Была у нас на курсе девочка по прозванию Бледная Клара. Некрасивая, с бескровным лицом, белесыми волосами, бесцветными глазами и острыми клычками. Хотелось потрогать их пальцами, ощутить легкий укол. Мы дружили.
Однажды я позвонил Бледной Кларе (у нас была куча общих друзей-подруг, и на квартире одной такой подруги она проживала в тот момент) – позвонил и сказал: “Кларочка, не откажи в любезности: мне сегодня, представь себе, негде ночевать”. Что было отчасти правдой. Кажется, к маме опять приезжал ее друг, республиканский поэт, и мне хотелось смыться. Клара сказала: “Пожалуйста, хотя ко мне должна зайти приятельница с кавалером. Но это ничего”.
Я приехал, мы сели пить чай, и вдруг я почувствовал нечто странное и очень интересное: у меня были чудесные женщины, умницы и красавицы, и со всеми я легко и как-то даже охотно расходился, но вот сидит передо мной Бледная Клара, похожая на утопшую ундину, – и душа моя переполняется лаской и нежностью. “Клара, – говорю я ей, – ты мне очень нравишься”. – “Ты уверен?” – спросила она. Я схватил ее за руки и зашептал слова любви. Вот оно, счастье мое, с острыми зубками и толстыми ножками, с вялыми локонами вдоль бледных щек.
Но тут раздался звонок, и наваждение схлынуло. Гости пришли. Какой-то красавец, а с ним – звезда и чудо нашего факультета Галя Кулешова. Она в прошлом году окончила романо-германское отделение и сейчас преподавала норвежский язык в ВДШ, то есть в Высшей дипломатической школе.
Неожиданно для себя я стал чуточку задирать ее кавалера. Он сносил мои шутки терпеливо. А Галя хохотала и сверкала зелеными глазами.
Но вот гости ушли. Я пересел от стола на диван, потом улегся, закинув руки за голову. В окне было видно, как усы троллейбуса искрят по проводам, – был сырой январь, первые числа. Я вспомнил свои нежные мысли про Бледную Клару, вспомнил, что я ей шептал три часа назад, и мне стало стыдно. Особенно когда она вошла, села рядом, а потом прилегла и стала ко мне принеживаться.
“Кларочка, – сказал я, легонько высвобождаясь из ее объятий, – милая моя, прости меня. Я говорил разные слова. Не обращай внимания. Disregard my previous message, I pray!” – “Agreed, – сказала она. – Полежим тихонько рядышком. Ты мне тоже нравишься. Не тоже, а просто. Давно нравился. Но ладно уж, нет так нет. Но я хочу что-нибудь для тебя сделать. Чтоб ты меня запомнил. Ну, говори, говори, я всё сделаю”. – “Обещаешь?” – “Обещаю”. – “Тогда вот, – сказал я. – Тогда завтра позвони Гале Кулешовой и скажи, что я в нее влюбился. Что я хочу на ней жениться”. – “Ты ведь женат на Кире Срезневской!” – “Ерунда. Разведусь”. – “Ладно, – мрачно сказала Клара. – А как тебя предлагать? Как кого? Какое у тебя ю-эс-пи?” – “А?” – “Unique selling proposition, – объяснила она. – Уникальное торговое предложение. Почему она должна выбрать тебя?” – “Хороший вопрос… – задумался я. – Объясни ей, что я изучаю византийские манускрипты, а кроме того, веду домашний семинар по философии, особенно же по эстетике. Так что я перспективный специалист! – я увлекся. – В недалеком будущем я стану либо известным византинистом, вдобавок с трудами по философии, либо же знаменитым философом, вдобавок с трудами по византинистике”. – “Господи!” – вздохнула Клара. Я уточнил: “Ты думаешь, ее это не заинтересует? Или тебе всё это противно? Тогда прости меня. Disregard”. – “Я уже обещала! – строго сказала она. – И я сделаю. Ну, встали… Или поспишь?” – “Встали”, – сказал я.
Через два дня Бледная Клара позвонила и спросила, под каким соусом устроить мне встречу с Галей. Соус нашелся – какие-то редкие книги по языкознанию.
В субботу, в шесть часов вечера, за час до назначенного прихода Гали Кулешовой вдруг позвонила Леночка Маленькая и сказала, что ей срочно нужна английская книжка, которую она мне давала когда-то. Я сказал: “Завтра”. Она сказала: “Нет, сегодня! Я у Маяковки”. От Маяковки до меня было минут десять хорошим шагом. Она прибежала минут через пять, наверное. Как всегда – миленькая, тоненькая, верткая и славная. Мне стоило страшных усилий не показать, что я хочу ее выпроводить поскорее. Я просто был слегка рассеян и мрачноват. Она собралась уходить без пяти семь. У нас было два лифта. Когда я посадил Леночку Маленькую в лифт, и она нажала кнопку и поехала вниз, я услышал, что наверх поднимается второй лифт. Я едва успел прыгнуть назад в квартиру и прикрыть дверь. Это была Галя Кулешова, очень точная, как и потом было всегда.
Да, она держала спину прямо и рядом со мной на диван не садилась. Сидела в кресле и читала свои стихи. Там было что-то про хризантемы, про их смертельную белизну. Она сказала, что у поэта Бурича есть великолепные строки: “Голуби крысы фасадов – крысы голуби подвалов”. Я видел, что она хотела понравиться, и сама она нравилась мне всё сильнее. Вдруг она спросила о моих родителях, и это меня чуть-чуть подморозило. Я сказал, что мой папа недавно умер. “А кто он был?” – “Он был писатель”. – “А какие книги он написал?” Я провел ее в кабинет отца (он же гостиная – а сидели мы в моей комнате) и показал шкаф с его книгами.
Когда она задала этот вопрос, мне захотелось проводить ее домой. Очень галантно. Довезти на такси. Но только на секунду захотелось, потому что, когда мы шли в отцовский кабинет, мы слегка коснулись друг друга, и все эти испанские мысли о чести испарились куда-то. Галя попросила прощения за свою несообразительность, добавив, впрочем, что “Денискины рассказы” она не могла читать, потому что, когда ей было семь и даже десять лет, они еще не были написаны. “Ведь так?” Так, так. “Мой папа тоже умер. Он был академик и руководитель крупного ведомства. Можно сказать, министр. То есть в ранге министра”. Опять проблема “равного брака”, понимаете ли…
Я знал, что у нас всё сегодня будет, но мне хотелось, чтоб это было “без рук”. Мне к тому времени уже надоели молчаливые ухаживания – то есть объятия-прижимания-опрокидывания. Мне хотелось позвать ее в постель – словами. Я искал легкую фразу. И как мне показалось, нашел.
Примерно в час ночи я полез в холодильник, потому что проголодался. Вытащил банку тресковой печени и открыл консервным ножом. “Такая банка большая, мы столько не съедим!” – сказала Галя. “Ничего, – сам себя пугаясь, небрежно ответил я. – Мы сейчас немножко поедим, а остальное – на завтрак”. – “Так и сделаем!” – спокойно согласилась Галя. (Потом она часто повторяла на людях: “Нас соединила «печень трески натуральная»! А вот не скажу как! А вот это наш секрет!”)
Еще немного времени для поцелуев, моих ласковых слов и ее томных вздохов. “Пойдем, – сказал я, беря ее за руки. – Пойдем спать, моя милая…” – “Пойдем, – смущенно-радостный шепот. – Только у меня ведь нет пижамы”. – “Ну и хорошо”.
Когда я вошел в комнату (в родительскую спальню) в халате, она встретила меня ослепительно голая, стоя под горящей люстрой и сияя счастливейшей из виденных мною улыбок. Сколько их было, этих улыбок – наивных, радостных, грустных, ласковых, стыдливых, робких, сочувственных, злорадных, напряженных, наигранных, циничных, злобных, глупых, умных, нежных… Но вот такой улыбки полнейшего, безграничного, ничем не омраченного счастья – я не видел никогда.
Ночью, глядя в потолок, я вдруг вспомнил Леночку Маленькую. Что она думала, зачем она примчалась ко мне в прошлый вечер? “Неужели она что-то узнала и прибежала на разведку? Кто-то ей доложил!” – так я думал тогда. Теперь я так не считаю. У меня был друг, бывший министр в первом гайдаровском правительстве, потом бизнесмен, Володя Лопухин. Был – потому что умер от ковида в 2020 году. Он говорил: “Если у меня на фирме происходит нечто ужасное, то мое первое предположение – это не козни инсайдеров, то есть не предательство, а обычный бардак. В девяти случаях из десяти – так оно и оказывается”. Притом, что добряком в розовых очках его не назовешь. Это я к чему? Если человек (в данном случае Леночка Маленькая) звонит и говорит: “Я тебе давала книжку, она мне срочно нужна”, – то нельзя исключить, что она говорит правду. Такая вот неординарная и нетривиальная гипотеза. Тем более что Леночка не заводила никаких разговоров и никак не намекала, что хочет остаться на подольше. Больше того – она вообще хотела взять книжку и убежать, не заходя в квартиру, и я сделал вид, что этим обижен. И, чтобы меня не обидеть, она, так и быть, сняла шубку и посидела у меня полчаса. Вот какой я был жуткий манипулятор, мастер лживых правдоподобий и прочих симулякров и партикаблей. Нет, я не преувеличиваю свои манипуляторские способности. Я не старался ее выпихнуть (разве что в сердце своем, это верно, и она могла бы это заметить) – я лишь не особо задерживал. Может быть, она догадывалась, что у меня, так сказать, “другие планы на этот вечер”. Но ей хватило достоинства не устраивать сцен и надрывов.
О чем же думала Галя, идя ко мне? Тут тоже не всё так уж просто. Почему она спросила у меня про моих родителей, кем был папа? Ведь Кларочка, наверное, ей заранее рассказала, что я – “мальчик из хорошей семьи”, во всех подробностях. Я потом спросил у Клары. Да, конечно, рассказала. Но Галя всё же решила лично убедиться. Говорят, товарищ Сталин говаривал: “Взаимное недоверие – хороший гвоздь для успешной совместной работы”. Конечно, вряд ли Галя думала, что вот прямо идет к будущему жениху, а там – и мужу. Но в любом случае она считала, что идет – звучит как бы из другой оперы, но – “идет на серьезное дело”. Конечно, брать с собой пижаму и зубную щетку было бы перебором. В некотором смысле – обесцениванием себя. Как говорят в народе, аутодевальвацией. Но уж одеться на пять с плюсом, продуманно причесаться, изысканно надушиться, надеть брильянтики в ушки и на пальчик, и чтоб в полном порядке были ноготки на ручках и ножках, et cetera et cetera – это уж непременно.
Рано утром в дверь позвонил какой-то полузнакомый старик, привез для мамы настольную лампу из Риги. Я вышел его встречать, обмотанный полотенцем. Он поставил коробку с лампой на скамеечку, огляделся. На ковре прихожей лежали сапоги Гали Кулешовой, распахнутые, как две банановые шкурки. “Отдыхаете?” – подмигнул старик. “Спасибо большое, я маме всё передам”, – сказал я, подпихивая его к двери.
Проснувшись, Галя сказала мне, что зовут ее Галина, вот именно так – Галина, и никаких Галь или Галочек, Галюсиков или, упаси господь, Галчонков. Галина, и всё.
“Ты знаешь, что означает имя Галина?” – сказала она и посмотрела на меня, как преподавательница на экзамене, которая говорит: “Вот последний вопрос. Ответишь – поставлю тройку, а нет – извини”. – “Ну? – сказала она. – Отвечай же!” – “Галина, – сказал я, – имя греческое. Это византийское произношение, а по-древнегречески она будет «Галене», что в переводе значит «тишина», но не в смысле когда не шумят, а в смысле спокойное море, морская гладь”. – “Ура, – сказала она и легонько обняла меня левой рукой, потому что лежала слева от меня, а значит – на правом боку. – Слава богу. Я так боялась, что ты скажешь «курица»”. – “Курица, – сказал я, – это с двумя «л». Женский род от латинского слова «галлус», то есть петух. Галлус и Галлина. А ты – это спокойная, тихая морская гладь”. – “Как хорошо, что мы с тобой встретились”, – сказала она, обнимая и целуя меня. “Мы же с тобой сто раз встречались”, – сказал я. “Ну ты же понимаешь, в каком я смысле, – сказала она. – Ты не поверишь, но вот честное слово, я встречала тебя в коридоре на факультете, а иногда заходила в комсомольское бюро, где ты почему-то сидел, и просила разрешения позвонить. И ты говорил: «Пожалуйста, только недолго». Помнишь?” – “Помню”, – ответил я. “А я потом думала: какой хороший мальчик, но почему-то не мой, чужой, чей-то… Неужели он когда-нибудь все-таки будет мой? А когда мы встречались в коридоре, я потом оглядывалась и смотрела тебе вслед”.
Я обнял ее, но почему-то подумал, что она врет. Ну или так – приукрашивает, старается сказать приятное. Теперь мне стыдно этих мыслей. Она меня любила.
Почему я так в этом уверен? Потому что до встречи с Галей я уже один раз испытывал это счастливейшее чувство – когда тебя любят незаслуженно. На втором курсе в меня влюбилась красавица-сестра моего товарища. Я писал об этом в прошлой книге. Я был лохматый, толстоносый, с черными пятнышками на зубах – ну, пускай остроумный и знающий, но кому это надо? Плохо одетый, в папином свитере, по которому сразу было видно, что он папин, в ботинках со сбитыми носами, в брюках с выбитыми коленками. А она была прекрасна. Высокая, стройная, длинноногая, с красивым лицом, большими загадочными глазами, ласковыми губами, персиковой кожей. Но хватит перечислять телесные красоты. Добрая, умная, острая, очень талантливая, из знаменитой семьи. Всегда красиво и модно одетая, и вдобавок старше меня лет на пять. Она любила меня, – и не втихаря, не тайком ходила к некрасивому мальчишке ради плотских утех, – а гордилась мной, водила меня к своим друзьям и подругам, к своей еще более старшей сестре и ее мужу, и звала меня к себе встречать Новый год. Меня, лохматого, в папином свитере и в брюках с выбитыми коленками.
Точно так же и Галя Кулешова – красивая, умная, добрая, образованная, талантливая, заметная – и вдруг моя. Иногда я даже думал, прямо такими словами, что она “выше сортом, чем я”, что она достойна лучшей судьбы. А иногда я сам на себя обижался за эти мысли, и еще сильнее обижался на тех, кто намекал, что я ей не ровня.
Короче говоря, мне в очередной раз незаслуженно повезло. А я не оценил.
“Значит, никаких Галочек, Галюсь и Галчат, я понял. А как ласкательно-уменьшительно?” – “Гася”.
Несмотря на свои двадцать три года – она была на год меня старше, – Гася уже была один раз разведена и два раза вдова. Вдова, разумеется, неофициальная. Просто два ее любимых человека уже успели отойти в мир иной. Один от внезапной болезни, другой в автокатастрофе. “Я вообще-то часто вдовею! – сказала она в первое же утро, красиво раскинувшись поперек огромной родительской кровати. – Не боишься?” Я не боялся.
Я не то что не боялся – наоборот! Я вдруг – в который раз! – захотел прожить с ней всю жизнь. Захотел так сильно, что обнял ее и сделал ей предложение. Вот так и сказал: “Будь моей женой”. И тут же уточнил: “Я, правда, еще не развелся со Срезневской, ну, ты понимаешь”. Вот какой я был подлый. Сказал “еще не развелся”, хотя никаких планов на развод у меня еще вчера, да чего там вчера, еще час назад не было. “Как пишут в русской классике, «перед богом и людьми»? – она весело подняла брови. – Помнишь хоть откуда?” – “Помню, – сказал я. – Тургенев, «Накануне»”. – “Ну раз ты такой умный, я согласна”.
Потом мы полдня бродили по квартире, пили чай, болтали, рылись на книжных полках, рассматривали книги. Гася время от времени подходила ко мне сзади, когда я сидел в кресле с книгой, обнимала. Прикасалась к моему затылку и шее своей восхитительной грудью. Но я почему-то никак на это не отзывался – сексуально, я имею в виду. Так-то я оборачивался, улыбался, смеялся, обнимал ее, целовал и всё. Кажется, она была чуточку не то чтобы разочарована, но удивлена. Но наверное, решила, что я ночью перетрудился. Она рассказала мне, что мама у нее очень строгая, всё время за ней следит. Не позволяет возвращаться позже одиннадцати, несмотря на то что она уже окончила институт и работает. “Но вчера был необыкновенный вечер, – говорила она смеясь. – К маме приехал ее старый друг из Полтавской области, Гаврила Романович, представь себе! Но не Державин”. – “И чем же они с этим Гаврилой Романовичем занимались?” – подмигнул я. “Ты что? – она замахала руками. – Какой-то дальний родственник, а мама буквально ошалевает, когда встречает родственников. Папа ее привез из провинции, и она оказалась сначала в Ленинграде, а потом в Москве совершенно одинокая. Без собственных родственников, я имею в виду”.
Это было воскресенье.
В понедельник вечером, даже не вечером, а часа в четыре, но уже было темно, поскольку январь, позвонила Кира и сказала: “Мне надо к тебе приехать. Можно?” – “Конечно, можно, – сказал я. – Ты ведь моя жена, что за вопросы”. – “Ах, жена?” – закричала Кира в телефон. “Так приедешь или нет? – спросил я. – А то у меня своих дел полно”. Она примчалась буквально через полчаса. Наверное, такси взяла. Прошла в комнату, села на диван без здрасьте и сказала: “Что происходит?” – “Что происходит?” – спросил я, хотя уже, кажется, догадывался. “Нет, ты представляешь себе, – сказала она. – Сегодня на семинаре… и туда зачем-то зашла Галочка Кулешова. Знаешь такую?” – “Кто ж ее не знает, – сказал я. – Первая красавица факультета”. – “Что она делала на нашем семинаре? Она ведь работает в ВДШ!” – “А ты откуда знаешь?” – “А вот знаю. Зачем она пришла?” – “Она собирается писать диссертацию. Хочет прикрепиться на кафедру общего языкознания, к Рождественскому”. – “А ты откуда знаешь?” – “А вот знаю! – повторил я за Кирой. – Ну и что? В чем там дело?” Кира перевела дыхание и сказала: “Значит, семинар заканчивается. Кто-то что-то про античность говорит. Ну и я тебя процитировала. Уже забыла, про что”. – “Ну и?” – “Ну вот я и говорю: как мне рассказывал мой муж Денис Драгунский, – ну и что-то, кажется, про Платона. Диалог Платона «Кратил». Там что-то про язык, про значения слов? Да?” – “Да. А дальше что?” – “А дальше прямо при всех эта сучка Кулешова встает…”. – “Не ругайся, Кира, зачем обзывать посторонних людей нехорошими словами”. – “Ага! – сказала она. – И вот эта красотка Кулешова, вот прямо при всех мне говорит: «Простите, Кира, у вас устаревшая информация». Я ничего не понимаю. «В смысле?» – говорю я. А она говорит: «Денис теперь мой муж, имейте это в виду». Встает, подхватывает сумку и выходит. А я стою как дура и на меня все пялятся. Мне говорят: «Кира, не обращай внимания!» – а я просто язык проглотила”.
Вот это да. Не ожидал от Гаси такой лихости. Конечно, я мог предположить, что Гася утром шепнула своей подруге, та позвонила кому-то из факультетских, и уже на третьей переменке эта новость дошла до Киры, потому что сплетни у нас разлетались со страшной скоростью. Но такое заявление меня несколько смутило. И на какой-то миг я даже подумал, что неплохо бы уйти в тень, а Гасе объяснить, что она всё не так поняла. Но только на миг. Потому что разговор с Кирой продолжался.
“Как ты мог? – сказала Кира. – Я всегда считала, что ты интеллигентный человек”.
Я думал, что Кира имеет в виду мое неприличное поведение. Завел роман на родном факультете при живой жене, да еще и сделал предложение своей новой любовнице – опять же при живой жене. Действительно, интеллигентные люди так не поступают. Но нет. Кира имела в виду совсем другое. “Как ты мог? – повторила она. – Спать с Кулешовой? Ужас. Она же экзальтированная дура, восторженная идиотка”.
“Ах, ну раз так, хорошо, – сказал я. – Допустим, она восторженная дура. А ты депрессивно-садистичная дура. Там дура, сям дура. Спросишь, какая разница? А разница есть! Одна дура злобная, другая ласковая. Кого выбрать?” Я сразу резко расхотел уходить в тень и прятаться от Гаси. Наоборот. Я понял, что судьба стала милостива ко мне. После двух с половиной лет мучений с Кирой она подарила мне ласковую и влюбленную красавицу. Чудеса!
Но увы, я не сумел достойно отблагодарить судьбу и Гасю. Наверное, что-то не зажило во мне после брака, а точнее сказать, кошмарного приключения с Кирой. Наверное, я еще долго чувствовал себя униженным, обманутым, обсмеянным – и поэтому бессознательно (надеюсь, что все-таки да, бессознательно) вымещал свои оскорбленные чувства на ни в чем не виноватой Гасе. Наверное, прав был писатель, который написал: “Легче всего отомстить одной женщине, издеваясь над другой женщиной”. Что толку в моих покаяниях? Хотя – пытаюсь оправдываться – это были отдельные эпизоды. Я вдруг становился мрачен, молчалив и зол, всем своим видом выражал недовольство и тоску, а бедная Гася хватала меня за руки, заглядывала в глаза и даже плакала иногда и спрашивала, что она сказала или сделала не так. Но все-таки я редко позволял себе такой садизм. Потом сам просил прощения.
А вообще это был почти год почти безоблачной любовной радости.
Вышло так, что я этот почти год – с февраля по декабрь 1973-го – прожил с Гасей у нее. У Гаси была квартира в доме конца 1930-х годов. Огромная и нелепая. В такой квартире может уютно жить либо взвод десантников, либо бездетная пара при домработнице. Три просторные комнаты и две совсем небольшие. Причем именно эти здоровенные комнаты были как бы смежными. То есть двери из них выходили и в холл, и друг в друга, и все двери были стеклянными. Всё это было безумно красиво, но совершенно непрактично.
Гася жила со своей мамой и старшим братом. Ее комната, в которой мы с ней жили, выходила одновременно и в холл, и в мемориальный кабинет ее покойного папы. Мемориальный я сказал для красного словца – это был просто кабинет, но сохранившийся как будто бы в полной неприкосновенности, включая стопки книг по папиной специальности на углах огромного стола. А другой дверью эта комната, кстати, довольно большая, наверно, метров двадцать пять, выходила в совсем уж бескрайнюю гостиную, в которой тоже было три двери: вот эта, в Гасину комнату, еще одна дверь в холл и боковая в маленький коридор. Гасина мама Мария Максимовна жила в дальней маленькой комнате. А брат в совсем маленькой, десятиметровой, с узеньким окном, рядом с кухней. По замыслу архитектора это была комната для домработницы.
Гасин папа был очень важный человек. Вдруг захотелось вместо ВИП – Very Important Person – говорить и писать ОВЧ – Очень Важный Человек. Что, собственно, и будет дословным переводом. Очень Важный Человек был крупным ученым, который вдобавок занимал немаленький государственный пост. Странное дело, от него почти не сохранилось фотографий, чуть ли не единственная фотография на паспорт осталась. Гася рассказывала мне, как они с мамой не могли найти хороший портрет для книги воспоминаний, изданной после его смерти. Он умер, когда Гасе было лет десять. Он был гораздо старше ее мамы, более чем вдвое. Когда они поженились – это была двадцатидвухлетняя лаборантка и пятидесятипятилетний доктор наук, руководитель лаборатории.
Там была еще одна тайная драма. Дело в том, что у лаборантки мама была – немногим за сорок. В те годы – красивая женщина, судя по фотографиям, которые мне потом показывала Гася. Брак дочери возмутил мамашу до глубины души. Она в свои сорок с небольшим считала, что именно она могла и по праву должна была стать женой пятидесятипятилетнего профессора. И всерьез взревновала, и почти возненавидела свою дочь. Хотя жили они вместе. Сначала в Ленинграде, куда Мария Максимовна привезла свою маму из Полтавской области, а потом, когда глава семьи занял высокий пост, переехали в Москву, в эту самую нелепую квартиру. И там мама поселилась в самой большой комнате, метров в тридцать пять, которая, по замыслу архитектора, должна была быть столовой или гостиной. Мама царила в семье, отодвигала дочку рукой, сама подавала ее мужу обед и вообще вела себя как хозяйка. “Наверное, – говорила мне Гася, и ее глаза наполнялись слезами, – наверное, бедная бабушка мнила себя настоящей женой этого человека, барина, который спутался с какой-то то ли служанкой, то ли дворовой девчонкой, и она это всё величаво терпит”. Может быть, именно из-за этого Очень Важный Человек, Гасин папа, не дожил до семидесяти.
Старший брат по имени Слава жил в маленькой комнате.
Естествен вопрос – если младшая сестра уже успела выйти замуж, развестись, похоронить двух любовников и привести в дом еще одного кандидата в мужья, то почему же старший брат жил в крохотной комнатенке при кухне? Ответ печальный. Гася мне сразу объяснила: “У меня есть старший брат Слава, но он больной”. Она не рассказала мне, чем именно он болен, и когда я первый раз пришел к ним домой, пока еще просто в гости, я ожидал увидеть колясочника, человека с ДЦП или полиомиелитом. Но навстречу мне вышел рослый и с виду приятный молодой человек – ну, как молодой? старше меня года на три-четыре, – посмотрел на меня свысока и одновременно как бы исподлобья, хмыкнул и ушел в другую дверь. “Это наш Славочка, – сказала Мария Максимовна. – Он болен”. – “Мама, я всё рассказала Денису”, – сказала Гася. Хотя на самом деле она мне ничего толком не рассказала. “Он не разговаривает, но он добрый, – сказала Мария Максимовна и несколько торжественно прибавила: – Он никогда никому не причинял и не причинит зла!” Я кивнул.
Мы сели пить чай в кухне. Вели какой-то совершенно светский разговор, то есть о погоде, какие еще тогда могли быть светские разговоры, в семьдесят третьем-то году. А брат Славочка пару раз заглядывал в кухню, хмыкал и снова уходил.
Сейчас его бы назвали аутистом, но тогда, насколько я помню, таких слов не было. Потом я узнал, что был такой диагноз – ранний детский аутизм Каннера или просто синдром Каннера. Гася рассказывала, что сначала это был совершенно нормальный прекрасный мальчик – по маминым рассказам, разумеется, потому что Гася не могла этого запомнить. Впрочем, она показывала мне фотографии, где она совсем малышка со своим сначала трех-, потом четырех-, пяти-, семилетним братом. И действительно. На самых первых фотографиях это был веселый улыбчивый малыш, а уже примерно в пять или в шесть лет веселое детское личико сменилось мрачной маской. “Непонятно, как и отчего это началось”, – рассказывала Гася, опять же пересказывая мамины рассказы. Сама Мария Максимовна на эти темы не говорила.
Но один раз рассказала печальную и немножко литературную историю о том, как она в отсутствие мужа пригласила для консультации какого-то самого знаменитого детского психиатра. Он сидел и пил чай, меж тем как юный пациент то входил в комнату, то выходил из нее, то брал какую-то игрушку, то клал ее на место. Старик-психиатр время от времени искоса взглядывал на ребенка. Он был очень дряхл. На кончике его носа медленно набухала капля, которую он промокал носовым платком. Потом он встал и сказал: “Ну что ж, мне пора, пожалуй”. – “Вы не поговорите с мальчиком? Вы не осмотрите его?” – зашептала мама. Он помотал головой и, уже выйдя к лифту, отвел рукой конверт с гонораром и сказал: “Мадам, я могу вам только посочувствовать”.
Надо сказать, что этот Славочка действительно был совершенно мирным и даже добрым созданием. Он, повторяю, не говорил ни слова, только иногда хмыкал. Редко-редко объяснялся жестами. Впрочем, все объяснения были излишними, потому что завтрак, обед и ужин ему подавали, а самыми простыми навыками самообслуживания он прекрасно владел. Он даже одевался сам. Иногда надо было ему помочь натянуть пальто или застегнуть пуговицы, когда Мария Максимовна выводила его на прогулку. Он, в общем-то, понимал обращенную к нему речь. Типа “иди сюда”, “иди к себе в комнату”, “пойдем обедать”. Иногда даже его можно было попросить принести сумку из прихожей или газету со столика. Газету со столика он приносил всегда точно, потому что она была там одна, а вот сумку из прихожей он мог принести не ту – например, вместо сумки портфель. Когда ему говорили “нет, не то”, он возвращался и приносил то, что нужно. Вообще же он целыми днями сидел в своей комнате, держа в руках веревочку, и крутил ее по ковру. Она шла то волнами, то кругами, то вправо, то влево. Иногда он подходил ко мне, когда я сидел за книгой, и протягивал эту веревочку, как бы предлагая поиграть вместе с ним. Я соглашался. Через полминуты он забирал у меня веревочку и уходил. Через приоткрытую дверь за этим наблюдала Мария Максимовна, которая вообще бедного Славика не оставляла без присмотра практически никогда. Зимой она увозила его на дачу под Москву, а летом в город Пирятин в Полтавской области.
О Пирятине будет отдельный рассказ.
Однажды мы болтали с Гасей о чем-то, думали-решали какую-то сущую ерунду. Вроде поехать ли в гости к друзьям на дачу. Я сказал: “Давай загадаем на это варенье, – и я протянул руку к какой-то безымянной баночке, которыми был полон буфет. – Вот если оно будет кислым, значит поедем, а если сладким, значит, наоборот, дома останемся”. И вдруг Гася со всей серьезностью сказала: “Не надо. Загадывать не надо. Это не к добру”. Я удивился, а она объяснила: “Когда мне было полгодика, наверное, мама рассказывала – мы еще в Ленинграде жили. Папа купил чайный набор «Тет-а-тет»: фарфоровый поднос, чайник для чая, молочник, сахарница и две чашки, с красными цветочками и синими цветочками. Какой-то очень хорошей фирмы, – рассказывала Гася, – чуть ли не Мейсен. А может быть, Попов или Кузнецов”. – “Ну и?” – спросил я. Гася иногда в подробностях уходила слишком далеко. Порой даже теряя нить рассказа. Увлекалась. “Ну и вот, – сказала она. – И папа сказал, то есть это всё мне мама рассказывала, как папа сказал: «Давай загадаем на нашу семью. Чайник и молочник – это мы с тобой, красная чашка – это Славочка, а синяя, с синими цветочками, – это Гасечка». Мама сказала: «Давай, давай, конечно, будем это беречь». И буквально через три дня красная чашка разбилась, и Славочка заболел. У него сначала грипп случился, а из гриппа он уже вышел в эту самую болезнь”.
Еще Гася рассказывала, что все врачи как один советовали сдать Славочку в спецлечебницу, то есть в колонию для неизлечимых больных. “Но папа сказал: «Не отдам». И вот так он до сих пор и живет с нами”. – “Ну и пусть живет, – сказал я. – Что такого? Человек ведь. Тем более что он велосипеда не просит и с девчонками не гуляет”. Я, конечно, бестактно очень сказал, потому что Гася заплакала и сказала: “Лучше бы он с бабами гулял, но был бы настоящий”. – “Ну, настоящий, не настоящий, куда ж денешься”, – сказал я и погладил ее по голове и поцеловал. “Верно, – она похлюпала носом. – Но ведь какой красивый парень, правда?” – “Правда”, – сказал я. “А вот такое вот несчастье. – сказала она. – Вот за что это ему и всей нашей семье?” – “Ни за что, – сказал я. – Какая-то биология, нейрохимия, извините за выражение”. – “А я думаю, за то, что загадывали. Это ведь суеверие, то есть грех”. – “Погоди, – сказал я. – Ты что, такая вот прямо верующая?” – “Нет, что ты, – сказала она. – Просто всегда хочется найти причину”. – “То есть ты считаешь, что твой папа виноват?” – спросил я. “Не знаю, – сказала она, – ничего не знаю. Но только просто вот так ничего не бывает. Всегда кто-то виноват”. – “Главное, что ты не виновата”, – я поцеловал ее еще раз.
Славочка в самом деле был совсем безобидным и даже милым созданием, ежели такое позволено говорить про человека.
Через одиннадцать месяцев, когда мы с Гасей расстались – по моей вине и моему сознательному желанию, разумеется, – ее мама Мария Максимовна принялась звонить мне и требовать, чтобы я забрал свои вещи.
Мне было совсем не до того. Должен признаться откровенно, я был закручен в новом романе. Я говорил Марии Максимовне: “Да выбросьте их к чертовой матери, выкиньте на помойку”. Она снова звонила: “Заберите ваш узел”. – “Возьмите этот узел, и в мусоропровод его!” – “В мусоропровод он не влезет”. – “Ну так вынесите на помойку”. – “Другого дела у меня нет, как ваши узлы на помойку таскать”, – отвечала она. “Попросите Гасю”. – “Ей это будет морально тяжело. Вы и так принесли ей много боли”. Увы, правда, правда, горе мне! Мария Максимовна продолжала: “И я вдобавок буду заставлять ее выбрасывать свою бывшую любовь на помойку?” – “Туда ей и дорога, этой бывшей любви, – не соглашался я. – Или наймите дворника”. – “Еще дворнику платить!” – возмущалась Мария Максимовна. Ей богу, не пойму, как у меня сил хватало вести такие длинные и бессмысленные разговоры. Нужно было бросить трубку либо просто взять и приехать.
На третий раз я все-таки приехал. В какое-то неудобное для меня время, потому что нужно было подгадать, чтобы Гаси не было дома, – таково было вполне резонное требование Марии Максимовны. Приехал. В холле на полу лежал узел, точнее говоря, какая-то моя старая куртка со связанными рукавами. “Благодарю, – сказал я. – И простите меня за всё, если можете”. – “Проверьте, что там есть”, – сказала она. “А это-то еще зачем?”, – сказал я, подхватил узел и двинулся к двери, но она вырвала этот узел у меня из рук, кинула его на пол, и сама развязала рукава. “Проверяйте”, – сказала она. “Бог мой, зачем?” – повторил я в полном отчаянии, потому что меня внизу ждало такси, а в такси сидела женщина, из-за которой я расстался с Гасей.
Интересные дела: я объяснил ей, куда и зачем еду, но она решила поехать со мной. Неужели она боялась, что я возьму, да и останусь у своей прежней? Тем временем Мария Максимовна сказала: “Смотрите, смотрите, чтобы потом не получилось, что мы вам чего-то недодали”. Там были какие-то ношеные и совсем неинтересные шмотки, в основном нижнее белье и еще коробочка с трубками. Штук пять, и среди них одна особо ценная. Трубка Мессершмитта, которую мне подарил папин друг и иллюстратор, художник Игорь Кононов. Он рассказывал, что эту трубку его отец, офицер, взял со стола самого Мессершмитта, когда Советская армия захватила его конструкторское бюро. Трубка, кстати говоря, была очень барахляная. Вишневая, обгрызенная. Я не знаю, курил ли вообще Вилли Мессершмитт, а если курил, то курил ли он трубку, а если трубку, то почему такую дешевую и паршивую. Но с другой стороны, я не мог не верить советскому офицеру, поэтому эта трубка проходила у меня именно как трубка Мессершмитта. И была еще одна трубка, по-настоящему дорогая. И тоже ценная своим предыдущим владельцем – ее мне подарила уже сама Гася. Еще там была книжка стихов какого-то третьесортного поэта Серебряного века, уже не помню фамилию. Одна радость, что издание 1913 года. “А вот эта книжка не моя, – сказал я Марии Максимовне. Я эту книжку купил в подарок Гасечке”. – “Вот именно, – сказала Мария Максимовна. – Я говорила Гасе, что это ее книжка”. – “Ну вот как хорошо, – сказал я. – Вы правы”.
Я снова завязал узел, взял его в левую руку. “Прощайте, Мария Максимовна простим друг друга”. – “Нет! – сказала она. – Я вас никогда не прощу. Вы мой враг, потому что вы принесли столько боли моей дочери”. Я пожал плечами и пятясь шагнул к двери. “Но подождите, – сказала Мария Максимовна. – Вы мой враг и вы ужасный человек. Но вы были очень добры к моему несчастному сыну, и позвольте за это поклониться вам”. Она действительно согнулась в поясе и низко-низко поклонилась. “Бог с вами, – сказал я дрогнувшим голосом. – Что вы такое говорите…” Она выпрямилась и сказала: “Вы ни разу на него не закричали, даже не повысили голос, не замахнулись, не выгнали его из комнаты. Я видела. Он приходил к вам играть в веревочку, а вы терпеливо проводили с ним несколько минут, покуда он сам не уйдет. Спасибо вам за это”. – “Ну и что тут такого?” – я искренне удивился, я не мог себе представить, что кричу или замахиваюсь на больного. “Ах, вы не знаете, как к нему ужасно относился ваш предшественник, который тоже обещал на Гасечке жениться. Это был страшный человек. Он орал на Славочку, не велел выпускать его из комнаты, когда был у нас. А еще… – Мария Максимовна приблизилась ко мне и прошептала: – Однажды он сказал мне, что женится на Гасечке, если я разменяю эту квартиру на две двухкомнатные, чтобы у них с Гасей была отдельная квартира и при этом чтобы она была записана на него. Ужасный человек. Как Гася страдала!” – “Значит, я все-таки чуточку лучше?” – “Наверное, – сказала она. – А если сравнивать, то и не чуточку. Может быть, давайте пойдем чаю попьем? Гася вчера испекла пирог с яблоками”.
Черт знает. Может, я бы остался бы пить чай с яблочным пирогом, а там и Гася бы подошла, и неизвестно, чем бы всё закончилось, но, повторяю, внизу меня ждало такси, а в такси сидела та, из-за которой всё это и случилось. Поэтому я в ответ на этот странный поклон тоже поклонился, поцеловал руку Марии Максимовне и был таков. Трубки я еще в прихожей рассовал по карманам, а тюк выбросил в помойку. Точнее, поскольку помойного ящика, повертев головой, я не нашел – заткнул в стоявшую рядом урну. Тем более что этот узелок-тючок был не такой уж большой.
Вернемся, однако, в счастливый январь. Буквально через два-три дня Гася сидела у меня, и тут позвонил мой товарищ Андрей Лебедев. Это был парень, который перевелся к нам из Ленинградского университета, потому что его отца, генерала, перевели служить в Москву. Андрей проучился у нас на курсе только год, а потом вернулся в Ленинград к своему учителю Аристиду Ивановичу Доватуру. Он уехал еще в прошлом году, однако сейчас снова оказался в Москве – у его папы-генерала случился юбилей. Этот юбилей, как я понял, шел в несколько серий, и вот как раз в тот самый день была молодежная серия. То есть генерал созывал друзей своего сына. Неслыханная щедрость! Я сказал Андрею: “А можно, я приду к тебе с женой?” – “Конечно, обязательно!” – “Только она у меня жена не по закону, а так сказать, перед богом и людьми”. На всякий случай я сказал это по-древнегречески. “Какая разница, – ответил он по-новогречески. – Приходите, ребята”. Разумеется, встал вопрос о подарке. Я решил, что в честь юбилея отца сделаю подарок сыну. У меня как раз от распродажи библиотеки Сергея Ивановича Радцига была одна забавная книга – издание сатир Ювенала на латыни с французским переводом. Забавным в этой книге было то, что она была издана в тысяча восемьсот каком-то году в Алжире. Такая вот почти библиографическая редкость, ну или курьез.
Родители Андрея жили недалеко от Каретного Ряда, в Воротниковском переулке. Минут десять ходьбы от моего дома. Квартира у них была шикарная, генеральская, в высоком новом доме из светлого кирпича. Толпа народу, шум, табачный дым, тем более что сам юбиляр много курил. Хотел сказать “был завзятым курильщиком”, но это какой-то литературный штамп.
Как-то раз мы с Валей Асмусом навещали родителей Андрея Лебедева, когда он учился в Ленинграде. Что-то милое и старорежимное было в этом визите. Мы спрашивали, что пишет Андрей, нас поили вкуснейшим кофе (мама Андрея была настоящая гречанка) – а потом его папа достал сигареты, сам закурил и предложил нам. Я взял сигарету, а Валя Асмус отказался. “Выпить кофе и не закурить? Невозможное дело!” – засмеялся генерал.
Пришли. Гася была одета ну совершенно не на выход. На ней были, я прекрасно это помню, старенькие трикотажные брюки чуть ли не с вытянутыми коленками и с большой пуговицей посередине живота и коротковатая кофточка какого-то неопределенного розового цвета. И всё. Но то ли она на самом деле была так ослепительно красива, то ли умела колдовать – не знаю, но, когда мы вошли в комнату, весь этот гомонящий, курящий, пьющий и закусывающий стол замер и воззрился на нее. Виновник торжества, сидевший во главе стола, то есть дальше всех от двери, встал и подошел знакомиться. Проще говоря, все прямо ахнули.
Мы с ней сели в конце стола, тоже принялись выпивать и закусывать, а юбиляр-генерал всё время поднимался со своего места, шел к нам с бутылкой шампанского и говорил: “Позвольте мне налить еще вина нашей прелестной гостье”. Потом все встали из-за стола, Гасю увлекли в угол комнаты, пошли какие-то разговоры, я остался за столом. Напротив меня сидела еще одна гостья, красивая черноволосая молодая женщина. Мы с ней обсуждали некий воистину замечательный биологический парадокс, немного сродни так называемым асимметриям Мечникова. “Вот глядите, – говорила она. – Странное дело. Женщина за один месяц производит одну яйцеклетку. То есть, если отбросить в сторону беременность и представить себе, что эту яйцеклетку мы можем поместить в какой-то специальный инкубатор, мы чисто теоретически можем себе представить, что женщина производит одного человека в месяц. А мужчина за один раз выпускает шесть миллионов сперматозоидов и может это делать едва ли не каждый день. Получается, что женщина в месяц, – повторила она, – может произвести одного человека, чисто теоретически! А мужчина, тоже чисто теоретически – больше ста миллионов. Где же справедливость? И вообще почему всё так?” И она посмотрела на меня своими прекрасными черными глазами. “Утешает одно, – сказал я. – Что это чисто теоретически”. – “Верно, – сказала она, вздохнув. – Утешает, хотя не очень”. Она была филологом из Ленинграда, подругой Андрея Лебедева. Потом она стала его женой и очень хорошей писательницей.
Моя мама первый раз увидела Гасю еще через неделю. Гася забежала ко мне то ли принести какую-то книжку, то ли забрать. Вошла очень красивая, скинула шубу, оказалась в шелковом платье, совершенно не такая, как на дне рождения у генерала: красиво причесанная, накрашенная. Сказала мне буквально два-три слова, поздоровалась с моей мамой, выпила чашечку чаю и тут же упорхнула. “Кто это?” – спросила мама. “Преподавательница ВДШ, выпускница нашего факультета, мы давно знакомы”, – сказал я. “Вот это да, – восхитилась мама. – Никогда бы не подумала, что на филфаке бывают такие роскошные молодые дамы. Я же помню всех ваших прыщавеньких, очкастеньких, грызоногтеньких”, – и она засмеялась. “А вот так! – сказал я. И негромко добавил: – Это моя, ну чтоб тебе понятно было, ну, в общем, любимая женщина”.
Вот тут я вспомнил разговор с папой, когда мне было шестнадцать, и я всех измучил своим мрачным видом и тоскливыми речами. Папа спросил: “У тебя есть любимая женщина?” Мне стало стыдно. Двойной стыд. Во-первых, стыдно, что папа со мной об этом разговаривает. А во-вторых, потому что у меня не было любимой женщины, и я подумал, что у папы в этом возрасте, конечно же, была любимая женщина, любовница, баба или как там еще сказать – а я опозорился перед родным отцом.
“Любимая женщина? – засмеялась мама еще громче. – В смысле?” – “В смысле, прости за выражение, любовница”.
Мама перестала смеяться, посмотрела на меня и сказала: “Хватит врать. Чего ты выдумываешь, фантазер!” Мне стало очень обидно. Примерно так же обидно мне стало еще через несколько дней, когда одна девушка, наша аспирантка по имени Надя, вдруг увидев меня рядом с Гасей, спросила: “А чего ты с Кулешовой знаком, что ли? Чего это вы с ней шепчетесь?” – “Знаком, знаком, – сказал я. – Очень близко знаком, ну просто ближе некуда”. – “Врешь!” – точно так же, как моя мама, сказала Надя. “А почему это я вру? – возмутился я. – Ну-ка отвечай. Почему этот ты считаешь, что я вру?” – “Ну, – сказала Надя, – ну как тебе сказать… но Кулешова она вся такая из элиты”. – “Я тоже из элиты”, – мрачно сказал я, повернулся и ушел.
Впрочем, это был не единственный раз. Когда я – почти годом раньше – рассказал своей комсомольской соратнице Ларисе Чижовой (впоследствии – доцент кафедры общего языкознания на филфаке), что вот, мол, я позавчера женился, она спросила: “Да? А на ком?” Я сказал: “На Кире Срезневской”. Чижова тоже удивилась, засмеялась и сказала: “Прямо не верится! – и объяснила: – Срезневская ведь вся такая высокопоставленная”.
Дело даже не в том, что знакомые женщины, начиная от мамы и кончая соученицами, не считали меня привлекательным парнем. Дело в другом. Это я к любителям пломбира адресуюсь, которые убеждены, что в СССР все были равны и никто не то чтобы не интересовался, но даже знать не знал, кто из “простых”, а кто из “высокопоставленных”. Всё прекрасно знали, всё чувствовали и удивлялись любому разрыву шаблона.
Однажды – в том же январе – мы с Гасей вышли из подъезда ее дома. По двору шла очень высокая и худая девушка. Она поздоровалась с Гасей, светски спросила о делах, небрежно кивнула мне и через полминуты попрощалась, пошла своей дорогой. “Кто эта долговязая дева?” – спросил я, несколько удивленный тем, что она не стала со мной знакомиться. “Дочь Алексея Леонидовича…” – полушепотом объяснила Гася, и перечислила все его посты и регалии. Я, конечно, хотел иронично спросить: “И это всё?” – но промолчал. А Гася вдруг воскликнула: “Долговязая Дева! Как смешно! Давай это будет ее прозвище?” Давай, давай, давай – в смысле: на, бери!
Вечером Гася торжествующе рассказала, что ей звонила Долговязая Дева и спросила, кто этот мэн. То есть я. Дальше – слова, которые я запомнил наизусть. “Я сказала: «Сын писателя». Она спросила: «Какого?» Я сказала: «Виктора Драгунского». Она сказала: «Драгунский хороший писатель. Можешь продолжать»”. Как странно, что Гася не сказала “студент филфака, мы давно знакомы”, “молодой многообещающий ученый”, “мой самый близкий друг”, “очень классный парень” – ну что угодно! Но нет. Нужно было указать на символический статус. А может быть, это совсем не странно.
У Гаси была подруга из Киева по имени Тася. Но не Таисия, а Татьяна. Тоже филолог и тоже преподавательница на первых ступенях своей карьеры. Они дружили с детства, переписывались. Причем странным образом называли друг друга в письмах мужскими именами, но не просто, а с игрой: князь Григорий и граф Алексей. Я уж не помню, кто из них был кто. Кажется, в одной книжке у меня застряла открытка, где князь поздравляет графа с днем Восьмого марта.
Тася была не очень красивой. Во всяком случае, с Гасей не сравнить, но с ровным правильным лицом. Такие лица иногда называют иконописными. Действительно, они встречаются на русских иконах, а еще чаще – на итальянских фресках XIV века, что-то в духе Пьеро делла Франческа. У нее были чудесные золотые волосы, которые иногда казались рыжими, но присмотревшись, обнаруживалось, что это все-таки не медь, а самое настоящее золото.
Она часто приезжала в Москву. Однажды они вместе с Гасей были у меня на даче с ночевкой – еще в середине января, в самом начале наших отношений. Мария Максимовна, Гасина мама, отпустила свою дочь на дачу исключительно потому, что она ехала туда не одна, а с подругой. Гася со смехом рассказывала, что мама допрашивала: “Где вы все ночевали?” – и чуть ли не требовала нарисовать план дачи с указанием комнат.
Потом Тася приезжала в Москву еще раз, уже когда я жил у Гаси. Было очень нервное чаепитие. Нас было четверо. Мы с Гасей (то есть как бы хозяева), Тася и Тасин знакомый, которого, впрочем, Гася тоже знала довольно хорошо. Помню, как в прихожей он снял свои зимние ботинки (на улице был снежный март), достал из портфеля завернутые в газету легкие туфли и переобулся. Ходить в хозяйских тапочках ему, наверно, не хотелось, тем более что он был в красивом костюме и в белой рубашке с галстуком. Гася шепнула мне, что этого парня (напрочь забыл, как его зовут) Тася очень давно любит и мечтает если не о замужестве, то о серьезном и долгом романе. “Поэтому, – сказала Гася, – давай оставим их у нас ночевать. Ты не против?” – она как будто бы спрашивала моего разрешения. Смешно. Как я могу быть против того, чтобы хозяйка дома оставила у себя ночевать подругу с хахалем, кто я такой? Но я не стал указывать Гасе, что она слишком высоко ставит меня в иерархии лиц, принимающих решения. Я сообразил, что такая поправка обидела бы Гасю. Ведь она спрашивала меня не как любовника, а как мужа, главу семьи. Поэтому я сказал: “Да, конечно, пусть останутся. Где мы им постелим?” – “В маминой комнате”, – сказала Гася. Мама как раз была на даче с братом Славочкой.
Итак, мы пили чай, ели вкуснейший медовый пирог с грецкими орехами, испеченный Гасей. Гася мне шепнула, что грецкие орехи с медом здесь не случайно, они очень хорошо влияют на мужское здоровье. На энергию! Она подмигнула и тюкнула меня кулаком в бок. Она имела в виду не мою энергию, а грядущие услады своей подруги Таси с ее кавалером.
Кавалер ел с аппетитом и говорил о собственной карьере. Вернее, мечтал. Он сказал, что собирается летать по всему миру на спецсамолете (он был начинающим дипломатом). “На личном спецсамолете!” – подчеркивал он. Мы всплескивали руками и желали ему всяческих успехов.
А я вдруг вспомнил, как четыре года тому назад разговаривал с секретарем партбюро профессором Леонидом Григорьевичем Андреевым и отказывался ехать за границу, потому что там собеседование в райкоме, и что вот, мол, когда меня пошлют спецрейсом в спецкомандировку, тогда пожалуйста, а так – ни-ни. Вот такое совпадение мечтаний. Хотя больше ничем я на этого парня похож не был, и он на меня тоже.
Допив чай, он вдруг посмотрел на часы, покачал головой. Сказал, что друзья его родителей, у которых он остановился, живут далеко, и неловко их беспокоить в поздний час. Поблагодарил за чудесный вечер Гасю и меня заодно. Встал, вежливо поклонился.
Мы с Гасей немедленно вымелись из-за стола и спрятались на кухне, чтоб дать возможность молодым людям самим уладить этот вопрос. Потом мы услышали, как они идут в переднюю. Оказалось, он уже надевает пальто. Гася выгнала из передней меня и Тасю, просто сказала нам: “А ну, кыш!” Теперь уже мы вдвоем с Тасей спрятались за ближайшей дверью и слышали, как Гася что-то напористо и укоризненно говорит этому парню, а потом вдруг громко: “Послушай, ты что, дурак? Ты совсем дурак? Нет, ну ты полный идиот”. Хлопнула дверь.
Гася вошла в комнату, едва не сбив с ног нас с Тасей, потому что мы стояли под дверью и подслушивали. Тася с безнадежным вопрошанием поглядела на Гасю. Гася пожала плечами и махнула рукой.
Видно было, что Тася очень хочет заплакать. Но она справилась с собой и сказала: “Я, пожалуй, пойду купаться”. Тем временем мы с Гасей убрали со стола, вымыли посуду, запихнули остатки еды в холодильник. “Какой козел! – шептала мне Гася. – Вот что ему надо, чего он боится?” – “Наверное, он ее просто не любит”, – шептал я в ответ. “Допустим, – сказала Гася. – А почему просто так потрахаться не хочет?” (это слово уже почти год было в обороте). “Наверное, порядочный человек!” – я поднял палец.
Придя к этому замечательному выводу, мы вздохнули и поцеловались. Дело было уже в кабинете Гасиного папы. Я прекрасно помню, что почему-то сидел на столе, на огромном письменном столе крупного ученого и руководителя важного ведомства, уставленном стопками книг, чернильными приборами, стаканами с карандашами и авторучками. Сидел осторожно, боясь ненароком столкнуть на пол торсионные часы под стеклянным колпаком – часы, где позолоченные шары-маятники крутятся туда-сюда в горизонтальной плоскости, рассыпая по всей комнате маленькие золотистые дискотечные, как сказали бы сейчас, блики.
Итак, я сидел на столе, а Гася стояла передо мной. Она была уже в халатике, и мы целовались. Мы с ней всё время целовались.
Тут дверь раскрылась, и ворвалась Тася с влажными, но уже подсушенными золотыми волосами, завернутая в простынку. Увидев нашу идиллию, она зарыдала во весь голос. “Почему? – почти кричала она. – Почему у меня всё вот так? За что мне это?” И плюхнулась в кресло, в котором когда-то сидел за столом Гасин папа, Очень Важный Человек. “Что ты, миленькая? – заголосила Гася. – Не плачь, всё будет хорошо”. И неизвестно зачем сказала: “Он тебя любит, я по глазам вижу. Просто у него срочное дело. Наверное, его куда-то вызывают, он же дипломат. Может, он уже сейчас на аэродроме или подъезжает. Не плачь, у вас всё получится”. Но Тася не верила, мотала головой, всхлипывала и говорила: “Нет, нет, нет! Никуда его не вызывают! Он же сказал, что едет к родным”. Гася продолжала ее обнимать, утешать, и я почему-то ужасно разозлился. “Конечно, нет! – громко сказал я. – Ничего не получится. Он на самом деле тебя не любит”. – “Почему? Чем я плоха?” – зарыдала Тася. “Сколько вам лет, девушка? – возразил я. Кстати говоря, обе они были меня на год старше. Ведь я был еще пятикурсником, а они – преподавательницами, Гася здесь, а Тася в Киеве. – Это в пятнадцать лет позволено так рассуждать! Мечтать о счастье и надеяться на справедливость! Трезвее надо быть, девушка. Он тебя не любит. Просто не любит. Ты ему, наверное, противна. Хотя, конечно, странно, ты ведь очень даже ничего себе. Наверное, у него есть баба, и он не хочет от нее гулять. Порядочный, черт побери, человек! Редкий случай в наше развратное время!” – “Нет у него никакой бабы, – зарыдала Тася. – Я точно знаю”. – “Отслеживаешь все передвижения? – усмехнулся я. – Ну-ну”. – “Представь себе! – Тася продолжала плакать. – Я знаю его сестер, они мне всё про него рассказывают. Нет у него никакой бабы”. – “Тем хуже для тебя, – сказал я. – Если бы баба мешала, было бы утешительней. А так он тебя даже мимоходом трахнуть не хочет. Или он вообще педик? Уж не знаю, что тебе больше нравится. Выбирай!”
Гасе наскучила эта перепалка, она вышла из кабинета и прошла в смежную комнату, где как раз была наша спальня. Я слышал, как она взбивает подушки. Да, было уже поздно. Тасе она постелила в комнате матери. А я продолжал уговаривать Тасю, чтобы она не строила планов, чтобы она забыла про этого козла. Я сидел на столе, а она сидела передо мной в кресле. “Всё, всё, не плачь”, – сказал я и погладил ее по голове, по ее роскошным волосам, которые уже высохли и были очень нежными и пушистыми. Вдруг она схватила мою руку и прижала к своему лицу. И держала так, наверное, секунд десять – а это очень долго. “Ни фига себе!” – подумал я. Выдернул руку и сказал: “Спокойной ночи”. Конечно, это был случайный жест, поиск сочувствия и поддержки. На сто процентов уверен, что там не было никакой даже мимолетной эротики, а тем более никакого намека. Но вдруг порочные мысли завертелись в моей голове. Я спрыгнул со стола, пошел в спальню – то есть, в сотый раз оговариваюсь, в смежную комнату, которая служила нам спальней. Гася возилась у прикроватного столика. Я обнял ее сзади и был совсем готов прошептать: “Гасенька! Видишь, как наша бедная Тася страдает и рыдает. Одинокая и совсем не обласканная. Давай возьмем ее к нам в кроватку, утешим, расцелуем – вдвоем, и ты, и я”. Но, разумеется, ничего подобного я не сказал. Шепнул лишь: “Спать пора”. – “Да, да”, – ответила Гася.
Славик любил сдвигать тарелки и чашки. Именно сдвигать. Придвигать одну к другой, чтобы вся посуда на столе стояла плотно, чтобы все вещи касались друг дружки. Наверное, таким образом он искал какой-то целости мира. Он делал это очень аккуратно, нежно – так, чтобы из чайной чашки не плеснула вода, – почти всякий раз, когда мы ели за общим столом. Правда, мы потом оттаскивали чашки и тарелки каждый к себе. Ну а когда завтрак заканчивался, мы на три минуты оставляли стол в его полном распоряжении, и вот тут уж он максимально компактно расставлял посуду. Глядя на него, я вспомнил, как в свои подростковые годы укладывал одежду на стул так, чтобы всё касалось всего. Чтобы брюки обнимались с рубашкой и майкой, трусами и носками. А также свитером и жакеткой. Но, слава создателю, мой детский невроз вовремя остановился.
Мария Максимовна никогда не выбрасывала пустых баночек. В этой квартире было огромное количество красивых, глубоких и очень удобных стенных шкафов. Там на полках стояли целые вереницы, шеренги, фаланги баночек. Причем пустых. Тщательно отмытых. Смешнее же всего были пузырьки из-под эфедрина или каких-то других носовых капель, самые маленькие. Наверное, на десять граммов. Вот их у Марии Максимовны были буквально сотни. Мы с Гасей всё время уговаривали ее выбросить их или сдать в пункт приема стеклотары. Кстати говоря, в Москве я знал единственный киоск на задах Центрального рынка, где принимали аптечную посуду. Чуть ли не по 3 копейки за пузырек. Но Мария Максимовна говорила: “Нет”. – “Ну почему?” – спрашивали мы наперебой. – “Пригодится”, – говорила она, поджав губы.
Еще Мария Максимовна любила разговаривать по телефону. Случалось, что по часу или по два. Гася объяснила, что она разговаривает со своими “подругами по несчастью”, то есть с женщинами, которые так же, как она, волокут детей-инвалидов. Кажется, это была целая компания. Но общались они только по телефону.
С мамой Гася ссорилась редко, но громко и однообразно. Мария Максимовна что-то говорила ей вполголоса, Гася отмахивалась, та повторяла, наверное, что-то обидное для Гаси. Иногда с ехидной улыбкой, а иногда наоборот, нацепив на лицо трагическую маску. Гася, тоже негромко, пыталась спорить, но, очевидно, безуспешно. Я их разговоры не слышал, не знаю, что там был за вопрос. Наконец Гася громко вскрикивала: “Мама! Хватит выяснять отношения!” – “Отношения? – саркастически хохотала Мария Максимовна. – Наши отношения, моя милая, выяснены уже давно. В момент твоего рождения. Я – твоя мать. Ты – моя дочь. И так будет всегда, даже когда тебе будет пятьдесят, а мне семьдесят семь. Даже когда я умру, я все равно останусь твоей матерью, а ты моей дочкой”. Гася, хлопая дверью, выбегала из комнаты. И вот так было раз пять, а может быть, даже восемь. Мне нравилась забавная логика Марии Максимовны, но при этом я понимал обиду Гаси. Что за вечная кабала, в самом-то деле?
Сначала Гасина мама относилась ко мне очень хорошо. Особенно в первые дни, когда я как бы ради привыкания приехал к ним в гости на дачу с ночевкой. Сначала на два дня, а там и на недельку. Я уже забыл, как называется этот поселок и какая станция. Дача была самая обыкновенная, не маленькая, но и не слишком большая, двухэтажная, с печным отоплением. Как видно, Очень Важный Человек, отец Гаси, не успел обзавестись более солидным загородным жильем.
Я провел несколько дней на Гасиной даче. Была сессия, промежуток между двумя экзаменами. А Гася каждый день ездила на работу. Я вставал вместе с ней, провожал ее до электрички. Шли по узкой снежной тропинке, Гася впереди, я сзади, любуясь ее ладной фигурой в тугой бежевой дубленке. Поцеловав Гасю в румяную морозную щеку, я возвращался, и мы с Марией Максимовной задушевно беседовали за чаем.
Но потом наши отношения начали помаленечку портиться. Как и мои отношения с моей мамой, странное дело. Поначалу моя мама была в полном восторге от Гаси, когда наконец поверила, что я не фантазирую и это на самом деле моя возлюбленная. Марии Максимовне я нравился, может быть, просто как вежливый молодой человек, а скорее всего, как реальный шанс для дочери. Но чем ближе мы становились с Гасей, чем прочнее становились наши отношения, тем сильнее моя мама была недовольна, потому что она не хотела, чтобы я женился. Ее очень раздражало, когда я называл Гасю своей женой. Она и в самом деле была моей, пускай не расписанной, но самой настоящей женой, в отличие от Киры Срезневской, которая была хоть и расписанной, но на самом деле не жена, а неизвестно кто. Мама всё время находила в Гасе какие-то мелкие недостатки. Например, что она за столом смеется на две секунды дольше, чем все остальные. Что у нее звонкий, громкий и красивый голос. Что она за столом делает замечания моей маленькой сестре Ксюше, когда та неправильно держит ложку. А Мария Максимовна была недовольна тем, что мы с Гасей никак не распишемся. Я слышал через неплотно прикрытую дверь, как она говорила (речь шла о какой-то мелкой хозяйственной надобности): “Может быть, это сделает твой, ну кто он тебе, как это сказать, любовник, сожитель?” – “Муж”, – обиженно кричала Гася. Мария Максимовна хмыкала и спрашивала: “Почему же вы меня не пригласили на свадьбу? Или я просто запамятовала, когда вы вступили в брак? Ах, склероз! Старость не радость!” – “Перестань, мама! Всё это совершенно неважно!” – говорила Гася.
Но я точно знал, что для нее это очень важно.
Ранней весной 1973 года я официально развелся с Кирой Срезневской.
Тоже, кстати говоря, куча хлопот. Мы с Кирой долго договаривались о встрече. То я занят, то ей не с руки, и вот так две недели, наверное. Встретились наконец. Добрались до ЗАГСа, в котором мы расписывались, – вернее, до того дома, где он был год назад. Оказалось, что наш ЗАГС переехал куда-то далеко, а у Киры всего час времени: не успеем; придется ехать в другой день. Но вот добрались. В ЗАГСе девушка спросила, что нам надо. Я ответил: “Обратно жениться”. Она протянула бланки заявлений о вступлении в брак. Я замахал руками. Девушка удивилась. Она подумала, что мы когда-то развелись и хотим пожениться снова – “обратно” в смысле “опять”. Я нервно засмеялся и сказал: “Обратно жениться – в смысле разжениться. Ну, то есть развестись”. То есть я паясничал непонятно почему. Хотя чего тут непонятного…
И вот наконец штамп о разводе. Я выполнил обещание, данное Гасе.
Я всем громко сообщал, что у меня большие перемены в жизни. Всех знакомил с Гасей, говоря: “Это моя жена”. Но что-то мешало мне пойти с ней в ЗАГС и зарегистрировать наши отношения. Не знаю, что именно. Наверное, я и сам не мог ответить себе на этот вопрос, потому что слова вроде “скоро, скоро”, “летом” или “давай еще месяц подождем” я говорил не только бедной Гасе, но и самому себе.
Наш предпоследний диалог был именно про ЗАГС.
Гася была потрясающе хороша в любви. И вот после совершенно фантастической ночи… Ах! Задним умом я подумал, что не случайно эта ночь была такая – даже для поразительной Гаси какая-то невообразимая. Ах, не случайно! Наутро после этой сладостной и изысканной ночи Гася, вылезши из-под одеяла и стоя перед зеркалом, посмотрела на меня через плечо и сказала: “Понедельник”. – “Да, – сказал я. – А что?” – “Ты в пятницу сказал, что мы на той неделе пойдем подавать заявление в ЗАГС”. – “Ну да”, – сказал я. “Понедельник, – повторила она. – Та неделя уже началась. Та неделя уже эта”. – “Понятно, – сказал я. – Но ведь она еще не закончилась?” – “Понятно”, – повторила она за мной, и голая пошла в душ. И больше мы с ней ни о чем не разговаривали. Как-то вот так получилось. Потому что этот разговор состоялся у меня дома, в моей квартире. Она оделась и поехала на работу, а потом к себе, а я остался у себя, то есть у мамы. И хотя я и понимал, что всё уже кончилось, но выход-то у меня был: купить букет алых роз или лучше белых хризантем, о которых она читала стихи в первую ночь нашего знакомства, примчаться к ней и повести ее в ЗАГС. Сегодня, завтра, послезавтра и так далее, до пятницы. Но вместе с тем две другие мысли играли в пинг-понг у меня в голове. Первая мысль: “Ну и не надо”, – тем более что пару дней назад я, кажется, влюбился совсем в другую женщину. Внезапно, странно и, как оказалось, очень серьезно и прочно, на много лет. А вторая мысль: “А если ничего с этой новой любовью не получится, то никуда от меня Гася не денется”. Все-таки год прожили, можно сказать, не вылезая из постели, и были друг от друга в полном восторге.
Это был предпоследний разговор.
Где же последний? А вот он. В начале декабря, идя по двору, вернее сказать, по чудесному заснеженному саду ВДШ, где я уже работал, – кстати говоря, благодаря Гасе, – я услышал за спиной ее голос. Она догоняла меня. “Да-да?” – я оглянулся. На ней была всё та же дубленочка и новая красивая пыжиковая шапка. Маленькая, но мужская. Тогда была такая мода у женщин. “Да, Галина”, – сказал я, называя ее полным именем. “Ты помнишь, Денис, – сказала она мне, тоже тщательно выговаривая мое имя, – ты помнишь Гавриила Романовича?” Я вспомнил. “Который не Державин? Который был нашим невольным ангелом-хранителем, благодаря которому ты смогла остаться у меня в ночь на четырнадцатое января?” – “Да, – сказала она и даже улыбнулась. – Он самый. Гавриил Романович приехал в Москву. Он остановится у нас”. – “Прекрасно”, – сказал я. “Нужен ключ, – сказала Гася. – Ключ от квартиры”.
Я посмотрел на нее и увидел, что она боится, что я не отдам ей ключ и ей придется выдерживать скандал с мамой. Конечно же, изгнанный (или ушедший, как хотите) псевдомуж, любовник или сожитель, у которого остался ключ от квартиры, – это полное безобразие. Надо менять замки. Но вместе с тем я смотрел на ее прекрасное лицо, освещенное фонарем, смотрел и видел, что она одновременно и боится, что я не отдам ключ, и надеется на это. Ждет, что я скажу: “Ключ отдавать? А что, собственно, происходит? Гасенька, хватит злиться. Пошли домой”. И мы пойдем к ней домой, и что она и хочет этого, но все равно боится – уже как бы вторым этажом опасений, – что опять начнется эта бесконечная и унизительная бодяга. И что, если она все-таки затащит меня в ЗАГС или, хорошо, я раскаюсь и поведу ее туда совершенно добровольно – все равно счастья уже не будет.
В этот самый миг я вдруг вспомнил, что в пятнадцать лет я был влюблен в одну девочку. Мы очень целовались, ходили под ручку, а когда расходились по домам, тут же начинали звонить друг другу по телефону. Это подростковое счастье длилось года полтора. Потом мы расстались, но потом – уже студентами – вдруг – ненадолго – стали целоваться снова. И в один прекрасный момент мы оказались у нее дома в пустой квартире ночью на диване. И мы, вспоминая наши почти что детские поцелуи и невинные ласки, то есть бесконечные тисканья, поглаживания и щекотания, мы, уже студенты третьего курса, уже с немалым любовным опытом каждый, – мы совсем измаялись, но так ничего и не сделали. Не перешагнули последнего порога. И это было правильно, потому что детская любовь не должна заканчиваться сексом. Таково, любезные читатели и читательницы, мое твердое убеждение. Точно так же не должен заканчиваться законным браком год, состоящий из искусной и страстной любви вперемешку с понуканиями и взаимными упреками.
“Ключ? – спросил я. – Ключ, ключ, ключ… Секундочку”. Вытащил из кармана связку ключей и сказал: “Вот. Это от двери, большой и маленький. И еще вот этот”, – и протянул ей еще один английский ключик. “А это что? – удивилась она. – У нас же два ключа”. – “А это от кухни, – сказал я. – Мария Максимовна ведь велела кухню от Славочки запирать”.
Да, правда.
Кухню мы от Славочки запирали, потому что он мог внезапно взять и выпить несколько стаканов воды. Прямо из-под крана. Пять-шесть, иногда восемь. Потом у него отекали ноги. Поэтому кухню мы всегда запирали – чтобы он не пил воду и не съел ничего вредного и ненужного, не объелся бы конфетами или котлетами. Славочка, надо сказать, никогда не возмущался по поводу запертой кухни и не искал ключа. Так, подергает дверь пару раз, увидит, что она закрыта, и идет к себе в свою маленькую комнатку. Садится на диван и пускает спирали своей веревочкой.
“Да, да, – сказала она, беря у меня этот третий ключик. – Спасибо”. Прибавила шагу и пошла быстро-быстро, чтоб я не догнал ее и чтоб мы, упаси бог, не оказались вместе в вагоне метро. Но я, честно говоря, специально замедлил шаги и, увидев, как она пошла к метро по переулку, зашел в телефонную будку и стал звонить той, в которую я теперь был влюблен – уже целую неделю, наверное. Отдав ключи, я почувствовал себя свободным. Это было вроде штампа о расторжении брака.
Но и это не было последним аккордом.
Долговязая Дева, которая одобрила нашу с Гасей любовь от имени тамошней дворовой компании – то есть от имени детишек Очень Важных Товарищей, – уже полгода как была подругой моего любимого Коли Мастеропуло. Пятнадцатого декабря у меня был день рождения. Естественно, я пригласил Кольку. Он, естественно, пришел с Долговязой Девой. Войдя в прихожую, она вместо поздравлений шепнула: “Ну-ка, выйдем!” – и вытащила меня к лифту. Строго сказала: “Быстро одевайся. Пальто, ботинки! Я не отпустила такси”. – “Какое такси?”, – не понял я. “Ну ты и дурак! – сказала она. – Я говорила с Гасей. Она тебя прощает. Она тебя ждет. Она уже одетая-нарядная. Садись в такси, езжай, забери ее, и всё будет хорошо”. – “Отпусти такси”, – сказал я. “Какой же ты дурак”, – сказала она еще раз. “Ну вот какой есть”.
Странное дело. Если бы ко мне уже не пришла моя новая любовь, если бы она сейчас уже не сидела в гостиной, озираясь среди незнакомых людей, – кто знает? Может быть, я бы поехал за Гасей. Что-то у меня в сердце, конечно же, слегка заныло-закололо, зашевелилось. Но ненадолго. Тем более что товарищи кричали из квартиры: “Именинник, ты где?”.
Потом, впрочем, мы с Гасей несколько раз встречались. Она очень скоро вышла замуж за моего хорошего товарища. Однажды я даже был у них в гостях. Гася наливала мне настоящий пирятинский самогон. Тот самый, которым она поила меня еще недавно.