Как многие ученые, исследующие игры животных, Яак Панксепп был в некотором роде бунтарем. Когда он начинал осваивать профессию на рубеже 1960–1970-х, господствовали два подхода к изучению психических заболеваний. Одним из них была поведенческая нейронаука – исследование физиологических, генетических и связанных с развитием механизмов поведения. Вторым – когнитивная нейронаука, исследование нейронных связей, задействованных в психических процессах, которые обеспечивают когнитивную деятельность. Ни в том, ни в другом подходе не находилось места эмоциям, и в те времена многие нейробиологи считали эмоции предметом, не заслуживающим серьезного изучения.
Панксепп имел основания думать иначе. Еще студентом он работал санитаром в психиатрической клинике, где мог наблюдать за пациентами с психическими заболеваниями, порой совсем тяжелыми. Тогда он начал понимать, как эмоции, особенно неуравновешенные, могут сеять хаос в человеческой жизни. Годы спустя, работая над своей диссертацией по клинической психологии, Панксепп сопоставил подкорковые области грызунов с определенными проявлениями “негативного переживания” – агрессивными действиями. У него крепло убеждение в том, что нейронные сети, которые порождают и канализируют это поведение у человека, древние и восходят, возможно, к тем временам, когда на свете впервые появились млекопитающие. Эмоции, считал он, играют фундаментальную роль в психическом развитии, и нейробиологи делают серьезную ошибку, игнорируя их.
В 1990-х Панксепп работал в Государственном университете Боулинг-Грин, где посвятил немало исследований поиску доказательств своего взгляда, заложив новую научную область, которую он назвалаффективной нейронаукой. В одном из длительных экспериментов Панксепп изучал звуки, которые издают лабораторные крысы и которые он определил как “эмоциональные вокализации в ультразвуковом диапазоне”. Их частота – около 50 килогерц – была намного выше диапазона, различаемого человеческим ухом. Чтобы вместе со студентами услышать эти звуки, Панксепп использовал детектор летучих мышей, аппарат, который преобразует их эхолокационные сигналы в частоты, слышимые человеком. Когда он поместил детектор возле играющих крыс, из динамика раздалось что-то вроде чириканья. Панксепп заподозрил, что эти звуки у крыс означают веселье, а однажды утром его спросонок осенило: так не эквивалент ли это человеческого смеха? Если да, подумал он, то есть способ убедиться в этом. Придя в лабораторию и встретив там своего ассистента, он сказал: “Джефф, давайте пощекочем крыс”[85]. Ради научной строгости они поразмыслили над тем, чтобы использовать механические средства, но сочли такой подход слишком… хм… механическим и воспользовались руками. Особи, которых пощекотали, возвращались за новой порцией щекотки, и “щебет” крысиной колонии усиливался радикально. Панксепп вспоминал: “Звук стоял как на детской площадке”[86]. Эксперимент принес Панксеппу короткую мировую славу “щекотателя крыс”, которая, однако, напомнила о себе после его смерти в 2017-м, прорвавшись в ряд некрологов.
Сам склонный к играм, Панксепп однажды провел неформальный эксперимент. Он пригласил представителей разных демографических групп посмотреть видео с двумя сцепившимися крысами и определить, дерутся они или просто развлекаются игровой борьбой. Одна группа, состоявшая из его коллег-профессоров, аспирантов и студентов-отличников, сочла, что это драка. Бо́льшая часть группы студентов с не столь блестящей успеваемостью ответила, что это игра. Группа детей от четырех до семи лет без колебания назвала это игрой. Дети оказались правы. Что это было – перенос, проекция, ограниченный антропоморфизм? Или серьезные, трудолюбивые профессора и аспиранты просто забыли, как выглядит игра, либо – раз игра крыс так непохожа на человеческую – как онаможет выглядеть?
Крысиные бои напоминают поножовщину в переулке. Участники могут причинить друг другу серьезный вред. Наскакивая друг на друга, они кусают или пытаются укусить противника за зад, бока или даже морду. Они стремятся выиграть схватку, атакуя противника и одновременно защищаясь. Но крысиная игровая борьба больше напоминает подушечный бой. Играющая крыса делает выпады, но она не пытается укусить за зад, бок или морду. Вместо этого она старается дотянуться до загривка без намерения нанести травму: она просто тыкается носом или мягко прикусывает, не повреждая шкуру. Она делает выпады так, чтобы оставаться уязвимой и открытой для игровых бросков партнера. Если она и делает защитные движения, то медленнее. Более того, партнеры часто меняются ролями, переключаясь с нападения на оборону и наоборот.
Игровая борьба крыс следует нестрогому протоколу. Поединок обычно начинается, когда одна из крыс нападает сзади. Другая может применить одну из нескольких стратегий, чтобы защитить загривок. Она может просто убежать или отпрыгнуть. Или принять лежачую защитную позу, опрокинувшись назад или перекатившись на спину. Или сделать защитную стойку: развернуться, стоя на задних лапах, и начать боксировать передними, одновременно толкаясь бедрами – образ, способный очаровать любого ненавистника крыс. Из-за этой защитной стойки атакующая крыса может потерять равновесие и подставить загривок, утратив преимущество и став уязвимой. И вот уже не она тычется носом, а тычут в нее.
Говорить обигровой борьбе применительно к крысам не совсем верно: это упражнение не столько в драках, сколько в сексе. Базовые движения борющихся подростков – тычки носом или покусывание загривка – свойственны и самцу крысы репродуктивного возраста, который подкатывает с любовными намерениями к самке репродуктивного возраста[87]. Так как борющиеся подростки еще не достигли половой зрелости и партнер, в которого тычут мордой, может быть любого пола, это репетиция, причем крайне необходимая. В одном обзорном исследовании отмечено: “Если молодых крыс лишить игры со сверстниками, во взрослом возрасте у них будет плохо с половой жизнью”[88]. И “плохо” в данном случае значит “очень плохо”. Лишенные игры, взрослые самцы крыс могут попытаться вскарабкаться на голову самке.
Поскольку игровая борьба у крысят – это тренировка секса, а следовательно, и размножения, она дает адаптивное преимущество. Это преимущество не может полностью реализоваться, пока крысы не вырастут и не начнут размножаться. Однако такое поведение дает и другие преимущества, причем некоторые из них – сразу.
Ощущая угрозу, животное становится бдительным. Такое поведение само по себе оказывается адаптивным преимуществом и может спасать жизнь. Однако животное под угрозой переживает стресс, и когда опасность снижается или исчезает, стресс может сохраняться и оборачиваться серьезной издержкой: он вредит двигательным функциям и рефлексам[89] и может угрожать здоровью животного в долгосрочной перспективе, потому что энергия, которую направляют к мышцам гормоны стресса, крадется у иммунной системы[90]. Когда стресс не нужен для выживания, у животного есть серьезное основание избавляться от него.
Крысы избавляются от стресса двумя способами. Один из них – социальный груминг: они аккуратно покусывают друг другу шерстку. Второй – игровая борьба. В ряде исследований крысы прекращали игру, когда им предъявляли запах кошки; после его устранения они возобновляли игру, порой даже с большей интенсивностью. Такой “эффект отдачи” указывал на то, что крысы играли не просто из-за возможности делать это, а старались таким способом снять стресс, вызванный кошачьими феромонами.
В 1970–1980-х ученые заинтересовались вопросом о том, как навык игры влияет на когнитивные способности и половое поведение. Самой известной из тех исследователей стала Дороти Эйнон, преподавательница психологии в Лондонском университетском колледже. В 1977-м она и ее коллега Майкл Дж. Морган предположили, что если крысе не давать играть в подростковом возрасте, то в зрелости ей будет труднее социализироваться, чем крысе игравшей. Чтобы проверить гипотезу, нужно было как-то отличить игру от другого поведения, а это было непросто. Крысята переживают целый спектр социальных взаимодействий: исследование собратьев обнюхиванием, взаимный груминг, согревание кучкованием, – и все это, несомненно, помогает им стать социализированными взрослыми. Как Эйнон и Морган могли бы допустить эти взаимодействия, исключив игру? Им пришел в голову находчивый ответ: воспользоваться одной особенностью крысиного поведения. Дело в том, что взрослым самкам присущ весь репертуар социального поведения, но они крайне мало играют. Коллеги спланировали эксперимент, в котором крысятам позволяли контактировать лишь со взрослыми самками. Это обеспечило им подростковый период, нормальный во всех отношениях, кроме одного: в нем не было игры.
Когда лишенные игр особи достигли зрелости и Эйнон с Морганом внедрили их в крысиную колонию, они проявили катастрофическую неспособность к жизни в обществе. Эти крысы не умели считывать чувства и намерения окружающих. Вместо проявления надлежащей покорности в присутствии доминантных самцов они показывали характер, побуждая тех затевать драки. С другой стороны, они слишком остро реагировали на безобидные социальные контакты вроде обнюхивания: ошибочно расценивая их как агрессию, уже сами устраивали драку[91].
Эйнон и Морган показали, что игровая борьба дает крысам еще одно преимущество – “социальную компетентность”. Ее не следует смешивать с “укреплением социальных связей”, чуть более высокой поведенческой планкой, которая, по мнению Линды Шарп, к игре не имеет отношения – по крайней мере, у сурикатов. Социальная компетентность не означает защиты сородичей или установления с ними долгосрочных отношений. Она означает лишь способность уживаться с ними и редко попадать в неприятности. Это сродни тому, когда вы поддерживаете вежливый разговор на скучном званом ужине, а не тому, когда вы вступаетесь за друга, которого обижают.
Похоже, игровая борьба помогает крысам оттачивать и другой социальный навык, одновременно более сложный и специализированный, – искусство разрешать конфликты. Чтобы понять, как крыса может гасить разногласия и трения, вначале нужно разобраться, как они возникают. А для этого нам понадобится узнать кое-что о крысином обществе. Дикие крысы живут колонией, в которой есть охраняющий ее доминантный самец. Если тот не узнает какую-то особь, он рассматривает ее как незваного гостя и атакует. Другие крысы, и самцы, и самки, чтобы их не приняли за чужаков, часто чистят шерсть доминантного самца и время от времени вовлекают его в игровую борьбу, всем этим как бы говоря: “Не беспокойся. Это ж снова я”.
Доминантный самец поддерживает свой социальный статус, иногда не давая другим самцам есть и (реже) не давая им спариваться. Поэтому подчиненный самец в колонии, если он хочет регулярно питаться и время от времени спариваться, проявляет благоразумие и старается сохранить расположение доминантного самца. Для этого он иногда предпринимает игровую атаку на загривок доминантного самца. Когда тот разворачивается и начинает свою игровую контратаку, подчиненный, все еще желающий сохранить его расположение, опрокидывается на спину. Падая или переворачиваясь на спину, он сообщает: “Я не угрожаю твоему доминирующему положению и по-прежнему очень уважаю тебя”. Если доминантный самец удовлетворен, а так обычно и бывает, он переключается на другие интересные дела, а подчиненный перекатывается на лапы и тоже чем-то занимает себя. Доминантный самец подтвердил свое право на власть, подчиненный признал это право, а совместно они осуществили деэскалацию – пресекли конфликт еще до его начала. Кровь не пролилась, и если что и пострадало, то только самооценка подчиненного. В крысиной республике все спокойно.
С возрастом крысы хореография ее игровой борьбы не особенно меняется; меняется скорее техника исполнения. Крысы осваивают и оттачивают игровые движения в подростковом периоде, в возрасте 23–60 дней. Все эти движения напоминают половое поведение и служат тренировкой секса. Когда крысы выходят из подросткового возраста, преобладающим видом схваток у них становятся настоящие драки – травмирующие атаки на бока или морду. Но взрослые животные все же не перестают играть полностью. Их игровая борьба чуть жестче юношеской, укусы сильнее, но это несомненно игра: движения и мишень – загривок – те же самые.
Игровые схватки крыс непродолжительны, зачастую они длятся меньше минуты. Поэтому, чтобы досконально разобраться в происходящем во время этих схваток, Пеллисы снимали их на видео, проигрывали записи на малой скорости и в важные моменты подробнее изучали изображение на паузе. Это был, безусловно, один из самых необычных примеров междисциплинарного подхода в науке, так как они документировали действия крыс с помощью анализа движения Лабана – метода, которым пользуются хореографы для описания человеческих движений[92]. Пеллисы обнаружили, что по мере взросления подопытных крыс их движения становились более энергичными и управляемыми. Кроме того, определенные движения, особенно некоторые из тех, что часто выполнялись в подростковом периоде, озадачивали.
Еще в период питания материнским молоком крысята борются, используя защитную стойку. У нее есть явное преимущество: обороняющаяся крыса оказывается в выгодном положении, чтобы поменяться ролями и совершить наступательные движения. Поэтому Пеллисов удивило, что после перехода в подростковый период крысята куда чаще стали использовать оборонительную позу на спине – перекатываясь брюхом кверху и защищая загривок. Эта позиция – когда все четыре лапы оторваны от земли и наступательное движение невозможно – воплощенная беспомощность, которую и защитой-то вряд ли можно назвать.
Это была не единственная неожиданность. Взрослая крыса обычно прижимает поверженного партнера по игре передними лапами, стоя задними на земле и тем самым сохраняя некоторое преимущество рычага. Но Пеллисы обнаружили, что крысята-подростки прижимают своих противников, усевшись на них всеми четырьмя лапами. Рискованная позиция. А так как опрокинутый навзничь партнер вряд ли захочет оставаться в этом положении, она еще и кратковременная[93]. Прижимание четырьмя лапами казалось прямо-таки гарантией уязвимости для атак партнера.
Объяснение, которое Пеллисы дали этим движениям, вторило мнению Максин Байбен, изложенному в предыдущей главе. Занятая игровой борьбой крыса заинтересована не столько в том, чтобы победить, сколько в том, чтобы продолжать игру. Оборонительной позой на спине, прижиманием четырьмя лапами и отказом от преимущества, даже если оно сулит победу, крыса как раз и обеспечивает это продолжение.
Спинка, Ньюберри и Бекофф сказали бы, что, позволяя выбивать себя из равновесия, крысята предоставляют своим моторным функциям возможность тренироваться в восстановлении равновесия и учатся сохранять контроль над этими функциями, сдерживая эмоции. Ставя себя в невыгодное положение, крысы, как и кувыркающийся поросенок, готовятся к неожиданностям[94].
Это в конечном итоге возвращает нас к щекотке. Так как по этой теме у нас нет пока единственного общепризнанного авторитета, мы вправе обратиться к всеобщему авторитету в области поведения – Дарвину. То, что один из величайших людей в истории науки размышлял о природе щекотки, может показаться удивительным – пока мы не вспомним его сердечные отношения с собственными детьми. Дарвин разнообразил возможности для игр в Даун-хаусе не только переносной деревянной горкой, но и канатом над лестничной площадкой первого этажа. Он поощрял своих детей рассматривать сады и сельские окрестности как лабораторию под открытым небом и – поскольку игра с экспериментом трудноразделимы – как детскую площадку. Он и сам их охотно смешивал, однажды, например, применив довольно строгое утверждение к игре, по части которой, надо полагать, у него был опыт из первых рук: “Ребенок почти не может щекотать сам себя”, потому что “не должно быть в точности известно, какое место испытывает прикосновение”[95]. Большинство с этим согласится. Чтобы щекотка была эффективной, она должна удивлять. Люди, которых щекочут, находятся в невыгодной, уязвимой позиции. Те, кто позволяет себя щекотать и даже любит это, возможно, не в курсе, но они таким образом осваивают ощущение утраты контроля, и их память об этом опыте, скорее всего, окажется полезной при столкновении с реальной угрозой. Щекотка – тоже разновидность подготовки к неожиданному.
У понарошку борющихся крыс щекотку заменяеттыканье носом. Крыса, в которую тычутся носом, поначалу делает защитные движения, но все же позволяет в себя тыкаться и, подобно людям, разрешающим себя щекотать, так готовится к неожиданностям. Но это взаимодействие полезно не только особи, в которую тычутся. Пеллисы обнаружили, что особь, работающая носом, тоже получает выгоду. В ряде экспериментов ученые давали нескольким крысам из группы успокоительное, поэтому они не сопротивлялись подобным контактам и позволяли всей группе играть с ними. Другие крысы начинали тыкаться носами в тех, что были под действием препарата, – и вот тут-то происходило нечто неожиданное для Пеллисов. Не встретив сопротивления партнеров, крысы останавливались и затем вели себя так, как это им свойственно в состоянии тревожности – начинали рыть землю, точнее, опилки в своих вольерах[96]. Крыс явно смущало то, что их тыканье носом не вызывало ответа. Так как крыса крайне внимательна к реакциям – или их отсутствию – у того, в кого она тычется носом, уже само это взаимодействие развивает социальную компетентность.
Получается, крысам игра дает не менее пяти адаптивных преимуществ: крайне необходимое упражнение брачного поведения, снятие стресса, разрешение конфликтов, подготовку к неожиданностям и развитие социальной компетенции.
Голландский биолог, орнитолог Николас (Нико) Тинберген считается одним из основателей современной этологии. По его мнению, для полного понимания того или иного поведения животного необходимо знать четыре аспекта этого поведения: адаптивное преимущество, развитие на протяжении жизни особи, физические характеристики животного, допускающие это поведение, и, наконец, его эволюцию у вида[97]. Так как эти аспекты тесно взаимосвязаны и объяснимы только в контексте рассматриваемого поведения в целом, нужно понимать, как каждый из них влияет на другие. В вопросительной форме эти аспекты получили название “четыре вопроса Тинбергена”. Исследования игр животных в природной или полуприродной среде – как, например, у Шарп – сосредотачивались на первом, на адаптивных преимуществах. Лабораторные исследования – такие как у Эйнон – сосредотачивались на втором, на развитии игрового поведения в течение жизни особи. Пеллисы, следуя призыву Тинбергена к системному подходу, старались ответить на оба вопроса и представить себе, как эти ответы могут пролить свет на третий – физические характеристики, позволяющие животному играть. Больше всего внимания они уделяли физическим признакам, явно общим для всех играющих животных: мозгу и нервной системе в целом.
Пеллисы выбрали в качестве подопытных животных крыс по той же причине, что и Панксепп, и большинство нейробиологов. Это некрупные животные, которых легко транспортировать и содержать. Так как на крысах проведены тысячи исследований, об их анатомии и нервной системе мы знаем больше, чем об организмах других млекопитающих[98]. И об их головном мозге мы тоже знаем больше. Он намного меньше нашего (размером и массой с изюминку) и намного проще. Но поскольку основные элементы строения крысиного и нашего мозга аналогичны, как очень схожи и наши нейронные сети, эти грызуны служат хорошими моделями.
Вспомним вкратце азы неврологии. Мозг млекопитающего, включая наш, состоит из трех основных частей. По порядку спереди назад этобольшие полушария, мозжечок и ствол мозга. Полушария, правое и левое, – самая крупная часть, выполняющая многие из функций, которые мы называем мышлением. Вы используете полушария своего мозга, например, вникая в это предложение. Мозжечок, орган поменьше, похожий на цветную капусту, притулился позади и чуть ниже полушарий. Он координирует движения мышц и позволяет вам удерживать равновесие. Сейчас вы им почти не пользуетесь, если только не читаете эти строки на велосипеде или шествуя по канату. Ствол мозга, в соответствии с названием, выглядит как толстый ствол и выполняет автоматические функции, о которых мы редко задумываемся, – например, регуляцию температуры и дыхания. Он располагается ниже больших полушарий и мозжечка, соединяя их со спинным мозгом.
Если провести линию через центр каждой из трех частей – полушарий, мозжечка и ствола мозга, – получится вопросительный знак. Это особенно уместная метафора, так как эти три фунта тканей представляют собой загадку на загадке. Исследования мозга изобилуют противоречивыми данными, предварительными результатами и осторожными оговорками вроде “играет роль в” или “связан с”. О мозге мы многого еще не знаем.
Но нам все же известно, что мозговые механизмы, обеспечивающие или стимулирующие игру, удивительно специализированы и что игре посвящены особые нейронные сети в некоторых участках нервной системы. Мы кое-что знаем и о том, какая химия мозга в этом задействована.Нейромедиатор – это химическое вещество, переносящее сигналы между нейронами и другими клетками в организме. Определенные нейромедиаторы, видимо, особенно важны в те или иные моменты игры. Серотонина, например, практически не должно быть, чтобы игра могла начаться, а вот дофамин, похоже, для этого необходим.
В 1992-м Серхио и Вивьен Пеллисы вместе с аспирантом Яном Уишоу попытались установить, какие именно структуры крысиного мозга участвуют в игре[99]. Они начали с серьезного вмешательства: удалили всю кору мозга у новорожденных крысят. У человека кора – это складчатая сероватая ткань, покрывающая полушария мозга; считается, что она отвечает за планирование, принятие решений и другие когнитивные функции, которые называют исполнительными. Крысиная кора более гладкая, чем наша, на ней намного меньше складок, но она обеспечивает крысам те же самые функции – или, как можно предположить, их зачатки. Поскольку удаление коры – вмешательство значительное, все трое исследователей сильно удивились тому, что в последующие дни подопытные играли не хуже любой крысы с нетронутым мозгом. Еще удивительнее оказалось то, что, войдя в подростковый период, когда крысы с неповрежденным мозгом отказываются от защитной стойки в пользу обороны на спине, прооперированные особи продолжали делать защитную стойку. Из этого ясно следовало, что фактор, отвечающий за смену защитной позы у крысят с нормальным мозгом, находился где-то в коре[100].
Но где? У коры много участков, каждый из которых выполняет свои специализированные функции. Серхио Пеллис больше всего хотел узнать, какой участок отвечает за переключение в предпочтении защитных поз. Вместе с новой командой студентов он начал поиски спрефронтальной коры – области в передней части черепа, которая, как считают нейробиологи, отвечает за ряд исполнительных функций. В особенности их интересовали две части префронтальной коры. Одной из них была орбитофронтальная кора (ОФК), названная так потому, что у человека она расположена как раз над глазными орбитами. Считается, что она отвечает за так называемое “контекст-специфичное реагирование” – распознавание той или иной ситуации и соответствующие ей действия.
Команда Пеллиса повредила ОФК у группы новорожденных крысят. Как и ожидалось, это сильно повлияло на их поведение. Когда этих особей по достижении половой зрелости подселяли в колонию, они охотно вступали в игровые поединки с доминантным самцом, но, когда тот начинал игровую контратаку, они не опрокидывались на спину, как нормальные подчиненные, а отвечали защитной стойкой. Доминантный самец воспринимал это как начало настоящей атаки, и игровой бой тут же перерастал в реальный[101]. Выглядело так, будто крысы с поврежденной ОФК были неспособны распознавать социальный статус других особей.
Хизер Белл, готовившая докторскую под руководством Пеллисов, больше интересоваласьмедиальной префронтальной корой(мПФК) – областью мозга, лежащей непосредственно над ОФК. Считают, что она задействована в социальном познании, то есть в узнавании других. В 2010-м Белл и ее команда обнаружили, что крысы с повреждениями мПФК реже начинают игровые схватки, а если начинают, то выглядят как будто сбитыми с толку: они используют то игровые, то реальные боевые движения[102]. Партнер по игре, будь то доминантная крыса или другая подчиненная, рассматривал последние как сигнал, что схватка перестала быть игровой, и, опять же, мгновенное обострение ситуации вело к неприятным последствиям.
Оба исследования показали, что повреждения ОФК и мПФК вызывают социальную некомпетентность того же рода, которую выказывали крысы, лишенные игры в детстве. Так начала вырисовываться причинно-следственная связь между игрой и развитием определенных участков коры крысиного мозга. Теперь вопрос стоял так: что здесь причина, а что следствие? Эти части мозга обусловливали способность к игре или игра как-то развивала эти части мозга? Многие подозревали, что ответ можно получить с помощью более тщательного анализа.
Вспомним: Джон Байерс нащупал какую-то связь между игрой и синаптическим прунингом. Это вдохновило Белл на разработку нового эксперимента, способного показать, что это за связь. Она разделила новорожденных крысят на три группы. Одну группу поселили со взрослой самкой. Так как она не играла, не играли и новорожденные. Вторая группа проживала с другим новорожденным, и потому крысята играли минимум по часу ежедневно. Третья группа жила с несколькими другими новорожденными. Так как животные, видя играющих сородичей, стремятся к ним присоединиться (вспомним “заразительный эффект” и готовность автора этих строк сигануть с моста вслед за Джимми), особи из этой группы играли больше обычного часа.
Когда крысы всех групп вышли из подросткового возраста, Белл исследовала их префронтальную кору. Она обнаружила признаки синаптического прунинга в коре особей, которым дозволялось играть, но не нашла таких признаков у крыс, лишенных этой возможности. Очевидно, игра вызывала неврологические изменения – изменения на фундаментальном, клеточном уровне.
Глубоко вподкорковых областях мозга спрятаны две овальные структуры примерно сантиметровой величины, по одной в каждом полушарии. Это миндалевидные тела, или миндалины. Миндалины формируют и хранят эмоциональные воспоминания, особенно отрицательного характера – о переживаниях, вызвавших тревогу, страх и агрессию[103].
Если эмоциональные воспоминания, сформированные миндалиной животного, порождены реальной и повторяющейся угрозой, они полезны и, возможно, даже спасают ему жизнь. Но если это воспоминания о событиях неопасных либо уже переставших угрожать, они вредны: животное так боится, что не хочет или не может заниматься повседневной деятельностью. Допустим, сейчас, когда вы читаете эти строки, вы слышите громкий шум – скажем, резкий грохот, который раздается вроде бы из кухни. Ваша милейшая, но порой неуклюжая немецкая овчарка опять уронила швабру. Вы понимаете, что беспокоиться не о чем. Но ваши миндалины, у которых эмоциональная память о громком шуме ассоциируется с угрозой, посылают нервные импульсы в вашу мПФК, а та откликается другими сигналами, устраивая двусторонние переговоры по всей сети синапсов, которую Роджер Марек из Квинслендского института мозга в Австралии назвал “контуром страха”.
Какое отношение все это имеет к игре? Да, в общем-то, непосредственное, особенно если говорить об игровой борьбе. К 2009 году Пеллисам было известно, что наши знания о мозге крыс далеки от исчерпывающих, но они были убеждены, что игра стимулирует нейронные сети, общие для ОФК, мПФК и миндалин. Причем именно игровая борьба вызывала такие изменения в нейронах ОФК и мПФК, которые позволяли крысам распознавать социальный статус потенциальных партнеров по играм и различать тактики, уместные в игре и в реальной схватке. Более того, обе эти области коры подавляли миндалины. Без их вмешательства миндалины могли вызвать у крысы такой страх, что она сама ни за что не стала бы играть, или такую агрессию, что с ней побоялись бы играть другие.
У молодой крысы с неповрежденным мозгом эти корковые области развивались нормально и обеспечивали диалог с миндалиной, благодаря которому у крысы улучшалась способность распознавать статус партнеров по играм и выбирать подходящие тактики. Этот диалог, наверное, трудно представить. Поэтому давайте предадимся легкому антропоморфизму – только уподобим человеку не самих играющих крыс, а мозг одной из них в момент неопределенности.
Затемненный театр. Звуки суматохи. Борьба.
Миндалина: Больно. Дай сдачи, кусни.
Медиальная префронтальная кора: Погоди секунду. Думаю, он не нарочно.
Орбитальная фронтальная кора: Это был укус доминантного самца. Лучше скорее падай на спину.
Миндалина: Куси!
Медиальная префронтальная кора: Дай-ка подумать. Ага, тут два момента. Первый: до сих пор он играл. У него нет повода сейчас начинать драку. Второй…
Миндалина(перебивает): Куси!
Медиальная префронтальная кора: …Хммм. Второй: в последний раз, когда подобное случилось, это произошло по ошибке.
Миндалина: Куси!
Орбитальная фронтальная кора(Миндалине): Какое слово в “доминантный взрослый самец” тебе не понятно?
Миндалина: Ку…
Медиальная префронтальная кора(перебивает): Все, решено. Совершенно согласна с орбитальной фронтальной корой. Падаем на спину.
Гипоталамус(после паузы, ни к кому конкретно не обращаясь): Было весело[104].
Такой обмен сигналами между двумя корковыми регионами и миндалиной может происходить только во время игровой борьбы. Каждый раз, когда крыса вступает в подобную схватку, эти связи укрепляются, и игровые навыки крысы постепенно оттачиваются. В петле положительной обратной связи мозг совершенствует игру, а игра совершенствует мозг. Обнаруженная раньше корреляция “больше игры – лучше неврологическое развитие” оказалась, как продемонстрировали опыты, хорошо прослеживаемой причинно-следственной связью, причем двусторонней. Пеллисы установили, что у лабораторных крыс реакция “бей или беги” наследственная, но работает подобно тумблеру в электросети, переключающемуся между двумя положениями. Чтобы стать хорошо приспособленной, крыса должна тренироваться различать ситуации, в которых лучше бить, и ситуации, в которых лучше бежать. Ей нужно учиться пользоваться переключателем, а игра – особенно в форме борьбы – дает массу возможностей для переключения.
Пеллисы считают, что, хотя крысы и могут служить модельными животными, экстраполировать без разбора их поведение и неврологию на другие виды и классы животных, скорее всего, опрометчиво. Тем не менее в книге “Игривый мозг” (The Playful Brain) они позволили себе предположить, что игровая борьба способствует развитию социальных навыков и у людей – и что она, возможно, необходима для нашего психологического и эмоционального здоровья.
К похожему заключению пришел и Стюарт Браун, основатель Национального института игры (NIFP). По образованию клинический психолог, он набрел на тему игры более или менее случайно. В 1960-х он входил в три исследовательские группы, работавшие по разным проектам. Одна из них изучала личность и обстоятельства жизни массового убийцы Чарльза Уитмена, известного как “Техасский снайпер”[105], вторая – биографии других осужденных убийц, а третья – водителей, чья неосторожность привела к гибели людей. Браун отмечает: “Неожиданностью для наших независимых научных команд стало то, что <…> нормального игрового поведения практически не было в жизни склонных к насилию, антисоциальных мужчин, независимо от того, к какой социальной или возрастной группе они принадлежали”[106]. Поговорка гласит, что отсутствие игр делает ребенка скучным. Похоже, оно делает его еще и опасным. Браун предостерегает, что “связь между объективными результатами экспериментов по лишению животных игры и клиническими наблюдениями у людей пока не доказана”. Но все же “подкорковая физиология и анатомия сходны, а неспособность животных, лишенных игры, сдерживать агрессию или комфортно общаться с собратьями по стае наглядно показана”[107]. Профессор психологии Питер Грей делает тот же вывод в широко цитируемой статье с решительным заглавием “Упадок игры и рост психопатологий у детей и подростков”[108].
Читатели определенного возраста вспомнят, как они целыми днями бегали по лесам, полям, задним дворам или городским улицам без всякого присмотра. Если вы того самого возраста, вам вспоминается время, настолько непохожее на нынешнее, что вы можете задаться вопросом, не романтизируете ли вы такое детство, которого не было. Но обзор исследований игр за последние два десятилетия показывает, что перемены в поведении значительны и хорошо документированы[109]. Уже много написано о так называемом “синдроме дефицита природы” и о пользе неструктурированной, безнадзорной игры. В этом отношении Панксепп сделал интересное наблюдение: “Никто пока еще не провел прямого эксперимента по лишению игры на представителях нашего вида, хотя подозреваю, что мы сейчас участвуем в незапланированном культурном эксперименте подобного рода. Слишком много детенышей нашего вида не получает достаточно естественных, спонтанных игр. Если так, это может быть одной из причин эпидемического нарастания числа гиперактивных детей, не умеющих контролировать собственные импульсы”[110].
Многие из упомянутых здесь ученых пишут или рассказывают о собственных детских играх. Во всех случаях эти игры были безнадзорными и заканчивались ушибами, порезами и прочими неприятностями. Линда Шарп с присущим ей юмором вспоминает: “Мои передние зубы необратимо пострадали во время великой роликовой катастрофы 1972 года”[111]. Яак Панксепп вспоминал детские игры в условиях, казалось бы, совсем неподходящих для этого. В 1944-м, когда Красная армия вошла в Эстонию, Панксеппы бежали на север Германии, где несколько месяцев прожили в лагере для беженцев, и Яак с приятелями получили в свое распоряжение необычную игровую площадку.
Однажды, примерно в четверти мили от лагеря – думаю, это было в Мербеке, в Германии, – мы играли в прятки и царя горы на свалке разрушенной военной техники, где среди прочего были остовы немецких танков и грузовиков. Я кувыркнулся с танка и упал на какие-то обломки, да так, что сильно содрал кожу с головы. После того, как я пришел в себя, брат отвел меня домой, но кровь никак не останавливалась, и я всю дорогу ревел[112].
Исследователи уделяют мало внимания особой разновидности контактных игр – игровой борьбе. Пеллисы отмечают, что многие современные учебники по развитию ребенка игнорируют это поведение, а ведь на него может приходиться до 20 % спонтанной игры на школьных площадках, оно удивительно схоже у разных культур и, насколько можно судить, исторически неизменно. Для нас самое существенное здесь то, что эта разновидность человеческой игры больше всего напоминает игры животных[113].
Некоторые из уже знакомых нам этологов имеют собственный опыт игровой борьбы. Серхио Пеллис в свои школьные годы в Австралии нередко дрался на детской площадке[114]. Яак Панксепп вспоминал:
В одном из наших следующих лагерей, в Ольденбурге, эстонский сектор от латвийского отделяло футбольное поле, и дети собирались с двух сторон поля, запасшись пучками травы – нагруженными приставшей к корням землей – в качестве гранат. Затем начиналась битва в стиле “Повелителя мух”[115].
Хотя подобные контактные игры могут травмировать тело, они снабжают мозг средствами контроля эмоций. Игровая борьба лучше прочего может обеспечивать подготовку к неожиданностям и необходимую практику в социальных навыках. Дети, лишенные возможности ей заниматься, рискуют стать взрослыми с дефицитом эмпатии, недостатком переговорных навыков и представлений о неоднозначности. Трудно не задаться вопросом: может, некоторые представители нынешнего поколения взрослых, политически поляризованного, лишенного способности слушать, не говоря уже о том, чтобы идти на компромисс, стали такими потому, что в детстве не дрались понарошку?[116]
В 1984 году Бургхардт выдвинул теорию игры, связанную с ее развитием в жизни отдельной особи. Он назвал еетеорией избытка ресурсов[117]. Она уточняла и расширяла теорию избытка энергии Спенсера. Если Спенсер рассматривал только избыток энергии, то Бургхардт привнес в теорию и другие ресурсы: изобильный и надежный источник пищи, достаточную защиту от хищников и непогоды и достаточное время для игры.
Теория избытка ресурсов учитывает наработки Пеллисов и других, но не сосредотачивается на конкретном виде животных или неврологическом механизме. Скорее она сосредоточена на поведении животного и путем наблюдения за этим поведением определяет стадии развития игры у этого организма. Первая стадия – этопервичный игровой процесс, когда “избыточной энергии метаболизма” находится применение в виде ерзанья, суетливости, дерганий и извиваний тела. Первичный игровой процесс не приносит животным прямой пользы, но и не вредит. Если вам доведется с минуту наблюдать за подобной игрой молодого животного, вам может показаться, что его движения во многом напоминают стереотипии – движения больной или содержащейся в неволе особи. Но стоит понаблюдать еще, как вы заметите в этих движениях разнообразие – один из признаков того, что животное здорово. Теория Бургхардта предполагает, что у некоторых животных первичный игровой процесс может перейти во вторичный, который способствует поддержанию физического и нервно-психического здоровья животного, укрепляет его соединительные ткани, нервную и сердечно-сосудистую систему. У некоторых животных виды поведения, свойственные вторичному процессу, могут развиться в третичный игровой процесс – тот, который больше всего и занимает нас в этой книге. Третичный процесс тренирует разные формы поведения, которые могут включать секс, драку и разрешение конфликтов, но репертуар которых, в сущности, неограничен.
Животные, участвующие во вторичном игровом процессе, могут продолжать участвовать и в первичном, а участвующие в третичном игровом процессе могут продолжать участвовать и во вторичном, и в первичном. Представитель нашего вида за игрой – скажем, шахматистка, обдумывающая ход, – может заниматься третичным игровым процессом, размышляя над достоинствами сицилианской защиты, а также вторичным – тренируя обработку нервных сигналов – и первичным – постукивая пальцами.
В своей теории избытка ресурсов Бургхардт утверждает, что игра любого животного, организуя, направляя и совершенствуя поведение, вносит в это поведение упорядоченность. Пеллисы и другие исследователи накопили массу свидетельств того, что, хотя протоколы игры у разных видов различны, все они придают форму импульсам и рефлексам, которые иначе были бы нестабильны и непредсказуемы. Пеллисы показали, что игра привносит упорядоченность в саму нервную систему, развивая нейронные сети и углубляя взаимодействие между тремя изначально слабо связанными участками мозга – ОФК, мПФК и миндалинами.
Физики используют терминзамкнутая (изолированная) система для обозначения совокупности элементов, отделенной от окружающей среды барьером, непроницаемым для материи или энергии. Степень беспорядочности и случайности они описывают термином энтропия. Одна из формулировок второго закона термодинамики гласит, что энтропия в замкнутой системе не может уменьшаться, а может только расти. Поскольку вне Вселенной (в традиционном ее определении) ничего нет, ее тоже считают замкнутой системой. Таким образом, Вселенная в целом стремится к возрастанию энтропии – к неупорядоченности и случайности. Но естественный отбор в эволюции живых организмов действует против этой тенденции. Живой организм – система открытая, способная получать энергию из других источников во Вселенной и направлять ее на собственные нужды. Живой организм – это встречное течение, мелкомасштабное и кратковременное обращение вспять вечно растущей энтропии Вселенной.
Итак, к списку общих черт игры и естественного отбора можно добавить еще одну. Подобно тому, как игра привносит упорядоченность в поведение животного и его нервную систему, естественный отбор, производя эволюционирующие организмы, привносит порядок во Вселенную. Игра – это естественный отбор в миниатюре. Естественный отбор – это большая игра.