Маскировочная окраска каракатицы делает ее неотличимой от окружения и фона. Она меняется мгновенно – секундное мерцание на коже, и возникает потусторонний, галлюцинаторный эффект. Каракатица добивается его, расширяя и сужая хроматофоры – крошечные эластичные мешочки пигмента в клетках кожи. Пока неясно, насколько этот процесс намерен и контролируем, но происходит он, видимо, даже в бессознательном состоянии. Питер Годфри-Смит, философ науки и по совместительству аквалангист, плавал как-то в водах Австралии, когда ему попалась спящая каракатица. Она практически не двигалась, но оттенки ее кожи непрерывно менялись.
Может быть, так каракатицам снятся сны? Мне вспомнились сновидения у собак, во время которых они повизгивают и дрыгают лапами. Он [самец каракатицы] почти не двигался, разве что лишь слегка поворачивал сифон и шевелил плавником, зависнув на месте. Он как будто стремился минимизировать физическую активность, и только на коже у него бушевали узоры и краски[182].
Несмотря на усилия этологов и нейробиологов, изучивших сотни видов, в играх животных многое остается загадкой. Но это не единственная загадка. Этологов давно интригует и озадачивает еще один вид поведения – тот, который Годфри-Смит мог наблюдать у каракатицы и который тоже распространен у животных:сновидения. Как мы увидим, игры и сновидения во многом схожи, настолько схожи, что мы даже не исказим смысла внушительных отрывков этой книги, если слово “сновидение” в них будем заменять на “игру”.
Сновидения с трудом поддаются определению, потому что, как и игра, это переживание с неясными границами, занимающее один конец поведенческого спектра, на другом конце которого находится бодрствование, а в промежутке – бесчисленные тонкие градации мечтаний и блужданий ума. Возможно, не стоит удивляться, что, как и игре, сновидению давали множество определений: авторы одного обзора насчитали 20 определений, приведенных в одном и том же журнале за 9 лет[183]. Сновидения трудно изучать, потому что, как и игра, это субъективный опыт, за которым нелегко наблюдать и который сопротивляется методологической строгости, точности и объективности.
Стоит только признать трудности определения и изучения сновидений и отложить их в сторону, как нам остаются сами сновидения, и мы обнаруживаем у них много общего с игрой. Их сходства давно отмечают психологи и когнитивисты. Но один исследователь пошел дальше, сведя эти сходства в довольно строгую систему. Келли Балкли – психолог религии и директор Базы данных сна и сновидений, цифрового архива с поисковиком для научных исследований снов. Балкли считает, что подобие сновидения игре неслучайно: он убежден, что сновидениеи есть игра. Точнее, разновидность игры воображения, которая разворачивается в уме субъекта. Эта идея, которую он называет игровой теорией сновидений, опирается на человеческую психологию и эволюционную биологию. Особенно актуально для нас то, что в ней нашли место идеи Гордона Бургхардта. Лишь с незначительными поправками, говорит Балкли, определение игры Бургхардта может спокойно описывать и сновидения.
Бургхардт говорил, что игра нефункциональна. Так как сновидения напрямую не поощряют никакие виды поведения в состоянии бодрствования, они не могут непосредственно выполнять функции, связанные с выживанием или воспроизводством. Более того, они вообще не могут прямо или немедленно влиять на что-либо за пределами ума спящего. Следовательно, сновидение, как и игра, нефункционально.
Бургхардт говорил, что игра добровольна. Понятие добровольности может подразумевать осознанность, и мы можем думать о всяком добровольном поведении как об осознанном выборе. Во сне животное пребывает без сознания и не выбирает осознанно никаких конкретных переживаний в своих сновидениях. Ряд нейробиологов полагает, что сны – а значит, и порождаемые ими переживания – не более чем продукт случайной генерации импульсов в синапсах[184]. Эта идея напоминает гипотезу избытка энергии, выдвинутую Гербертом Спенсером для объяснения игры. Но даже если это испускание импульсов случайно, оно все равно представляет собой автономное поведение, зарождающееся внутри животного. Пусть это не выбор, но хотя бы напоминает выбор. С другой стороны, если сознание для осуществления выбора не обязательно и бессознательный ум способен выбирать, то сновидения можно назвать добровольными в общепринятом смысле этого слова.
Бургхардт говорил, что игра характеризуется повторяющимися, но не однообразными движениями. Если эти движения суть движения тела, этот критерий, возможно, неприменим к сновидениям. Но если это движения, переживаемые “я” во сне, можно находить их эквиваленты. Ситуации в повторяющихся снах почти всегда воспроизводятся с вариациями. Возьмем общеизвестный кошмар актеров, которым снится, что они оказались на сцене и забыли свой текст. Кошмар повторяется, но каждый раз меняются детали – разные роли, разные спектакли. Или, например, кошмар добросовестного студента – когда он совершенно не готов к итоговому экзамену, да еще и опаздывает на него. Этот сон тоже повторяется, но опять же в каждом варианте меняются детали – разные экзамены в разных аудиториях. В обоих случаях повторяющиеся элементы побуждают “я” во сне к повторяющимся реакциям, но уникальные для каждой итерации детали вынуждают их изменять. Таким образом, сновидение, как и игра, характеризуется повторяющимися, но не одинаковыми движениями.
Бургхардт говорил, что игра возможна лишь тогда, когда субъект сыт, здоров и находится в безопасности. Так как у больного, напуганного или голодного животного сон будет нарушен, его сновидения тоже пострадают. Следовательно, сновидения – по крайней мере, безмятежные – возможны только тогда, когда субъект сыт, здоров и находится в безопасности.
К бургхардтовскому определению игры – поведения, которое нефункционально, добровольно, характеризуется повторяющимися, но не одинаковыми движениями, и реализуемому только тогда, когда животное сыто, здорово и в безопасности, – можно теперь добавить еще одно умозаключение. Если повторяющиеся, но не одинаковые движения совершаются лишь в уме животного, это определение применимо и к сновидениям.
Поскольку ученые не могут просматривать сновидения животных, их нельзя изучать непосредственно. Однако можно наблюдать внешние проявления сновидений – поведение во время сна. Спящая собака может шевелить лапами, словно бежит, и издавать хриплый придушенный лай. Эдвард Томпсон в “Страстях животных” заметил: “Когда впечатления от сновидения приобретают особенно яркий и отчетливый характер, они воздействуют на голос и конечности спящего, самым убедительным и наглядным образом доказывая, что животные действительно видят сны”[185]. Томпсон ссылался на сообщения о поведении лошадей, слонов и нескольких видов птиц, включая аистов, канареек и орлов, во время сна. Дарвин, опираясь на собственные и чужие наблюдения, заключал: “Вероятно, все высшие животные <…> видят очень живые сны и выражают это движениями и звуками”[186]. А Роменс произнес знаменитую фразу: “Я сильно подозреваю, что хорьки видят сны”[187]. Но что именно снится собакам, лошадям, канарейкам и хорькам? Чтобы узнать содержание снов людей, исследователи традиционно полагаются на сообщения самих “подопытных” после пробуждения – практика, непригодная для субъектов, которые не умеют говорить. Но возможно, есть и другие способы.
Человеческие разговоры во сне называютсомнилоквией. Произносимые при этом короткие фразы и обрывки предложений зачастую слишком бессвязны, чтобы служить отчетом о сновидении, но все же могут дать какое-то представление о его характере. Сомнилоквия – интересное поведение, которое тоже можно добавить к постоянно удлиняющемуся списку форм поведения, не уникальных для человека. Особо болтливым видам птиц оно тоже свойственно. Но как, спросите вы, узнать, спит ли птица? Хотя спящая птица сохраняет вертикальное положение, по большей части неподвижное, она покачивает головой и слегка двигает крыльями. Это поведение хорошо известно тем, кто держит дома пернатых: на Ютубе можно найти множество видео с птицами, разговаривающими во сне. (Натуралисты издавна сообщали о птичьей сомнилоквии. Роменс писал о говорящих во сне попугаях.) В наши дни сомнилоквия дает возможность заглянуть в сновидения людей – возможно, когда-нибудь она позволит заглянуть и в птичьи сновидения[188].
В исследованиях сновидений часто используютэлектроэнцефалографию(ЭЭГ) – измерение и запись электрической активности (паттернов нейронной активности) в разных частях человеческого мозга. Одно такое исследование показало, что у спящих паттерны нейронной активности, которые считаются проявлением сновидений, часто тождественны паттернам, встречавшимся при недавнем бодрствовании. Предполагают, что некоторые сны активируют или проигрывают свежие воспоминания. Если это так, то открываются интересные возможности для исследования. Сравнив подобные паттерны, например, у шимпанзе, когда он бодрствует и когда спит, нейробиологи могли бы не только установить факт, что шимпанзе видит сны, но и узнать, о чем они.
Проблема подобных исследований у животных заключается в том, что они по своей природе негуманны и требуют имплантации электродов в мозг. Любая система для ЭЭГ свободно передвигающихся животных требует инвазивного вмешательства. Но в случае с классом моллюсков, куда входят осьминоги, кальмары и каракатицы, исследования сновидений возможны и без такого вмешательства: их нейронную активность мы просто видим. Как отмечалось в одной статье 2001 года, “узоры на теле, демонстрируемые осьминогами, могут отображать закономерности, связанные с той или иной активностью при бодрствовании”[189]. Расцветка бодрствующего осьминога при спаривании, вероятно, будет отличаться от его же расцветки при добывании пищи, но походить на расцветку во время сновидения о спаривании. Осьминогов (и каракатиц) можно было бы читать как открытую книгу – если бы мы только понимали ее язык.
Если сновидения, как полагал Балкли, род игры, то сны и игры могут давать одни и те же адаптивные преимущества. Прежде чем обсудить эту тему, было бы разумно вкратце рассмотреть поведение, которое делает сновидения возможными.
Так как животные видят сны, только когда спят, многие нейробиологи полагают, что сон – необходимое условие для сновидений. Эволюционные биологи подозревают, что сон возник в ходе эволюции первым, а сновидения стали его побочным поведенческим продуктом. По поводу адаптивных преимуществ сна нет единого мнения, но предполагают, что они существуют – по тем же причинам, что и у игры. Одна из них заключается в том, что это поведение распространено у самых разных таксонов, а значит, естественный отбор должен считать его разумной инвестицией. Другая – в его заметных недостатках. У многих животных и точно у большинства млекопитающих во время сна глаза закрыты, мышцы расслаблены, нервная система сравнительно неактивна, а сознание отключено. Спящее животное неспособно к действиям, необходимым для выживания, и к тому же уязвимо для хищников.
Эволюционные биологи рассуждают так: естественный отбор не способствовал бы появлению сна у столь многих видов, если бы его недостатки не уравновешивались не менее значительными преимуществами. На роль таких преимуществ выдвигали поддержание стабильной температуры мозга, обработку воспоминаний, стимуляцию развития мозга и много чего еще. Сон животных удивительно разнообразен как по продолжительности (лошади спят всего 3 часа в сутки, а северные дурукули – больше 17), так и по участию разных частей мозга (самки фрегатов способны спать на лету – у них одно полушарие спит, а другое бодрствует). Как отмечают Спинка и его коллеги, “ни одна гипотеза не объясняет полностью многообразие проявлений сна у разных таксономических групп”[190]. Их собственная гипотеза частично объясняет его – если не у всех животных, то по крайней мере у млекопитающих и птиц.
У большинства птиц и млекопитающих чередуются две фазы сна. Одна из них – это быстрый сон. Он характеризуется нерегулярным дыханием и сердцебиением, периодическими подергиваниями мышц, сниженным мышечным тонусом, повышенной температурой мозга и (почему он и называется быстрым) быстрыми движениями глаз под сомкнутыми веками. Другая – медленный сон, при котором температура мозга снижена, а дыхание и сердцебиение медленнее и регулярнее, чем при бодрствовании. Коллектив Спинки предполагает, что, когда впервые появились две фазы сна, они давали специфическое адаптивное преимущество: возможно, это было поддержание нужной температуры мозга, или обработка воспоминаний, или стимуляция развития мозга. Каково бы оно ни было, Спинка с коллегами убежден в его весомости, коль скоро сон до сих пор существует. Более того, сон обрел разнообразие. Диапазон типов сна, которые встречаются у современных животных – включая лошадей, северных дурукули и фрегатов, – свидетельствует о том, что с момента возникновения первого адаптивного преимущества у сна появилось множество других.
Млекопитающие и птицы – не единственные спящие животные. Большинство животных переживает состояние, которое консенсусное мнение нейробиологов определяет как сон. Рептилии, рыбы и даже насекомые демонстрируют признаки сна: “неподвижность, специфическую позу спящего [и] снижение восприимчивости”[191] вкупе с пониженной активностью мозга на ЭЭ-грамме. Хотя фазы быстрого и медленного сна переживают, похоже, только млекопитающие и птицы, нейробиологи обнаружили их возможные аналоги – два состояния сна – у некоторых рептилий и рыб. Однако спят не только позвоночные: судя по всему, это делают плодовые мушки, медоносные пчелы, раки и, что поразительнее всего, медузы. Последний случай особенно удивителен, так как сон контролируется центральной нервной системой, а у медуз ее нет. Но все же у них есть нейроны, и медузы, возможно, спят, потому что их нейроны переживают циклические периоды пониженной активности. Если у сонного царства есть внешние границы, трудно определить, где они пролегают. Даже у растений есть циркадные ритмы.
Широкий спектр форм сна, развившихся с момента его появления, предполагает столь же широкий спектр адаптивных преимуществ. Одним из них – у животных с достаточно сложным мозгом – могут быть сновидения[192]. Сновидения, как отмечено в определении Балкли, напрямую не помогают животному выживать или размножаться. Подобно игре и сну, они откровенно невыгодны: в лучшем случае это неблагоразумная трата времени и энергии, в худшем – непосредственная опасность. И все же раз многие животные видят сны, эволюционные биологи настойчиво ищут их адаптивные преимущества, выдвигая множество догадок. Так как легче всего изучать человеческие сновидения, им и посвящено большинство исследований.
Одна из самых признаваемых в наше время концепций –теория моделирования опасности (угроз), выдвинутая в 2000 году финским нейроученым Антти Ревонсуо[193]. Она напоминает гипотезу Грооса (“игра как тренировка”) и ее вариации, постулируя, что адаптивное преимущество снов с пугающими элементами – например, со сценами нападения на нас или преследования – состоит в имитации возможных угроз из реальной жизни и в тренировке когнитивных механизмов для их улавливания и избегания.
Другая концепция сновидений –теория социального моделирования, объясняющая некоторые сновидения как “иммерсивную пространственно-временную имитацию”. Или, выражаясь словами одной статьи, “имитацию человеческой социальной реальности, моделирующую социальные навыки, связи, взаимодействия и сети отношений, в которые мы вступаем при бодрствовании”[194]. Это тоже звучит знакомо, но в приложении к игре, так как напоминает гипотезу укрепления социальных связей с ее вариациями, гласящую, что игра способствует росту социальной компетентности, умению договариваться, навыкам социальной оценки и манипуляции.
Поскольку игровая теория сновидений, предложенная Балкли, раскрывает адаптивные преимущества снов, связанных как с угрозами, так и с разными социальными ситуациями, она более универсальна, чем теории моделирования опасности и социального моделирования. Гипотеза подготовки к неожиданному Спинки и его коллег, описывающая адаптивные преимущества игры, может объяснять еще больше. Вспомним: коллектив Спинки полагает, что животным нравятся неожиданности, и если неожиданности им не встречаются, некоторые животные создают их себе сами. Мы, люди, создаем собственные неожиданности в сновидениях. В сновидении мы можем открыть дверь и изумиться тому, что окажется за ней. Дверь и то, что за ней скрывается, создано нами – или, вернее, нашим бессознательным. В подобном сне мы одновременно удивляем и удивляемся.
Вспомним еще: Спинка и его коллеги предположили, что важнейшая особенность игры – аутогандикап. И он, безусловно, есть во многих сновидениях. Сон актера или студента о своей неподготовленности не заканчивается ее осознанием. Напротив, зачастую сновидение с нее только начинается. Оно может продолжаться: во сне нам приходится выйти на сцену или приступить к сдаче экзамена.
Если сны и вправду служат репетицией непредвиденных обстоятельств нашей реальной жизни, возникает вопрос, почему так много сновидений имеет так мало общего с этой самой жизнью. Какова практическая польза от воспроизведения детского воспоминания о месте, куда нам не суждено вернуться, или от встречи с давно умершим человеком? Что мы можем сказать о других снах, не имеющих вообще ничего общего с нашим реальным существованием, прошлым или настоящим? Снах, столь причудливых и столь решительно сюрреалистичных, что невозможно даже представить такой случайности, к которой они могли бы готовить?
Возможно, некоторые сны все же не репетиции. Возможно, они – продукты ума, освобожденного от ограничений реальности и потому способного к свободному исследованию и воображению. В сновидениях, говорит нейроученый Мэттью Уолкер[195], “мы больше не связаны ограничением видеть самые типичные и явные связи между единицами памяти”, и освобожденный таким образом “мозг сильно тяготеет к поискам самых отдаленных, неочевидных связей между блоками информации”[196]. В сновидениях нас тянет к абстракциям, новизне и гиперассоциативности. Мы в них, можно сказать, более игривы.
Эта игривость не пропадает при пробуждении. Испытуемые, разбуженные в фазе быстрого сна (то есть, вероятно, во время сновидения) решают словесные головоломки быстрее, чем в состоянии полного бодрствования, обдумывая их явно меньше и больше полагаясь на интуицию. Как раз при пробуждении Яака Панксеппа осенила догадка, что крысиный “щебет” – это смех. (Кстати, именно Панксепп предположил, что и в игре, и в сновидениях могут работать одни и те же нейронные пути.)[197] Что, если эта мысль зародилась в сновидении? Если так, то ей место в списке бесчисленных примеров бессознательного вдохновения. Полу Маккартни, например, приснилась мелодия Yesterday[198].
А как насчет сновидений и творчества у животных? Есть данные, что один биологический род находит вдохновение в сновидениях почти так же, как басист из Ливерпуля. Зебровые амадины в сновидениях поют. Одно исследование показало, что, когда эти птицы спят, их мозг спонтанно воспроизводит паттерны нейронной активности, свойственные им при дневном пении. Эта находка убедительно свидетельствует о том, что им снится, как они поют. Еще удивительнее, что потом их песни в бодрствующем состоянии звучат более зрело, то есть совершенствуются. Похоже, зебровые амадины не просто поют во сне – они репетируют[199].
Игра предлагает способ обойти и преодолеть не только социальные и культурные ограничения. В сознании игрока она служит средством обойти и преодолеть физические барьеры – ограничения тела, даже пространства и времени. В игре это преодоление частичное, а в сновидениях – полное.
Вероятно, я правильно полагаю, что большинство фанатов профессионального рестлинга в курсе, что перед ними разыгрывается не реальная драка, а спектакль. Когда они поддерживают или освистывают кого-то, они тоже участвуют в этом спектакле, содействуя единодушному притворству. И рестлеры, и болельщики осознают два положения дел – реальное и иллюзорное, – и по ходу матча направляют это осознание с одного на другое. Гроос отмечал, что многие животные способны к подобному поведению и охотно ему предаются. В “Игре животных” он писал: “В таком случае при сознательном игровом притворстве, например, у щенка, который упрашивает, чтобы хозяйка выставила вперед ногу, а затем нападает на нее со всеми признаками ярости, но никогда по-настоящему не кусает, связь между воображаемым «я» и лежащим в его основе реальным «я» сохраняется, несмотря на разделенность сознания”[200].
Благодаря двойственному сознанию играющего животного – как у собаки, понарошку кусающей хозяйку за ногу, – игрок всегда осознает мир за пределами игры. Как птица на веревочке, он не может улететь далеко. Со сновидениями, возможно, дело обстоит иначе. Правда, двойственное сознание там тоже встречается – восознанныхсновидениях, когда человек осознает, что все это ему снится. Верно также, что мир бодрствования может вмешиваться в сны и влиять на них, как в случаях, когда какой-то внешний звук органично вплетается в сновидение, не прерывая его. Но в большинстве снов внешний мир отброшен, веревка перерезана, птица на свободе.
Балкли представляет сновидение как игру, разворачивающуюся в уме и освобожденную от тела, а следовательно, от телесных потребностей и ограничений. Это, безусловно, захватывающее представление. Вероятно, будет полезно перевернуть его или, по примеру обезьян из главы 3, самим встать на голову и – пережив кратковременную дезориентацию, но обретя преимущество нового угла зрения – вновь взглянуть на него. Если сновидение есть бесплотная игра, то, возможно, игра есть воплощенное сновидение. Если в сновидении мы играем без тела, то, возможно, в игре мы используем тело, чтобы видеть сны.
Игра действует в сновидениях, а естественный отбор – в пространстве столь же неосязаемом, в сфере языка. Дарвин отмечал, что слова и грамматические формы борются за существование, языки могут демонстрировать изменчивость, смешение и перекрестное оплодотворение, расширять или сужать свой ареал и вымирать[201]. Эта идея широко распространена, но ее мало исследовали до 2008 года, когда специалисты по эволюционной теории обнаружили, что новые языки возникают во многом подобно организмам – не путем медленных изменений, а внезапными скачками[202]. Итак, мы, кажется, нашли еще одно сходство между игрой и естественным отбором: и то и другое может работать без материальной формы.
В последней главе “Происхождения видов…” Дарвин отмечал, что для нас будет полезно “в каждом произведении природы <…> видеть нечто, имеющее длинную историю”[203]. Игра животных – это произведение природы с долгой историей, вернее, как мы увидим, с несколькими историями. Прослеживая эти истории, мы можем приобрести более масштабное и целостное представление об игре. Пока мы обращались только к трем вопросам Тинбергена по поводу игры: ее возможным адаптивным преимуществам, ее развитию у отдельного животного и необходимым для ее осуществления характеристикам. Пора обратиться к четвертому. Как появилась игра в ходе эволюции?