Магазин, где по справке из ЗАГСа можно было купить что-то модное, качественное и даже импортное к свадьбе – от платьев, костюмов и белья до посуды и бытовой техники. Рассказывали, что отдельные особо предприимчивые парни и их подруги нарочно подавали заявление в ЗАГС, получали справочку и скупали в этом салоне всё, что только можно. Вычерпывали все лимиты. А потом продавали это с большой выгодой. А свадьба? Да при чем тут свадьба!
Запрещенные книги, перепечатанные на машинке; эти же книги, изданные за границей и тайком ввезенные в СССР.
Был такой советский анекдот.
Окраина города. Задворки магазина. Деревянный сарайчик. В его стене проделано маленькое, полметра на полметра, окошко. Под окошком – широкий и длинный прилавок, обитый оцинкованным железом. К сарайчику подходит мужчина с сумкой. Вынимает из сумки пустые бутылки из-под виски “Белая лошадь”. Штук десять. Выставив их на прилавок, шумно двигает этот бутылочный строй к окошку. Из окошка выглядывает небритая рожа и сипло говорит: “Тары нет, сэр!”
Сейчас никто и не поймет, в чем тут дело. Потому что сейчас никто – или почти никто – не сдает пустые бутылки. А кто поймет, тот уже не станет смеяться. Когда приемщик из пункта приема стеклотары говорил “нет тары” – он имел в виду, что у него нет ящиков, куда ставить пустые бутылки. Нет тары под тару. Любой бывший советский человек хоть раз да натыкался на это ужасное “тары нет”, кривыми фиолетовыми буквами на клочке бумаги, пришпиленном к закрытому окошку. Тащил кошелку через два квартала, уже считал в уме: двенадцать пивных бутылок – это рубль сорок четыре, десять винных ноль семь – это рубль семьдесят, итого три с копейками, можно бутылку водки взять! Или какой-никакой еды прикупить. А тут на тебе! Тары нет.
Теперь о ценах. Бутылка 0,5 л, водочная или пивная, приземистая коротышка из-под “Московской” или “Зубровки”, а также стройная красотка из-под “Столичной” или коньяка – 12 коп. Бутылка винная 0,7 л – “бордосская” (то есть с плечами), “рейнская” (то есть вытянутая) или “шампанская” – 17 коп. Бутылка из-под кефира – 15 коп. Это самые популярные варианты. Еще были бутылки из-под четвертинок или пива “Золотого” 0,33 л – 9 коп. Банки майонезные – 7 коп. Банки простые литровые – 10 коп. И наконец, царь-банка емкостью 3 литра, мечта хозяек, которые всю весну и лето каждое воскресенье ездили окучивать и поливать свои огурчики и помидорчики, а осенью их “закатывали”, то есть консервировали, – такая банка стоила целых 40 коп.
Итак, тары нет. Все финансовые планы шли прахом. Но тут же откуда-то сбоку вылезал старичок со слезящимися глазами и предлагал взять бутылки “опытом”. Оптом то есть. Возмущало даже не то, что на этом деле терялось копеек тридцать-сорок. Закрадывалось ужасное подозрение: этот старичок не от себя работает! Он – эмиссар приемщика! На самом деле тара есть, но приемщик хочет подзаработать на моих бутылках! Это было морально неприемлемо. Стойкий сдатчик волочил бутылки обратно домой. Утешало то, что приемные пункты были в каждом микрорайоне. А одну-две-три бутылки можно было всегда сдать в магазине. Но не просто так, а на обмен. То есть заплатить за вино, пиво или кефир без стоимости посуды.
На этикетках вина и водки было обозначено: цена без стоимости посуды. Но вот что замечательно: про классическую “Московскую особую” водку до всех подорожаний (то есть до середины семидесятых) было известно, что она стоит 2 руб. 87 коп. “Два восемьдесят семь” – это были заветные слова, пароль, “мем”, как сейчас говорится. Но это была цена с посудой. А про пиво “Жигулевское” говорили, что оно стоит 25 коп. Но это была цена без посуды. Почему так? Один сильно пьющий мужчина говорил мне, что водку неудобно, как-то неловко покупать, протягивая бутылку на обмен. Потом сдадим! А пиво, наоборот, глупо покупать, не протягивая бутылку на обмен. Такой вот этикет тогдашних пьяниц.
В те баснословные годы цена содержимого была сопоставима с ценой стеклянной бутылки! Разумеется, чем напиток дороже, тем меньше была, так сказать, удельная цена посуды. Но тем не менее. Цена бутылки составляла 4 процента цены водки, около 10 процентов цены дешевого крепленого вина, почти половину цены пива. А с кефиром еще лучше: он стоил тридцать копеек с посудой. Широкогорлая кефирная бутылка – 15 коп., и сам кефир – столько же. То есть можно было принести две пустые бутылки и получить одну полную. Особым шиком считалось выпить столько вина, чтоб на сданную посуду можно было купить еще одну бутылку. Это называлось “вторая производная”. Когда мы были на конференции в Ереване – у нас так и получалось.
Традиционная жалоба на безденежье: “Прямо хоть иди бутылки сдавай”. И это были не просто слова – на сданные бутылки можно было продержаться до зарплаты. Пустая пивная бутылка стоила 12 коп., а буханка ржаного хлеба – столько же (батон белого – 13 коп.). Пакет молока – 16 коп. Проезд на метро – пятачок, в троллейбусе – 4 коп. Сдал три бутылки – день прожил. Не умер с голоду, по крайней мере.
С одной стороны, конечно, приятно. В самых крайних обстоятельствах не надо бежать работать за скудную поденную оплату и даже не надо просить Христа ради. Можно просто сдать бутылки. Невыносимая легкость бытия. Но если хорошенько подумать, то становится ясно: буханка хлеба по цене пустой бутылки – это разврат. Люди отучались ценить трудовую копейку.
Но где их взять, эти бутылки? Да где угодно! Стеклянная валюта торчала из урн, стояла на лестничных клетках, валялась под скамейками на бульварах и стадионных трибунах. Везде, где люди пили. Советские граждане были небогаты, но не скаредны. Опорожненную бутылку выбрасывали с легким сердцем. Особенно это касалось винных и водочных (они же пивные) бутылок – посуду из-под кефира и молока носили в молочный магазин на обмен. Понятное дело: спиртное пили легкомысленные мужчины, молоком распоряжались бережливые женщины.
Сдача бутылок была бизнесом. Особенно в праздничные дни, когда по аллейкам парков рыскали потертые граждане с рюкзаками и металлическими тросточками – чтобы легче нащупать пустую бутылку в траве или в куче бумажного мусора. Золотым дном были стадионы в дни матчей. Говорили, что существует особая “бутылочная мафия”, что все самые урожайные территории тщательно поделены на сферы влияния и распределены между своими людьми и горе постороннему, который заявится с кошелкой в Петровский парк (около стадиона “Динамо”). Не знаю, как насчет мафии, но ссоры между сборщиками бутылок наблюдал не раз – поскольку жил неподалеку от стадиона. Правда, эти конфликты были похожи не на мафиозные разборки, а скорее на скандал между Паниковским и Шурой Балагановым. Всё было жалобно, полупьяно и слабосильно.
Но собрать бутылки – это полдела. Их надо было еще подготовить к сдаче. Не принимались бутылки со сколами на горлышках. Опытный приемщик стеклотары выстраивал перед собой бутылки в два ряда, пробегал по ним пальцами, как пианист по клавиатуре, и безошибочно отбраковывал негодные. Сколы появлялись потому, что не у всякого выпивохи была с собой карманная открывалка (так называемая “бойцовка”) или хотя бы перочинный ножик. Пиво открывали ключами от квартиры, или хитро сложенными двумя столовскими вилками, или просто прижав край пробки к дверной ручке или радиатору отопления – и хлопнув сверху свободной рукой. Отсутствие нормальных открывалок приводило еще к одной неприятности: вместо того чтобы вытащить пробку, ее пальцем пропихивали внутрь бутылки. Такие бутылки не принимались. Однако находились умельцы, которые вытаскивали эти пробки тонкой проволочной петлей. Или даже шнурком от ботинок. Сам видел!
Теперь бутылки практически не сдают. Невыгодно. За бутылку дают от сорока копеек до рубля пятидесяти. Сами считайте, сколько надо сдать, чтоб наскрести на пиво.
Так в жаргоне советской номенклатуры (точнее, номенклатурных жен и дочек) называлась колбаса для народа. Та, которая продавалась в торговой сети, в общедоступных магазинах. С точки зрения номенклатуры, ее нельзя было есть (и вправду, там было многовато целлюлозы). Есть надо было колбасу, изготовленную в спеццехе. В таких спеццехах делали еще и сигареты особо высокого качества, и специальные сушки к чаю, которые даже в Центральном Комитете КПСС полагались не всем. Завотделом ЦК – это царь и бог, вершитель судеб для отрасли, которую он курирует. Но вот сушечки у него попроще, не такие нежно хрустящие, как у члена Политбюро. И это не анекдот, это правда.
Демоническая фигура советской жилищно-коммунальной сферы, владыка кранов, раковин, ванн, унитазов, патрубков, сальников и сгонов. Он всегда мрачен или издевательски весел, он занят, он на другом заказе, его не дозовешься, он заламывает цену, он требует бутылку, он уходит, оставив капающий кран, и его надо догонять, хватать за рукав, заглядывать в глаза, сулить деньги и выпивку. Он прославлен в монологах Аркадия Райкина и в фильме Данелии “Афоня”.
Младший брат “толкача” (см. ниже). Поставки сырья и оборудования на советские заводы производились по плану, но этот план часто не выполнялся, поскольку в экономике царил дефицит (см. выше). Снабженец (официальное название – агент по снабжению) должен был обеспечить родной завод всем, что ему недодали. Трудная задача. Иногда для этого надо было колесить по стране и вступать в неформальные отношения с поставщиками.
Система поставок товаров в магазины. Но в разных городах и даже в разных районах оно было разным. Московское снабжение не сравнить с ярославским. Часто говорили: “У нас в районе хорошее снабжение”, – и правда, в центре города снабжение было лучше, чем на окраинах. Ну а самым прекрасным было спецснабжение в маленьких полузакрытых городках, военных или научных.
Высшей ступенью спецснабжения были спецраспределители, где самые лучшие товары по весьма щадящим ценам продавались высшим чиновникам и членам их семей, и вход туда был по пропускам.
В СССР секс, конечно же, был. Даже само слово “секс” как обозначение некоего отдельного явления – отдельного от любви, семейной жизни и даже от морали – появилось как раз на рубеже 1960–1970-х. В популярнейшей пьесе Михаила Рощина “Валентин и Валентина” один персонаж говорит: “…любовь закрепощает, начинаются всякие мучения, то, се, любовь – кабала, а секс – свобода”.
Конечно, говорить о “советском сексе” вообще – нельзя. Уж больно велика и разнообразна была наша страна. Правильнее говорить о русском городском сексе 1970-х. Его чисто советская специфика заключалась в доступности и дешевизне. Это было нечто вроде пресловутого “равенства в бедности” или столь же пресловутого батона за тринадцать копеек – в крайнем случае, за двадцать пять. Но других батонов (скажем, за рубль сорок, для особо утонченных гурманов) в продаже не было. Конечно, “доступный” не означает “обязательный”. В СССР курево было более чем доступно – но курили далеко не все.
Поиск или смена сексуального партнера вне или помимо брака в 1970-е годы не были проблемой – ни для мужчин, ни для женщин. В распоряжении советского человека был весь спектр добрачных и внебрачных связей: служебные серьезные романы и легкие приключения; адюльтеры, двоеженства и двоемужества; студенческие, пэтэушные, фабрично-общежитские, стройотрядовские, “картошечные”, походно-туристические развлечения; не забыть о выездных научных конференциях, комсомольской и партийной учебе, курсах повышения квалификации. Столь же разнообразно было душевное содержание – от признаний в любви до популярной фразы “Мы же взрослые люди! Кому от этого хуже?”
Теперь о дешевизне. Ухаживания в те времена не стоили ровным счетом ничего, буквально ни копейки. Можно было не платить за кино и мороженое, не дарить букетиков, конфет и книжек и уж конечно не водить в кафе (поход в кафе – вообще безумная роскошь и вместе с тем – головная боль: кафе мало, у дверей очереди). Можно было, разумеется, и платить, и дарить, и водить – но это не ускоряло процесса. Презрение по отношению к тем, которые “дают за подарочки” или “за ресторан”, было весьма сильным. Главным в отношениях было бескорыстие.
Отчего же секс был недорог в денежном выражении? Не только из-за всеобщего культа бескорыстия. И не только из-за номинальной дешевизны советской жизни. Главное – из-за низких издержек. В наше время подготовка к свиданию может влететь девушке в серьезную сумму: парикмахерская, солярий, эпиляция. А также другие вклады: косметика и духи, красивое белье. Издержки должны быть покрыты.
Ничего подобного в 1970-е годы не было. Одна пожилая писательница рассказывала: “В 1930-е годы девушка перед свиданием мыла голову – вот и вся косметика”. Конечно, в 1970-е годы у девушки была и помада, и тушь для ресниц, и тени для век, и духи, и дезодорант, и даже иногда какой-никакой крем для рук. Но тем не менее подготовка тела к сексу стоила очень дешево. Душились и подкрашивались независимо от сексуальных планов на вечер. Не было ни фитнес-центров, ни соляриев, ни эпиляций, ни пилинга, ни антицеллюлитных процедур. Спектр парикмахерских услуг был куда скромнее, к косметичкам ходили немолодые дамочки, маникюр почти все делали себе сами (и никакого наращивания ногтей!), а педикюр – даже самостоятельный – был не очень-то распространен. Красивое белье было отдельной проблемой – почти неразрешимой и оттого неактуальной.
Так что давайте скажем правду: в 1970-е годы тело к сексу вообще не готовили. Да и мыли его сравнительно редко. Хотя число квартир с горячим водоснабжением неуклонно росло, люди еще долго сохраняли привычку к еженедельной помывке. В тогдашних книгах по домоводству было написано, что душ нельзя принимать чаще одного раза в неделю: возбуждает нервную систему.
Поэтому само тело и его ближайшее покрытие выглядело так себе – и у женщин, и у мужчин. Пятки были пошорхлые, ногти на ногах неухоженные, бывало и с темной каемкой. Чулки застиранные и зашитые-заштопанные, белье тоже заношенное и, страшно сказать, не самое свежее. То есть оно могло оказаться свежим – если, скажем, секс состоялся после банного дня. А могло и нет. Вчерашние, позавчерашние и третьего дня трусики и майки (бюстгальтеры) и даже носки (чулки-колготки) были, увы, в порядке вещей. Ноги были волосатые, подмышки чаще всего тоже (брили подмышки, ноги, а тем более всё прочее, считалось, только проститутки). Эпиляция как мода и даже необходимость появилась в начале 1970-х.
Короче говоря, высокие издержки требуют компенсации, низкие – нет.
Вопрос: был ли тогда секс неким социальным активом, ресурсом? Нет, не был. Конечно, были случаи, когда женщина (мужчина) получала (получал) нечто реальное – деньги или общественное положение – в обмен на секс. Случаи редкие – потому что в СССР деньги не были универсальным экономическим инструментом. А вот наделить любовницу/любовника высоким социальным статусом – который заодно дает доступ к деньгам – было весьма затруднительно. Разве что на уровне “директор гастронома – заведующая секцией” или “главный режиссер – актриса”. Такие случаи – в том числе весьма яркие – были, конечно же. Но не они определяли облик советского секса. Советский секс в подавляющем большинстве случаев был простодушен и безогляден (в добровольных случаях) или столь же простодушно насильствен (в случаях “начальник – подчиненная”).
Не забудем о фифочках и хищницах. Среди советских социально-эротических мифов почетное место занимает рассказ о Фифочке, которая окрутила Академика – и тем самым стала хозяйкой квартиры, дачи, машины и сберкнижки (а в перспективе – еще и заместителем председателя комиссии по изданию трудов покойного). Был такой анекдот. Академик делает предложение студентке: “Машенька, хотите стать моей вдовой?” Сама же Фифочка – это пустая и глупая красотка. Моложе Академика самое маленькое на тридцать лет. А то и на все сорок. То есть она должна годиться ему в дочки. А еще лучше – во внучки.
Это и в самом деле был миф, причем в обоих смыслах слова: и как способ восприятия реальности, и как вымысел-преувеличение. Глашатаями мифа о Фифочке были, разумеется, немолодые жены. Ну, и отдельные робкие мужья, которые во всякой Фифочке видели Хищницу (см. далее).
Жизнь фифочек шла не по розам. Как правило, после смерти Академика выяснялось, что свою дачу он завещал дочери, машину переписал на сына, а сберкнижку отдал бывшей жене. А в его огромной пустой квартире на улице Горького, оказывается, прописано еще человек восемь. Фифочка в лучшем случае (после судов и разменов) могла получить квартирку в районе метро Беляево.
Крах Фифочки мог наступить и до смерти Академика. Например, вконец опупевший Академик мог уйти от одной фифочки к другой, еще более молодой и прекрасной. Такие драмы разыгрывались на моих глазах. Один большой ученый женился на школьной подруге своей дочери. Но у нее была младшая двоюродная сестра…
Академик мог захворать, испугаться страданий, покаяться и вернуться к прежней супруге. Я знал громкие случаи такого рода. Помню, как супруга одного видного деятеля говорила мудрым прокуренным басом: “Искать третью молодость бегут к девкам, а умирать приходят домой!” Так что глупенькая Фифочка на самом деле была едва ли не жертвой. Жертвой собственной порочной страсти к богатству – но и жертвой сластолюбивого Академика, который завлек ее зрелищем апартаментов и дачных лужаек.
Хищница, на первый взгляд, – это удачливая Фифочка, которая сумела отбить все контратаки – предыдущей жены, других, еще более свежих фифочек и родственников покойного Академика. Но это не так. Можно коротко объяснить различие между двумя этими персонажами: Академик выбирает Фифочку; Хищница ловит Академика.
Поэтому у Хищницы инвестиции в секс значительно серьезнее, чем у Фифочки. В те времена двадцатилетняя Фифочка могла обойтись мини-юбкой, духами “Быть может” и бусами из персиковых косточек. А Хищнице была нужна дорогая модная одежда, привозная парфюмерия и косметика, серьезные украшения. Потому что Хищница должна была быть примерно в той же социально-эротической категории, что и ее соперницы: законные жены или – в случае завидного вдовца – другие хищницы. Кроме того, Хищница должна была “вращаться в кругах”: академических, театральных, литературных, художественных. То есть иметь допуск-пропуск в такие райские уголки, как Дом литераторов (кино, ученых, архитекторов, ВТО, ЦДРИ и т. д.), посещать премьеры и вернисажи. И самое главное – бывать в тех же компаниях, что требовало огромной социальной сноровки: умения заводить задушевных подруг, оказывать разные ценные услуги и так далее. И все равно Хищнице не позавидуешь. Рискованная жизнь. Одна моя знакомая хищница – очень, кстати, красивая и умная дама – говорила, вздыхая: “Опять благородный попался! Всё оставляет жене. «Мы с тобой, – говорит, – как в молодости, начнем с нуля». – Она печально засмеялась. – Хороший мужик, жалко бросать, но придется”.
Для большинства советских людей самым актуальным был вопрос “где?”. Гостиниц было мало. Но даже если были места, в советское время не селили москвича в московской гостинице, а ленинградца – в ленинградской. Поэтому дикой казалась сама мысль снять номер в гостинице на сутки. В гостиницах же других городов мужчину и женщину могли поселить только по штампу в паспорте или за взятку. Отдельные эстеты и снобы ездили в Питер (или в Минск, в Ригу) в двухместном купе, так называемом СВ. Это было можно, тут паспорта не проверяли. Но это было до обидного дорого. В 1970-е годы хороший гостиничный номер на двоих стоил максимум рублей пять в сутки. А один билет в СВ – 14 рублей. Да и неудобно там – жестко, узко, тесно.
Однако народ – особенно молодой – не горевал. Где? У друга или подруги, если там вдруг родители уехали и возникло свободное пространство. Если однушка или комната в коммуналке, то верный товарищ уходил в кино. Если двушка и более – случалось, что товарищ возился за стенкой. Включал телевизор или громко и раздраженно разговаривал по телефону. Это было очень неприятно. А как неприятно было в чужой коммуналке! Опытные люди заранее запасались кувшином с водой, тазиком и полотенцем – чтоб не бегать по коридору в поисках ванной в едва натянутых брюках (или сарафане), с очень понятным выражением лица.
Всего тяжелее приходилось тем счастливцам, у кого всегда была свободная квартира. Ради друга, которому некуда податься с девушкой, иногда приходилось ломать свои собственные планы. Тут были свой этикет, свои нормы и правила. Мужчина не мог пойти с любовницей в квартиру к своей подруге, даже если у него с этой подругой были чисто товарищеские отношения, – все равно это считалось бестактным. Это относилось и к женщинам: нельзя было приводить хахаля в квартиру знакомого мужчины.
Раздолье было на даче. Ах, эти большие старые дачи, с верандами, мансардами, чердаками, летними застекленными беседками и прочими закоулками, где непременно стояли сыроватые топчаны, прикрытые линялыми лоскутными ковриками!.. “Поехали на дачу, там у нас хорошая компания собирается”, – эти слова воспринимались более чем однозначно. Это были просто-таки эрогенные слова, вроде “пойдем ко мне музыку послушаем”. В XIX веке вместо “музыку послушаем” говорили: “Пойдем ко мне посмотрим гравюры”. Но и в наше время приглашали посмотреть репродукции, особенно если альбомы привезены из-за границы.
Столь же эрогенными были слова “мастерская знакомого художника”, “дом отдыха”, “пансионат”, “выездная конференция” и – самое главное – “отпуск”. “Многие девушки уезжают, так и не отдохнув!” – эта знаменитая довлатовская фраза описывает реальность точнее и шире, чем все советские романы о высокой любви в контексте решения важных народнохозяйственных задач. Кстати, и на заводе, и в учреждении было полно всяких комнатушек и закутков – от партбюро до склада. Но делать это на работе считалось comme il ne faut pas. Не совсем прилично. Секс в производственном помещении допускался, но почему-то считался чуть ниже сортом.
И тогда были, и сейчас есть люди разного воспитания и разных вкусов. Однако наблюдается явная тенденция к расширению того, что сексологи называют “диапазоном приемлемости”. Всё меньше и меньше остается сексуальных действий – а может, их уже и вовсе почти не осталось? разве что у немногих? – которые недопустимы просто потому, что стыдно. Вот стыдно до невозможности, и всё тут. В 1970-е стыда в сексе было еще довольно много. Дополнительным фактором, усиливающим стыдливость, была банальная немытость или заношенное белье.
Кроме стыда был страх. Женский страх забеременеть или (в меньшей степени) заразиться, и мужской страх заразиться и (в меньшей степени) стать отцом. С контрацепцией был полный провал. Были народные способы (знаменитый ломтик лимона). В аптеках продавались самые разные средства, но ими пользовались очень мало. Считалось, что презервативы – это “никакого удовольствия”, это “возня, которая отбивает всякое желание”. Более того, женщина часто расценивала презерватив как оскорбительное недоверие: “Он думает, что я заразная”. Или даже как отвержение: “Он не хочет, чтоб я стала матерью его ребенка”.
Стыд и страх порой вступали в противоречие. Стыд непристойного поведения мог быть сильнее страха забеременеть. Тогда женщина предпочитала делать всё “в темноте и как положено, как люди делают” – тем самым фактически принимая на себя все риски. “Непристойное” часто воспринималось как “унизительное”. Любимый женский тезис касательно некоторых особых ласк: “Ты меня уважать не будешь”.
Женский страх – это страх реальный. Страх внебрачной беременности, страх заразиться венерической болезнью. А также социокультурный: страх лишиться девственности до свадьбы, страх огласки, страх получить репутацию “доступной женщины”, “пойти по рукам” и т. п.
Мужской же страх на девять десятых был невротическим. Даже когда молодой мужчина боялся заразиться, этот страх принимал комические формы. Вместо презерватива использовались дурацкие снадобья и ритуалы. Я не раз видел, как молодые люди – наутро после веселой ночи – ощупывали носы сами себе и друг другу. Зачем? “От сифилиса проваливается нос!” Они не знали, что такая неприятность может случиться только лет через пять при отсутствии лечения.
Молодые люди были одержимы “страхом кастрации” в разных вариантах. Этот страх был причиной своеобразной мужской стыдливости (ложились в постель в трусах и раздевались уже под одеялом). Он соединялся с таким же мистическим страхом перед vagina dentata: о, эти бесконечные истории о том, что “друг соседа моего приятеля” сильно поранился, потому что его девушка прятала “там” что-то железное и колючее. Что именно? Украденную у подруги брошку, например!
Но самым главным был страх внезапной импотенции. У многих ничего не получалось именно из-за этого страха. Советский сексолог Георгий Васильченко писал, что в европейской (в том числе и русской) культуре секс для мужчины считался своего рода удалью, этаким цирковым трюком, который нужно суметь выполнить всегда и везде. В гостях, в поезде, в турпоходе, в общежитии, где рядом спят (или подсматривают?) еще пять человек. В общем – после трех бессонных ночей в пьяном виде на крыле самолета во время воздушного боя над жерлом извергающегося вулкана ты должен смочь “овладеть женщиной”. Иначе ты – слабак. Фантастические рассказы о небывалых сексуальных подвигах только усиливали страх потерпеть фиаско. Так что про первые свидания в 1970-е можно смело сказать: вот и встретились два страха.