Диалогическая форма Варронова «Сельского хозяйства», так же как и философских и риторических сочинений Цицерона, имеет своим прообразом диалоги Платона: к вопросу, являющемуся основной темой данного произведения, подводит непринужденная беседа собравшегося общества, члены которого, равно как и обстановка, где ведется разговор, характеризуются в этом введении. Обоим латинским писателям было далеко до блеска и художественной ясности Платона; но если сравнивать введения к философским и реторическим произведениям у Цицерона с введениями к «Сельскому хозяйству», то по живости вводных сцен и обрисовке характеров придется признать первенство за последним. Возьмем 2-ю главу первой книги, которая очень естественно, без всяких натяжек, переходит в беседу о сельском хозяйстве. Прекрасно выбраны и место, и время для такой беседы: в праздник Сева в храм Земли, по приглашению его смотрителя, сходятся гости, люди между собой знакомые, а то и близкие. Хозяин отсутствует; его неожиданно вызвал эдил, которому принадлежит верховный надзор над храмом. Он велел просить гостей подождать его, и те пока что занялись рассмотрением карты Италии, нарисованной на стене. «Вы, изъездившие столько стран, скажите, видели ли вы землю, обработанную лучше, чем Италия?» — восклицает один из присутствующих, и разговор, непринужденно скользя от одной темы к другой, подходит к вопросу о целях сельского хозяйства.

Участники диалога (по крайней мере, некоторые) были людьми, реально существовавшими. Фундилий принадлежал к семье, пребывание которой в Реате засвидетельствовано надписями (CIL.IX.4673 и 4691).{3} В диалоге он, впрочем, не появляется: его убивают среди бела дня на римской улице — характерная подробность для тогдашней жизни в столице. Агрий совершенно неизвестен ближе, но облик его более или менее вырисовывается: «римский всадник и поклонник Сократа» сразу ставит вопрос о сущности сельского хозяйства и о его задачах. Он интересуется миром и его устройством, он читал Эратосфена, быстро схватывает сущность отвлеченного вопроса (Варр. 1.2.21). Он не прочь блеснуть своей ученостью, которая иногда уводит его от живой конкретной действительности: «законам об аренде», запрещающим пасти коз среди древесных насаждений, он противопоставляет астрономию, «которая приняла коз на небо»; и Фунданий сводит его с небесных высот, давая реальное объяснение закона. Фунданий, тесть Варрона, вообще удался ему больше всех; может быть, он ближе всех его и знал. Старый человек, «подлинный римлянин», горячо любящий свою страну, которая восхищает его всем своим обликом возделанной, дышащей изобилием земли, он знаком и с ее историей, и с ее литературой: читал «Origines» Катона, вспоминает наизусть стихи Пакувия. Он знает греческий; цитаты из Гомера сыплются у него с языка; конечно, он бывал в Афинах и с тамошними обычаями знаком. У него здравый старинный взгляд на сельское хозяйство, как на нечто органически целостное, и у Варрона хватило понимания не вкладывать в его уста требования раздельной трактовки земледелия и скотоводства. Подробности из его жизни — больные ноги, обязательный сон в летний полдень, его шутливая и образная речь (сон, который, как привой деревцо, «расщепляет» его летний день) — еще более оживляют эту привлекательную фигуру.

Прелестна вводная сценка в третьей книге (во второй она утеряна). Беседа о подгородном хозяйстве ведется во время выборов эдила лицами, или обязанными официально присутствовать при выборах — таков авгур Аппий Клавдий, который сидит в Villa Public а недалеко от места выборов, ожидая, не потребуется ли он магистрату, занятому выборами, — или заинтересованными в исходе выборов, — это друзья и сторонники кандидата. Ожидание оживляется беседой и появлением общего знакомого, принесшего новости с выборов: поймали какого-то проходимца, пытавшегося подсунуть уже по окончании выборов бюллетень в урну. Диалог, настоящий живой диалог, ведется главным образом между Аппием Клавдием и сенатором Аксием. Аксий удался Варрону. Это тяжелодум, хозяин старого закала, который любит свое хозяйство, не жалеет на него трат, но ведет его по старой колее: ему и в голову не приходит самому с этой колеи свернуть. Ему приходится не отставать от века, и в одной из усадеб он завел у себя и фрески, и мозаики и купил себе стол из драгоценного дерева. В глубине души, однако, он считает всю эту роскошь докучной обузой, сбросить которую ему не позволяет его положение: как-никак ведь сенатор! Но с каким удовольствием представляет он себе ту свою усадьбу, где нет и признака Лисиппа или Антифила и где пол затоптан ногами пастухов и рабочих (III.2.5). Аппий, человек тонкий и проницательный, прекрасно видит эту его черту и ядовито подсмеивается, что для него любимым товарищем, с которым он так охотно делит свое деревенское уединение, является дорогой реатинский осел. Здравым смыслом Аксий не обделен, к наживе жаден, и перспективы, открывающиеся перед хозяйством совсем иного типа, чем то, к которому он привык, сначала ошеломляют его, а потом неодолимо увлекают. От его хозяйства и его любимца-осла разговор естественно переходит к тем хозяйственным статьям, которыми выгодно заниматься в подгородных имениях: к разведению птицы, рыбоводству и пчеловодству. Диалог жив и занимателен: веселые и едкие шутки Аппия Аксий парирует тяжеловесно и по существу, не замечая налета иронии. По этой коротенькой вводной сценке можно представить себе, каким мастером веселой, остроумной и едкой шутки был Варрон в своим «Миниппеях».