Он оглянулся на пройденный путь и увидел еще один круг ободранной коры на следующем тисе. Их было легче разглядеть в жутком полумраке. Обнаженная древесина ловила угасающий солнечный свет и мерцала. Все деревья были отмечены одинаково. Он осознавал это, когда ребенок издал скрипучий плач из коляски, как дети делают, когда папа перестает катить коляску.

Это птица. Как в прошлый раз , подумал он.

Ребенок закричал снова, и больной укол тревоги, почти электрической природы, казалось, пронзил его кости.

— Нет, не птица. Это лиса, — сказал он вслух. Во рту у него пересохло. Это птица, это самолет , подумал он. Это невозможный ребенок .

Ребенок снова издал скрипучий звук страдания, и он оказался не в силах повернуть голову и посмотреть. Он решил, что лучше протереть очки. Он не знал, ужаснулся он или восхитился. И то, и другое, возможно. Уилли снял их и протер полой рубашки — они были покрыты желтой пыльцой — а затем наклонил их так, чтобы увидеть коляску, отраженную вверх ногами в кривизне линз. Ребенок поднял одну пухлую ручонку и снова опустил ее.

— Я этого не видел, — сказал он, но, повернувшись обратно, он не заглянул в коляску. Как только он встал за ручки, он был в безопасности — он не мог видеть внутрь коляски. Тент закрывал обзор. Все будет хорошо, когда он снова начнет катить, решил он. Лиса убежит, когда услышит грохот и лязг коляски, поднимающейся в гору. К тому же, ребенок успокоится, как только они снова начнут двигаться, даже если ребенка нет.

Он оказался прав. Он больше не слышал (ребенка) лису, и вес, смещавшийся туда-сюда в коляске, был от продуктов, а не ребенка. И неважно, что это не было похоже на сумки. Это катилось иначе. Это двигалось.

Уилли должен был бы встревожиться, но, поднимаясь на холм, приближаясь к сараю, он обнаружил, что ухмыляется, его лоб покрылся испариной, которую нельзя было полностью списать на усилие. Одни мужчины рождены, чтобы играть в футбол, трахать моделей и быть на ТВ; другие — чтобы поступить в Йель и баллотироваться в Конгресс. Уилли был рожден, чтобы катить коляску... чтобы выйти из своей несчастливой жизни и войти в зеленый лес чего-то лучшего. Ему было только жаль, что дорожка для верховой езды такая короткая, даже не полная миля. Он бы с радостью катил коляску, пока не уйдет весь дневной свет и за его спиной не взойдет луна. Он мог бы катить ее всю ночь.

Он снова оставил ее в сарае. Он больше не беспокоился о еноте. Того предупредили.

восемь

В ту ночь настала его очередь услышать это: стальной хлопок дверцы для собаки внизу. Это разбудило его чуть позже часа ночи. Ветер ревел, и дом скрипел. Здесь часто становилось ветрено после наступления темноты, порывы мчались вдоль края хребта, трепля деревья и напирая на дом.

Он устроился поудобнее на подушке и проигнорировал, когда дверца для собаки хлопнула снова. Починю утром , подумал он.

Но утром у него были другие заботы.

девять

Марианна собиралась уходить, сразу после завтрака. Она встречалась с парнем на городской свалке, чтобы поговорить об избавлении от какой-то ветхой мебели, оставшейся в доме. Но едва она открыла входную дверь, как издала кашляющий стон неудовольствия и отступила в гостиную.

— Уборка в первом проходе, — сказала она.

Уилли сидел за разделочным столом на кухне — они привезли его с собой из Бруклина — доедая последнюю корочку тоста. Он соскользнул с табурета, вопросительно посмотрел на нее.

— Мертвый енот на крыльце, — сказала она. — Я не буду его трогать.

Он вышел в теплеющий день. Енот лежал на боку, доски еще были влажными и поблескивали ее кровью. Какое бы животное ни настигло ее, оно вспороло ее от горла до паха и тщательно выпотрошило. Оно также унесло с собой ее голову.

Уилли нашел под раковиной резиновую кухонную перчатку и натянул ее. Он вернулся на место преступления, ухватил тушку за неприятно одеревеневший хвост и отнес через луг к опушке леса. Он держал труп подальше от себя, замахнулся и швырнул его в сосны.

— Правильно, дорогуша, — сказал он. — Нарывайся и узнавай.

десять

Первый раз, когда он услышал ребенка, он был прикован к месту этим звуком, лишен дыхания смесью страха и очарования. Во второй раз, когда он увидел отраженную в очках пухлую размахивающую ручку, его пронзил шок. Но в последующие дни любая тревога, которую он чувствовал, настоялась, как чай, во что-то другое: любопытство и желание снова услышать ребенка.

Уилли хотел побыть наедине с коляской, пройтись по аллее тисов, скрытым в этой клетке из искалеченных черных ветвей. Брайан Гудкайнд называл это воронкой. Разве родовой канал тоже не своего рода воронка? Уилли и верил, и не верил, что иногда в коляске был ребенок. Он и верил, и не верил, что видел, как та размахивала пухлой ручкой. Он ходил по тропе, и тропа уносила прочь его боль и его страдание, и, да, его обиду, его совершенно оправданную обиду на космические силы, которые его поимели. Дорожка для верховой езды фокусировала всю эту энергию во что-то, что он почти мог поднять и держать, во что-то, что хотело, чтобы его держали и пели ему. Ему нужно было катить еще немного, еще дольше. Он думал, если он прокатит коляску еще раз или два, он, возможно, вернется из деревенского магазина с ребенком вместо продуктов. Пухлым младенцем с нежной кожей его матери, серо-голубыми глазами его отца и пухлыми, хватательными ручками.

На мгновение, в последний понедельник месяца, показалось, что его шанс снова побыть наедине с коляской представился. Марианна заглянула в шкафчик и обнаружила, что у них кончились кофейные фильтры.

— Полагаю, ты не хочешь сбегать в деревенский магазин и взять? Можно еще взять пончики с сидром. Тебе они нравятся.

— Я пешком пойду, — сказал он. — Приятная прогулка.

— А знаешь, что еще приятно? Кофе, который не нужно ждать час. А знаешь, что еще приятно? Оставаться в браке.

Он подбросил ключи от машины и поймал их с побрякиванием на выходе из дома.

Гудкайнд был занят. Он был у прилавка гастронома в глубине, вовлеченный в громкий и веселый спор с парой обгоревших на солнце мужчин в мешковатых шортах — ньюйоркцы, приехавшие на выходные порыбачить, подумал Уилли. Гудкайнд поднял руку ладонью наружу, чтобы успокоить обгоревших туристов, и сказал умиротворяющим тоном: — Говорю вам, ребята, только то, что вы уже знаете: каждая мысль в вашей голове — это простой электрический импульс. Чувствительный 5G-приемник легко улавливает электрические сигналы, посылаемые вашим телефоном. Неужели так сложно поверить, что они могут также детектировать синапсы, срабатывающие в вашем мозгу? Туристы снова начали реветь. Жена Гудкайнда, крепкая, безучастная женщина лет шестидесяти, пробила покупки Уилли, не глядя на него.

Он нес свою сумку к машине, когда его взгляд случайно скользнул к каретному сараю, и он увидел девушку, стоящую в открытых воротах, ту самую девушку, которая говорила ему оставить коляску. Она прикрывала рот рукой, и когда он посмотрел на нее, она вздрогнула и быстро отступила в сумрак.

Уилли замер, почувствовав неловкость. Ему не нравилось, как она на него смотрела, именно так, как можно было бы смотреть, когда парамедики застегивают труп в мешок для тела. И ему не понравилось, как она внезапно отступила, словно не хотела быть увиденной. Он боролся с собой мгновение, затем положил сумку на пассажирское сиденье и пересек дорогу к каретному сараю. Доски пола были старыми и шаткими, пряди древнего сена застряли в щелях между ними. Стойла уходили в темноту. На долю безумного мгновения ему показалось, что он уловил запах этого места: пыль, старое сено и память о лошадях. Его обоняние то появлялось, то пропадало, совсем слабо, уже неделю. Задняя часть каретного сарая была широко открыта солнечному дню. Он подумал, что девушка ушла, выскользнула с заднего хода, но все же шагнул внутрь и поздоровался. Его голос отозвался эхом и вспугнул голубей на стропилах.

Сбоку была маленькая открытая комнатка. Уилли был уверен, что когда-то там висели уздечки, а полки были завалены конскими попонами. Теперь это был маленький кабинет со столом и деревянными лотками, полными счетов. На балках были прикреплены несколько фотографий в черных пластиковых рамках. Уилли наклонился, чтобы рассмотреть. На одной фотографии Брайан Гудкайнд с седеющей бородой, моложе по крайней мере на три десятилетия, держал одну дочь на руках, другую — на плечах. За ним была Белая Лошадь Уилтшира, огромная, сверкающая меловая кобыла на склоне пологого зеленого английского холма. На другой фотографии Брайан Гудкайнд, его жена и дочери танцевали в соломенной хижине под тысячью ярких флагов — Уилли подумал, что это могло быть фото ритуала Санто Дайме в Бразилии. Глаза Гудкайнда были закачены так, что видны были только блестящие белки, тревожное изображение. И все же: Уилли не мог не чувствовать определенную симпатию к этому глупому старому англичанину. У него всегда была слабость к искателям, к людям, которые могли весело и всем сердцем находить смысл в нелепом.

Последняя фотография за столом привлекла его внимание. Он взглянул один раз, потом еще. Это было цветное изображение зеленого луга позади кирпично-красного фермерского дома в Новой Англии. Уилли узнал холмы на заднем плане, с первого взгляда понял, что смотрит на Хобомек. Гудкайнд и его дочери были в зеленых церемониальных одеяниях и стояли среди, возможно, дюжины членов Завета, узнаваемых по чепцам и соломенным шляпам. Кто-то нарядился в большой косматый маске из коры и ветвей, увенчанной короной из красных ягод. Другой мужчина, в одеянии из листьев, расстегнутом, чтобы обнажить впалую грудь и набедренную повязку, держал Библию в обеих руках, подняв к небу. Дети в белых платьях были больше похожи на размытые полосы, бегущие с шестами, увешанными лентами. Размытости плавили их лица, придавая малышам вид уродства и безумия. Сбоку стоял раскладной стол с мисками картофельного салата и лаймового желе. Уилли почти пропустил коляску с первого взгляда. Она стояла в стороне от полуголого проповедника в христовой набедренной повязке. Корзина коляски была завалена фруктами — в основном яблоками и грушами, хотя Уилли также разглядел ананас. Грубый крест, сделанный из связок веток, лежал в корзине вместе с подношением.

Разглядывая сцену, Уилли почувствовал, как по его лицу расплывается улыбка; он ощутил дрожь эмоции, близкой к благодарности и граничащей с изумлением. Все это было предначертано, подумал он — все, что он испытал в лесу, с коляской. Тихое лепетание ребенка, мелькнувшая ручка. Он почти кружился от возможностей, от ощущения, что стоит в шаге от нового понимания реальности.

Его не удивило, что Гудкайнд умудрился поучаствовать в одном из обрядов урожая Завета, или что бы это ни было. Старый английский искатель не мог удержаться. Уилли теперь гадал, не знал ли Брайан Гудкайнда о его потере и не подтолкнул ли он исподтишка коляску в одинокую жизнь Уильяма Хэлпенни, чтобы посмотреть, что из этого выйдет хорошего. Мысли мелькали в его голове: что-то о воронках, что-то об этой длинной линии древних тисов, что-то о том, как все деревья приносят плод. Возможно, дочь Гудкайнда хотела, чтобы он оставил коляску, потому что считала кощунством использовать что-то, что играло роль в местном ритуале, но Уилли не беспокоился о том, чтобы оскорбить Бога. По его разумению, Бог был ему должен. Он вышел из каретного сарая с легким сердцем, жаждая снова катить коляску или хотя бы просто взглянуть на нее еще раз.

Ему не пришлось долго ждать этого. Когда он подъехал по дороге к дому, во дворе стояла городская машина, шестиколесный пикап с деревянной платформой. Там была Марианна с парнем со свалки из Уискассета, загружающие хлам. Коляска уже лежала в кузове.

Когда Уилли резко остановил машину в облаке пыли, мусорщик и Марианна как раз складывали проржавевшие банки из-под краски на платформу. У них было загружено уже около половины сарая.

— Что вы делаете? — спросил он, голос его был сдавленным от напряжения. Сердце бешено колотилось.

Марианна уловила его тон и удивленно посмотрела на него. — Избавляемся от хлама.

— Он не может это забрать, — сказал Уилли, залезая в кузов, чтобы ухватиться за одно из огромных колес коляски.

Марианна сморщила верхнюю губу. — Не может? Боже, детка, она ужасная.

Уилли вытащил ее из кузова и поставил во дворе. Тент был вдавлен, несколько ребер сломались внутри ткани. Вид этого закружил его от ярости. Если она сломана, она может не работать больше. Он может ходить по тропе часами, не услышав ни одного гуления, не почувствовав ни одного покачивания ребенка.

— Она не наша. И с ней все в порядке, — сказал он, с усилием контролируя голос.

— С ней не все в порядке. Она отвратительная. Думаю, в ней жило животное. Я знаю, в ней умерло животное. Помнишь енота? Ну, я знаю, куда делась голова. Я думала, меня сейчас вырвет и... что значит, не наша?

— Я одолжил ее в деревенском магазине, чтобы привозить продукты. На своих прогулках.

— Ооооох блииин, — сказала Марианна. Мусорщик стоял в стороне, неуютно ухмыляясь, невольный зритель того, что превращалось в хорошую старую ссору. — Ты клал в нее еду? Еду, которую мы ели? Детка. Как насчет того, чтобы пользоваться машиной отныне? Или рюкзаком? Или чем-нибудь, что не пахнет как сбитое на дороге животное? Ее лицо изменилось тогда, понимание проступило в ее выражении. — Ты же не чувствуешь запахов. Дорогой, эта штука воняет.

Что касалось Уилли, то то, как она пахла, было неважно, и если у кого и была веская причина расстраиваться, так это у него. Она буквально пыталась выплеснуть ребенка вместе с водой, мысль, которая чуть не вызвала ужасный смех. Он наконец нашел что-то, что возвращало его к тому, кем он был до выкидыша. На тропе, с коляской, он вспоминал свое старое, полное надежд «я». Мысль о том, что она готова была выбросить коляску — и все то удовлетворение вместе с ней — заставляла его чесаться от неприязни. Ему пришло в голову, что она не может знать, что она для него значит. Другая часть его считала, что это не оправдание. Она не спросила его, как он относится к избавлению от вещей в сарае, потому что его мнение не имело значения. Она принимала решения, а он их поддерживал — такова была его роль. Она чувствовала чувства, а он их принимал — такова была основа их отношений.