ближе всех, но и они… так себе. Очень большая редкость, когда человек собственный дар в истинное благо оборачивает, а не старается ради себя и сиюминутных удовольствий или в помощь роду и общине.

– Разве так уж одно благо от другого отличается? – спросил Влад слегка обиженно.

– Частенько не совпадает, – отвечала лиса. – Вот, скажем, отыщет Иван-царевич шапку-невидимку, раскроет заговор против отца-батюшки, затеваемый ворогами его из числа бояр. Благо это?

Влад кивнул и добавил:

– И для страны, и для народа, и для самого царского рода.

– Так-то оно так. Ворог главный спал и видел, чтобы царевича на своей племяннице женить, а не на царевне заморской. Его планы Иван тоже походя порушил. Благо?

– Ну, наверное, – ответил Влад уже не так уверенно, – если царевичу заморская красавица больше по сердцу пришлась. А коли нет, то никто ему не мешал другую предпочесть.

– Не смыслишь ты в политике, – упрекнула ли-са. – Ну да не о том речь. В общем, разоблачили заговор. Царь-батюшка остался править, всех злыдней наказал, а вскоре свихнулся на старости лет, собственного старшего сына убил и сам скончался. Сын следующий, Федор, умом невелик был, тоже долго не проправил, остался самый младший, отрок Дмитрий, так его и убили по-тихому. А на трон вообще Соловей-разбойник влез. Ну и что? Благо?

– Нет. А сам Иван?

– Так он же в Нави побывал, невесту добыл, ему Явь больше не мила стала. Год-два, десяток пролетело, и решили летописцы лживые отписать, будто умер он еще во младенчестве, дабы не смущать народ ненужной надеждой на его возвращение. Так-то.

Задумался Влад надолго, шел, ничего вокруг не замечая. Но то и хорошо: отступили мороки, а может, он сам их от себя отогнал, когда думать взялся, а не на болото глазеть.

– Откуда человеку знать, как быть должно?.. – прошептал он.

– Оттого и прячет Навь свои диковины от людей обычных. Вы ведь сердца свои не слушаете, лишь выгодой одной все измеряете: для себя, рода, государства. Только жизнь многогранна и множество оттенков имеет. То, что злом казалось, добром вывернуться способно, а добро – привести к паскудству и низости. Ключ ко всему – в груди бьется, но ведь даже ты пользоваться им не умеешь. Зачем идешь Кощея освобождать?

– Для себя, – ответил Влад не задумываясь. – Поскольку хочу учиться у него. Все равно мне, к чему это приведет – к добру, к худу ли. А кроме того знаю, что никто не должен в полоне томиться, страдания принимая. Даже будь Кощей злыднем распоследним, все равно я пошел бы его выручать, а он не злодей.

– Ладно уж, иди, человечек, – вздохнула лиса, – раз тверд ты в своей уверенности.

И показалось Владу, что вовсе не кикиморы его морочили, а сама проводница так вела, дабы испытать. Болото вдруг преобразилось, стало почти обычным и совершенно не страшным: птицы запели, лягушки заквакали.

– А ведь непроста ты, лисичка-сестричка, – заметил Влад.

– Непроста, – отвечала та. – Да у нас, здешних, простых и не водится.

– А я-то все ждал третьего испытания, – признался Влад. – И не сообразил, будто разговоры с тобой задушевные то и есть.

– Это второе только, – фыркнула лиса. – Третье будет, когда до избушки на курьих ножках дойдем, а то и раньше: мало ли, болотника встретим, примется он пытать тебя загадками.

– Не думаю, – ответил Влад уверенно. – Хоть и говорила ты мне слова всякие, пусть и видел я многое, а чувство времени у меня птичье, а не человеческое. Давно идем, а ни сумерек, ни ночи не наступает. Не бывает болотников над безвременьем.

– Угадал, птица вещая, – фыркнула лиса. – Да только не мы одни здесь ходим-гуляем, – и кивнула головой в сторону.

Поглядел Влад туда и нахмурился. Туман над водой стелился, но неплотный, а в нем стоял конь-красавец: черный, словно ночь безлунная, гриву белоснежную в воде купал и провожал их светящимся изумрудным взглядом. На спине у него сидела девица с золотыми волосами и неспешно плела косу.

– Конь Болотный, – пояснила лиса, – и Хельга.

– Не наше имя.

– Так в безвременье всяк вхож, иной раз здесь и боги чужие гуляют, и джинны, и арийцы с гиперборейцами, и скандинавы, я даже раз эллинов привечала. А однажды чудо-юдо повстречала: вроде и человека, а совсем чудного, в одежде, на нашу нисколечко не похожей, зеленой в листьях, с палкой, свинцом пуляющей. Ох и насмеялась я над ним, а затем в стан печенегов вывела.

– Хоть не убили его там? – поинтересовался Влад.

– Нет, конечно. Он мужик не промах оказался, да и я – не злодейка, просто не терплю, когда в меня из лука целятся или еще из чего-нибудь.

Чем-то напоминал Конь Болотный того, на котором Кощей ездил, только взгляд казался более осмысленным, хищным и внимательным. Рука сама потянулась к груди, и Влад не стал препятствовать интуитивному движению, приложил ладонь напротив сердца и поклонился кивком головы. Конь оперся на одну из передних ног, вторую согнул и тоже низко склонил голову.

– Стало быть, ответил, – заметила лиса, когда туман окончательно скрыл его из виду. – Ты теперь, коли заблудишься, всегда его позвать сможешь – вывезет, если не съест.

Влад только фыркнул на ее слова, хотя помощь точно лишней не бывает.

– А Хельга эта…

– Дитя лесника. Там история житейская, ничего особенного и интересного, окромя жениха, в ней нет. Выросла Хельга в чаще леса, вдали от людей, и, как ни настаивал на том родитель, идти в деревню и обзаводиться мужем и хозяйством не желала. Ее и так все устраивало, очень любила она на камне сидеть и волосы расчесывать. Они, как ты видел, знатные, истинное золото. Однако отец не хотел терпеть подобного, за ее спиной сговорился с мельником. Хельга-то красавица из красавиц, тот и без приданого готов был ее взять.

– Неправильно это, – заметил Влад и поморщился. Его, мужчину, и то едва силком не женили, а девицам еще хуже приходилось.

– Знамо дело, – усмехнулась лиса. – Ну да родители отчего-то думают, будто всегда знают, как для чад их лучше. Я так понимаю, поскольку до мыслей и сердец нет им никакого дела, только и желают, чтобы не хуже, чем у других было, и род продолжился. Хельга же не стремилась к супружеству, а детей рожать хотела только от того, к кому душа потянется. В детстве прабабка ей про князя Болотного оборотня сказывала, мол, крадет он красавиц, а поскольку деваться Хельге оказалось некуда, стала она его приманивать. То волосок оборвет и по ручью пустит, то ленту в воду бросит, а уж как она пела – заслушаешься. Отец все предупреждал да хмурился, а она не слушала.

– И Конь явился.

– Конечно! Куда бы делся? Все чин по чину, и даже под человеческой личиной. А она у него такая… – лиса закатила рыжие глазки и головой покачала. – Коли нет в сердце девичьем любви сильной, то нипочем не устоит. Вот и Хельга – тоже. Она, правда, сомневалась некоторое время. Конь по одну сторону ручья стоял и руку протягивал, она – по другую. Все никак решиться не могла, но на беду лесник вернулся, да не один, а с женишком приготовленным. Она, как взглянула, очень уж разозлилась, а посмотрел Конь на соперника и уйти вознамерился. Не знаю уж, вид он просто делал или действительно подумал, будто не судьба. Хельга вмиг через ручей перемахнула. И как только это случилось, подхватил ее Конь и исчез.

– Готов поспорить, в местности, откуда родом Хельга, сказку выдумали о том, как нехорошо не слушаться родителей, – хмыкнул Влад.

– Не без этого, Ворон. Не любят люди ни думать, ни понимать, за выгодой одной гоняться горазды. Потому ты не слишком переживай, когда у князя киевского все получится. Иногда чтобы человек к свободе и правде потянулся, должен он в кандалах походить, прочувствовать, каково оно.

– Ты о вере врагов наших из Царьграда?

– А то ж, – хмыкнула лиса.

– Ох и много же тебе известно, лесная плутовка, – заметил Влад.

– Слухами земля полнится, – отвечала лиса, а затем посмотрела перед собой и сказала: – Пришли.