Записывались на определенный час только в дорогие салоны красоты. В обыкновенных парикмахерских стриглись в порядке живой очереди. Иногда приходилось ждать подолгу. Стригли всухую, голову не мыли ни до, ни после. Разве что в женском зале, в ходе длинной и сложной процедуры завивки и окраски. А мужчине – чик-чик, и пошел, на ходу вытряхивая волоски из-за воротника. Стрижка стоила сорок копеек (самое дешевое пиво – 37 коп. с посудой).
Самые неприятные слова, особенно воскресным утром, когда после субботней встречи с друзьями бежишь к пивному ларьку хоть чуточку освежиться, а там на закрытом окошечке висит это гадкое заявление.
Устаревшее приспособление, объединяющее текстовой процессор и множительный аппарат. В машинку вставляли четыре или пять листов бумаги, прослоенные так называемой копиркой, и печатали буквы, слова, строки, абзацы, страницы и целые статьи, рассказы, повести и романы. На первом листе текст получался яркий, на втором – чуть тусклее, на пятом – уже едва-едва.
Запах вокзала. Запах креозота, которым пропитывают шпалы, – он составлял более половины букета. Запах перегорелого масла в колесных буксах. Запах дыма из кипятильников, которые стояли в каждом вагоне, – это были сложные приспособления, работавшие на древесном угле; сейчас воду греют электричеством. И наконец, запах вокзальной толпы, аромат зала ожидания – смесь пота и одеколона, вчерашней котлеты и крепких папирос. Люди сидели и спали, ели и переупаковывали кладь на длинных желтых деревянных диванах. Кому не хватало места, то и на полу. В основном это были транзитные пассажиры, те, кто ехал из Львова в Томск или из Мурманска в Одессу через Москву. На вокзале казалось, что вся Россия снялась с места и куда-то едет.
Поездов было очень много, но билетов все равно не хватало. Путешествие начиналось с того, что надо было загодя достать билеты. Конечно, любой желающий в итоге уезжал. Не на этом поезде, так на другом, не сегодня, так завтра, не в нормальном купейном, так в шумном общем вагоне – или наоборот, в слишком дорогом спальном. Но обычные, не склонные к приключениям люди все-таки предпочитали прийти на вокзал с билетом в кармане, а не толкаться у кассы, ожидая, когда “выбросят бронь” (то есть начнут продавать билеты, которые до последнего момента держали для начальства), и не совать проводнику деньги, чтобы он пустил в вагон на свободное место.
Предварительная продажа билетов начиналась за сорок дней. И вот тут возникала еще одна проблема. Конечно, все хотели ехать на нижнем месте. А если вдвоем – чтоб одно верхнее, одно нижнее. Но нижние места сберегались для начальства, а также для тех, кто пришел по звонку от начальства. Ну, и просто для своих знакомых. “Все купе только верхние! – улыбалась кассирша. – А плацкарт только боковые!” Но даже купив билет на нижнее место, не всегда удавалось на нем устроиться. Просьба-требование-приказ: “Молодой человек, уступите место женщине”. Поэтому, если в купе были женщины, я сразу забирался на верхнюю полку. Однажды, правда, какая-то немолодая дама меня оттуда согнала. Наверное, ее возмутил сам факт, что я без спросу залез на ее законное место.
Со свободными местами иногда делалось что-то странное. Люди давились у касс, а поезда отходили почти пустыми. Мне самому не раз приходилось ехать в вагоне, где вместе со мной было два-три человека. Было страшновато. Я думал, что проводники начнут набивать вагон (и свои карманы) на промежуточных станциях. Иногда так и было. Но иной раз поезд ехал почти без пассажиров до станции назначения. Это бывало на южном направлении, на пике летнего сезона. Почему? Загадка.
Но вот пассажиры вошли в купе. “Провожающих просим покинуть вагоны!” Пятиминутная готовность. Всё. Поехали. Пассажиры немедленно доставали вареную курицу, крутые яйца и помидоры, порезанные на четыре дольки. У самых хозяйственных была солонка в форме грибка с дырочками на шляпке. Мужчины вынимали из портфелей выпивку. Проводники разносили особый железнодорожный чай в подстаканниках: черно-коричневый, как бы крепчайший, но на самом деле жидкий и невкусный. Потому что проводники для цвета добавляли туда соду. Зато он был раскаленный и очень долго не остывал. К чаю полагался сахар – два куска рафинада в специальной завертке с изображением паровоза. Но главное, конечно, – ритуальная вареная курица. Собственно, само поедание пищи тоже было ритуалом: ведь даже в поезде Москва – Ленинград, который отходил в полночь, а прибывал в восемь утра, пассажиры тут же начинали жадно есть. Хотя спать и так оставалось чуть-чуть.
Ночью в купе ложечки в стаканах позванивали на четыре голоса. Стук колес. Замедляющийся бег фонарей в окне. Ложечки умолкают. Топот проводника по коридору. Гулкий голос с перрона. Остановка. Куда бежал проводник за пять минут до остановки? Запирать дверь сортира трехгранным ключом, вот куда. Биотуалетов еще не было, поэтому запрещалось пользоваться сортиром на остановке. Запрет понятен – иначе от вокзала бы пахло не только шпалами и дымом.
У проводника была масса забот. Растопить кипятильник, разнести чай, раздать, а потом собрать белье. Советские люди, которые таксисту говорили “шеф”, проводника тоже считали начальством. Тем более что он был в форме. Проводники этим пользовались. Утром стучали в купе, командовали: “Простынки собираем, складываем, несем в служебное купе!” Однажды я отказался, и меня все осуждали за лень и барство. Зато в другой раз, когда веселая проводница не стала разжигать кипятильник (она заперлась в своем купе с внезапным кавалером, и ей было не до нас), я во время короткой остановки схватил с насыпи какую-то дощечку, нащепал ее перочинным ножом на лучины и растопил эту никелированную печурку. Тут меня зауважал весь вагон.
А на полустанках стояли тетки, прижимая к груди кастрюли, укутанные шерстяными платками. Они продавали горячую вареную картошку, соленые огурцы, копченую рыбу, помидоры и свежий хлеб. Не было ничего лучше, чем выскочить на насыпь, быстро схватить в газетный кулек пяток обжигающих картофелин и пару огурчиков, вернуться в купе, глотнуть водки, закусить, забраться на верхнюю полку и смотреть в окно…
Это словосочетание имело три значения. 1. Почтовый ящик на улице, куда бросали письма. На ящике было написано: “Выемка писем столько-то раз в день, в такие-то часы”. В положенное время около таких ящиков останавливалась маленькая машина (чаще всего “Москвич”) с эмблемой “Почта СССР”, оттуда выходил человек с холщовым мешком, извлекал письма и вез их в почтовое отделение. 2. Почтовый ящик на двери квартиры, куда почтальон опускал доставленные письма, газеты и журналы. 3. Секретный, чаще военный или связанный с ОПК завод или институт. Такие учреждения официально назывались “Предприятие почтовый ящик Х-1234”. Говорили: “Он работает в ящике” (то есть на засекреченной фирме).
Порождение советского дефицита. Часто бывало, что самые соблазнительные продукты продавали в комплекте с вещами ненужными и неходовыми. Копченую колбасу или растворимый кофе объединяли с перловой крупой и толстыми серыми макаронами, и это называлось “продуктовый заказ”. К большой и красивой коробке шоколадных конфет розовой ленточкой прикручивали нелепую фарфоровую чашку с блюдцем, и это называлось “подарочный набор”.
В стандартном “Личном листке по учету кадров” национальность шла пятым номером. Фамилия, имя, отчество. Пол. Дата рождения. Место рождения. И наконец – она, роковая. Славная, нейтральная или опасная.
Иногда я слышу: “Мы в СССР и понятия не имели, какой национальности наши соседи/соученики/друзья!” Обратите внимание: не “нам было всё равно” (это как раз хорошо), а именно “понятия не имели”. Жили в каком-то этнически дистиллированном мире.
Это неправда или какая-то странная забывчивость. Особенно если речь идет о больших городах. Не знаю, как обстояли дела в маленьких, почти стопроцентно русских городках, но паспорта ведь были и там!
СССР был одним из очень немногих (кажется, вообще двух на всей планете) государств, где “национальность” (в смысле – этническое происхождение) записывалась в паспорт, в главное удостоверение личности. Вторым таким благословенным краем была Южно-Африканская Республика эпохи апартеида. Советский человек предъявлял паспорт во многих случаях – от выписывания пропуска до залога при взятии лодки напрокат – и национальность сияла на первой странице.
Более того. Вся федеративная конструкция Советского Союза была построена именно на этническом принципе. У нас были союзные республики, автономные республики, автономные области и автономные округа. И в каждом была своя “титульная национальность” – одной из четырех, так сказать, категорий. Но еще был русский народ, у которого не было “своей” национальной территории – но зато он был главным, руководящим народом. А внизу были малые и не очень малые народы без “своих” административных единиц. То есть сортов на самом деле было шесть. Не знать того, что в стране – а значит, среди нас! – живут эстонцы и армяне, удмурты и абхазы, и т. д. и т. п., было совершенно невозможно.
Историй о национальностях – куча. О позитивных и негативных квотах (“на эту нацию есть разнарядка” и “увы-увы, это «Иванов по матери»”). Бесконечные уточнения: “инженер-татарин”, “портниха-армянка”. “У тебя муж еврей? – спрашивали мою маму в роддоме. – Это тебе повезло, евреи заботливые папаши!” Но я несколько раз слышал от немолодых евреев, что они якобы на самом деле русские, беспризорники, дети войны, усыновленные добрыми бездетными евреями.
А сколько было “этнических” анекдотов!
Дискриминация была не только государственная, но и бытовая. Реальный случай: девочка в пионерлагере говорила, что ей мама велела дружить только с девочками, у которых фамилии кончаются на “-ва” или “-на”. Строго! Отсекались не только “-берг”, “-дзе” и “-ян”, но и “-кая”, и даже “-ко”.
К нам в девятый класс пришла новая девочка – Эмма Шёнберг, румяная курносая блондинка. Классная руководительница перед всем классом стала ее спрашивать, откуда она приехала, кем работают мама с папой, где она живет и, наконец: “А какая у тебя национальность?” Бедная Эмма, заливаясь краской, прошептала: “Украинка”. Мы все молчали, глядя кто в пол, кто в окно. Но одна смелая девчонка в классе была. Она как заорет: “Ты чего, подруга, стесняешься? Прямо говори – немка! А вы, Берта Марковна, сами ведь нерусская, что вы ее пытаете?!”
А вместе с тем – постоянное газетное педалирование дружбы народов. Любимая газетно-телевизионная фраза: “У нас в бригаде трудятся представители двенадцати национальностей!” – не лень же было бригадиру подсчитывать.
Конечно, этническое различение не всегда означает унижение, умаление прав. Вовсе не обязательно. Хотя было и это. Но я сейчас о другом. Не надо к мифам о советском пломбире и о советском равенстве добавлять миф о том, что советское общество было “этнически безразличным” (говоря по нынешней моде, ethnicity-blind). Чего не было, того не было.
В 1970 году академик Е. М. Жуков (я дружил с его сыном и часто бывал у них дома) рассказывал за чаем, смеясь – он был человек абсолютно адекватный: “Федя Константинов (так попросту он называл академика-секретаря отделения философии и права АН СССР) всем говорит на полном серьезе: «Голосуйте за Нарского! Не бойтесь! Он не еврей!»”
История была такая. Профессор Игорь Сергеевич Нарский, которого выдвинули в членкоры Академии наук, обратился к президенту академии с письмом: “За последнее время я неоднократно сталкивался с распространяемыми обо мне утверждениями, будто я скрываю свою подлинную национальность, поскольку я якобы являюсь в действительности «польским евреем». Указанные утверждения и слухи носят клеветнический характер, и они никоим образом не соответствуют фактам”. Далее в письме приводится раскидистое генеалогическое древо профессора Нарского, подтверждающее его стопроцентно русское происхождение. В финале письма он просит: если эти аргументы не убеждают академию, пусть назначат расследование. Но увы! Несмотря на столь сильные доказательства, академики не избрали Нарского в членкоры. Наверное, решили, что не бывает дыма без огня…
Самые интересные слова в этом заявлении – “Указанные утверждения и слухи носят клеветнический характер”. То есть назвать человека евреем – значит оклеветать его. А национальность – повод для расследования.