В этой «библиографии» Варрон называет пятьдесят двух писателей, из которых до нас дошли только трое: Ксенофонт, Аристотель и Феофраст. Последних двоих Варрон читал прилежно; ряд выписок из обоих писателей, иногда дословный перевод из них подтверждают это. Ссылки на Магона, Диофана и Кассия позволяют думать, что если не в энциклопедию самого тяжеловесного пунийца, то в его греческих переводчиков Варрон заглядывал и выбирал оттуда нужные ему сведения. Что касается остальных авторов, то при необузданной страсти Варрона к чтению (вспомним слова Августина) не было бы ничего невероятного в том, что он перечитал всех этих безнадежно утерянных Евфрониев и Менандров. В книге его, однако, не сохранилось ни малейшего следа от этого чтения: сельскохозяйственная практика, о которой он рассказывает, — это практика италийской деревни; деревенский рабочий быт — это быт Италии. Когда речь заходит о Крите и Гортине или об Афинах и Ликее, то Варрон неизменно ссылается на Феофраста как на свой источник. Будет ли слишком смелым предположение, что вся «библиография» списана им у Кассия? Кассий, переводя Магона, «немало чего добавил из книг тех греческих писателей» (1.1.10), которых назвал Варрон. Слова его непосредственно примыкают к библиографическому перечню, о котором идет речь. Компиляция Кассия избавляла от необходимости заглядывать в источник. Любопытен однако, самый факт появления списка тех авторов, «которых ты можешь пригласить на совет, если захочешь о чем-либо посоветоваться» (1.1.8). Прошло для италийского хозяина то время, когда дедовский опыт вполне удовлетворял его; теперь его недостаточно; хозяин хочет добиться больших урожаев и большего дохода; он создает хозяйственные отрасли, о которых деды и слухом не слыхивали. Не у Катона, конечно, было искать совета о том, как разводить розы и фиалки; не у деревенской ключницы, ведавшей птичьим двором, спрашивать, как организовать промышленное птицеводство. Нужны были другие советчики. Хозяин, современник Варрона, в поисках учителей, естественно, должен был обратиться туда, куда только и можно было идти за советом и знанием в самых разнообразных областях: в философии и скотоводстве, в математике и ветеринарии, — в «побежденную Грецию». Варрон правильно учел эту тягу к знанию и его необходимость; неважно, читал ли он сам этих «больше чем пять десятков авторов, писавших на греческом языке по разным вопросам: один об одном, другой о другом» (1.1.7); важно, во-первых, что он первый провозгласил необходимость агрономического образования и вложил в руки хозяина книгу, а во-вторых, показал своему читателю, кого ему искать, если он пожелает каких-то дополнительных и углубленных сведений.
Собственный опыт Варрон поставил на первом месте среди своих источников. Опыт этот, однако, у него невелик. Сельское хозяйство не было для него основным или по крайней мере важным жизненным делом, каким оно было для Колумеллы или Катона. Об этом достаточно свидетельствует то обстоятельство, что он занялся сельскохозяйственными вопросами уже в самом конце жизни и ни разу не касался их в работах предшествующих лет. Полным невеждой в сельском хозяйстве он, однако, не был, как не был им (за редкими исключениями) каждый римский землевладелец, который неизменно наезжал в свои имения, держал верховный надзор над виликом и прокуратором, советовался с хозяевами-соседями. Так, конечно, поступал и Варрон. Характерная для него любознательность этнографа, согретая искренним и горячим патриотизмом, заставляла его с интересом присматриваться к деревенскому быту, и он оставил о нем ряд ценнейших заметок. Что же касается самого существа сельского хозяйства, то главным источником Варрона были тут беседы со «сведущими людьми». «Говорят», «рассказывают» — эти бесцветные ссылки, часто встречающиеся у него, подводят итог живым разговорам со знатоками дела, от которых наш писатель и черпал свои сведения по сельскому хозяйству. Мы можем до некоторой степени представить себе те положения, которыми руководствовались эти «сведущие люди» в постановке своего хозяйства. По их мнению, хозяин не должен слепо держаться приемов и обычаев дедовской сельскохозяйственной практики; нельзя слепо и порывать с ней, но надлежит ее совершенствовать и улучшать: пусть хозяин размышляет, пусть он ставит опыты, действуя здесь «не наобум, а по соображениям разумным» (1.18.7 — 8). Эти «разумные соображения» проверяются опытом и охватывают ряд отраслей сельского хозяйства: полеводство (хозяин смотрит, что дает ему двукратное и троекратное мотыженье), виноградарство (какой плантаж принесет больше пользы: более глубокий или более мелкий сравнительно с общепринятым), садоводство (когда лучше прививать смаковницу: весной или летом; стоит отметить, что в саду особый интерес вызывает к себе смоковница — дерево, плоды которого в пищевом режиме италийца уступали по значению только хлебу). У Варрона не хватало специальных знаний, чтобы входить в подробности всех этих новшеств и учесть их результаты, но, исследователь и ученый, он сумел оценить это направление в сельском хозяйстве: своим читателям он указал на него как на единственно правильный и достойный его современников путь.
В числе источников, которые называл Варрон, имеется один, приведенный им, надо полагать, полностью, только с добавлением этнографических драгоценных сведений и нелепых этимологии. Это календарь сельскохозяйственных работ, который имелся в каждой усадьбе к сведению и руководству вилика (1.36). Где была составлена запись, включенная Варроном в свою книгу? Чтобы ответить на этот вопрос, сравним календарь Варрона и Колумеллы (ΧΙ.2).{4}
Сравнение обоих календарей убеждает нас, что составлены они были для мест разных как по хозяйственному укладу, так и по условиям природным. Календарь Колумеллы — это календарь виноградаря по преимуществу: он написан для округов, где виноградник является важнейшей хозяйственной статьей, а лоза — предметом самой внимательной заботы. Работы в винограднике шли почти круглый год, и календарь Колумеллы служил хозяину надежным справочником и руководством в распределении этих работ. В той области, сельскохозяйственный быт которой дал материал для Варронова календаря, виноградником интересуются гораздо меньше и ухаживают за ним вовсе не с таким тщанием. Молодые лозы не окапывают ежемесячно, как у Колумеллы; молодой виноградник полагается только однажды перепахать или перекопать, а потом трижды переборонить: в старых виноградниках после окапывания (ablaqueatio) дважды проходят с бороной. Мы видим, что самая техника работы иная: у Колумеллы виноградарь действует лопатой, у Варрона бороной. У Колумеллы лозы пасынкуют самое меньшее дважды, у Варрона только раз. Никаких указаний ни относительно «опыливанья», ни относительно унавоживания: мы находимся в среде с хозяйственными интересами иными, чем у Колумеллы.
По-разному обстоит у обоих и дело с пастбищами и кормами: у Варрона скот ходит по лугам до конца марта; у Колумеллы луга закрывают для стада уже с первой половины этого месяца.
Варрон говорит о поливных лугах, которые косят дважды (в мае и в августе или сентябре); у Колумеллы речь идет только об одном укосе; у него уже с 1 июня скотину кормят нарезанной листвой; у Варрона только с августа начинают заготовлять лиственный корм.
И в полеводстве найдем мы разницу: у Колумеллы троекратная вспашка, у Варрона только двукратная; у Колумеллы хлеба мотыжат дважды, у Варрона лишь один раз. И сроки работ не всегда совпадают у обоих авторов. Мы видели уже, что скотину у Варрона перестают пускать в луга двумя неделями позже, чем у Колумеллы; пар у Варрона поднимают только после весеннего равноденствия, когда, по словам Колумеллы, следует производить первую вспашку «сырой и жирной земли» (XT.2.32). «Защищать луга от скота» с конца марта — это, с его же слов, обычай «холодных мест» (XI.2.27). Варрон, очевидно, имел дело с календарем для «холодных мест». Колумелла писал для Лация, где он жил и вел хозяйство. Разница климата объясняет и разницу в других сроках: у Колумеллы лозы окапывают, раскрывая их корни (ablaqueatio) в октябре: нет опасности, что их прихватит морозами; у Варрона это делают только по весне, когда угроза холодов окончательно миновала. Однократное мотыженье (без окучиванья), производимое, «когда зима прошла», было также практикой «холодных и болотистых мест» (Col. II.11.2). Мы получаем, таким образом, ряд фактов, подтверждающих положение, которое само собой напрашивается: Варрон составлял свой календарь, руководствуясь сельскохозяйственной практикой родных сабинских мест. Сведения о хозяйственном облике этого края, которые мы получаем от других писателей, подкрепляют наш вывод. В Сабинии, конечно, сажали виноград, пили собственное вино и торговали им на местных рынках, развели даже два своих местных сорта (Pl. XIV.28 и 38), но не то чтобы знаменитых, а и просто хороших вин здесь никогда не бывало, и сабинское виноградарство славой не пользовалось. Скотоводство в этих местах засвидетельствовано Страбоном (228); мы видели, что Варрон пишет о крае, который богат кормами.
Установив, таким образом, «краевой аспект» Варронова календаря, мы можем пойти дальше: всякий раз, когда сообщения Варрона относительно той или другой сельскохозяйственной практики разнятся от того, что рассказывают о том же другие писатели, например Колумелла, мы имеем право прикрепить факты, приводимые Варроном, к сабинскому округу. Сельское хозяйство древней Италии, таким образом, утрачивает постепенно отвлеченный характер какой-то алгебраической величины и принимает конкретные очертания живого явления, связанного с определенным местом и обусловленного свойствами этого последнего. Именно эта ясно выраженная связь с сабинскими местами и делает драгоценной книгу Варрона, так же как и его заметки о «Сельских древностях», щедро в ней рассеянные. Поэтому «Сельское хозяйство» всегда будет привлекать к себе внимание тех, кто интересуется бытом и хозяйственной жизнью древней Италии, хотя значение этой книги как чисто агрономического трактата и не очень велико.