Он прогулку за прогулкой оттачивал лезвие своей обиды. Теперь это лезвие было очень острым.

— Это антиквариат, и он нам не принадлежит. Если у тебя с ним такие проблемы, я верну ее. После того как починю, — сказал он и указал на сломанные ребра тента. — Я не собираюсь возвращать ее Брайану Гудкайнду всю разбитую в хлам.

— Она не вся разбита в... Уилли. Уилли. Я не знала, что ты одолжил ее в магазине. Извини, что чуть не выбросила. Просто — отнеси ее обратно. Я не хочу, чтобы наши продукты были в этом. Я не хочу, чтобы ты к ней прикасался. Ты можешь получить столбняк. Или, может, бешенство. Я даже не понимаю, почему ты на меня кричишь.

Теперь она отчитывала его, как ребенка. Он отошел в сторону, пока Марианна разговаривала с мусорщиком о последних вещах в сарае. Один раз она бросила на него вопросительный, обеспокоенный взгляд. Ее выражение так его раздражало, что ему пришлось отвернуться. Она не могла сделать им ребенка, поэтому должна была опекать его, мысль, которая заставляла его хотеть быть где угодно, только не рядом с ней.

Он не мог больше выносить эти обеспокоенные взгляды, не хотел быть рядом с ней. Часть его хотела покатить коляску прямо в лес, где он мог бы успокоить ребенка своим мягчайшим голосом и извиниться за плохое обращение Марианны. Но уйти, хлопнув дверью, означало бы только выглядеть таким же детским, каким он себя чувствовал. Поэтому вместо этого он собрал продукты из машины и пошел внутрь варить кофе.

Он оставил коляску на крыльце, сбоку от двери, где она будет видеть ее всякий раз, когда заглянет в передние окна.

одиннадцать

Они избегали друг друга до позднего вечера, словно поссорились. Он съел половину итальянского сэндвича из деревенского магазина и работал на ноутбуке за разделочным столом на кухне. В это время дня это было самое прохладное, самое тенистое место в доме. Ему нравилась тишина, полумрак. Кроме того: когда он смотрел в гостиную, он мог видеть коляску через одно из окон, выходящих на север. Вид ее утешал его, заставлял чувствовать себя менее одиноким.

Он не знал, что Марианна присоединилась к нему, пока не услышал, как открывается холодильник. — Хочешь холодного чая? Или пива? Он подумал, она прилагает усилия, чтобы звучать непринужденно.

— Я бы осушил «Сэма».

Она открыла две бутылки Samuel Adams и поставила одну перед ним. Затем она облокотилась задом о край кухонной стойки, отхлебнула, вытерла рот и сказала: — Ты думаешь, сможешь отнести ее обраток? — Ей не нужно было уточнять, о чем речь. — Если ты возьмешь что-нибудь на ужин, пока будешь там, я приготовлю.

Она не собиралась отступать. Она будет продолжать пилить его, пока он не избавится от нее. Она была полна решимости отнять и это у него. Он попытался придумать, как объяснить, что она для него значит, как рассказать ей, что он видел и слышал, когда был с коляской на тропе. Это прозвучит безумно, но иногда в ней ребенок , представлял он, как говорит ей. Да, это звучало безумно. Пугающе безумно. Там есть что-то, что хочет жить, и ему нужна моя помощь, или оно исчезнет . Это было совсем ужасно.

— Я верну ее, — сказал он и возненавидел себя, и знал, что не может этого сделать. Еще нет. — Но сначала хочу посмотреть, смогу ли починить тент. Завтра достаточно скоро для тебя? — Он не хотел придавать последним словам для тебя  горький оттенок, но в них было что-то, какой-то подтекст, что заставило ее взглянуть на него с несчастьем.

Она опустила голову, поводила носком одной лодочки туда-сюда по полу, и он знал, что она обдумывает ответ. Она украдкой взглянула на него сквозь завитки волос.

— Уилли, с тобой все в порядке? — спросила она. — Знаешь, иногда я думаю, мы так беспокоились обо мне, что для тебя просто не оставалось места, чтобы иметь свои чувства.

— Насчет чего? — спросил он. Она отвела взгляд, но не раньше, чем он увидел вспышку боли в ее глазах.

— Просто, — сказала она, — может, ты можешь хотя бы убрать ее обратно в сарай? Не оставляй на крыльце. Я боюсь, она привлечет животных.

Она оставила свою бутылку пива наполовину выпитой у раковины. Он допил свою. Потом допил ее.

двенадцать

Он был уже под тремя пивами, когда откатил коляску в сарай. К тому времени ветер усиливался, такой теплый, влажный ветер, что бежит впереди летней грозы, подталкивая его в спину и торопя. За домом, за краем скошенного газона, высокая трава гнулась и колыхалась, словно шерсть животного.

Он поставил коляску в вычищенное, почти пустое внутреннее пространство сарая. Немногие оставшиеся предметы — тяпка, грабли, несколько пластиковых контейнеров с средством от сорняков — были аккуратно расставлены вдоль стен. Свет, проникавший сквозь грязное стекло, мерцал и менялся. Тени боролись друг с другом на полу и стенах.

Он был близок к чему-то, гулял с чем-то драгоценным, жизненно важным и извивающимся от жизни, и мир хотел отнять это у него, как отнял прошлого, и Уилли хотел начать пинать стены сарая, пока тот не рухнул на него.

Когда он запер дверь за собой и направился обратно к дому, он был расстроен и полон отчаянных идей. Планы спрятать коляску глубоко в лесу приходили и уходили. Он сделал лишь несколько шагов, когда услышал одинокий, завывающий крик, звук, который пронзил его насквозь.

— Мы все уладим, малыш, — пообещал он тому, что было в сарае, хотя было возможно — едва ли — что крик был ветром, свистящим под карнизами сарая. — Я не позволю им отнять тебя у меня. Можешь на это рассчитывать.

Он был на полпути через двор, когда услышал хлопок выстрела, споткнулся и оглянулся. Нет, не выстрел — дверь сарая, раскачивающаяся на сильных порывах. Он забыл задвинуть засов.

Возвращаться и исправлять казалось слишком большим трудом. Дверь хлопнула снова, когда он скользнул в дом, словно кто-то выстрелил еще раз из .44.

тринадцать

Он доел вторую половину итальянского сэндвича и работал над шестым пивом, когда Марианна спросила его, не хочет ли он ужинать. К тому времени он перебрался в свое кресло в гостиной и положил ноутбук на колени. Он сказал, что уже поел, а потом делал вид, что не видит, как она на него смотрит. Он сказал, что ему нужно наверстать работу. Это было почти правдой. У него была презентация в пятницу, нужно было набросать концепции, но он был слишком рассеян, чтобы начать. Однако первые пять пив помогли смазать его творчество. Он наконец продвигался.

Пушка снова выстрелила на заднем дворе. Он делал вид, что не видит ее, но видел, и фыркнул, когда увидел, как она вздрогнула.

— Что это, черт возьми?

— Ты, наверное, забыл задвинуть засов на двери сарая, — сказал он ей. — После того как закончил его вычищать.

Она стояла в дверном проеме кухни, смотря на него еще некоторое время. Наконец, она повернулась и ушла обратно на кухню. Шквал насмешливо завыл в дымоходе.

В гостиной стемнело. Он не включил свет. Пушка выстрелила еще три раза, словно палач медленно проходил по списку приговоренных.

— Я, пожалуй, пойду спать, — сказала она откуда-то из комнаты. Свет был выключен, и она была немногим больше, чем стройная чернота на фоне более бледной черноты первого этажа.

— Мне лучше попытаться доделать это, — сказал он.

— Все шестиpack'овое?

— Что?

— Неважно, — сказала она. Она постояла у подножия лестницы некоторое время. Он смотрел на компьютер, не видя, что на экране, и ненавидел ее за то, что она пытается отнять у него коляску. Мне позволено иметь это , хотел он сказать ей. Мне позволено иметь эту одну невозможную вещь .

Пушка выстрелила еще раз и подтолкнула ее к движению. Он услышал ее легкие шаги на лестнице. Дверь спальни щелкнула.

Через некоторое время его телефон пискнул от SMS. Он взглянул, увидел, что это от нее, не стал читать, не хотел никакой драмы. Он хотел делать свою работу, работу, которая оплачивала этот дом, работу, которая оплачивала эту жизнь, работу, которую он делал без жалоб, пока она утопала в своих чувствах, в своем горе. У нее была эмоциональная жизнь. У него была работа. Таков был договор. По крайней мере, так было до тех пор, пока он не услышал ребенка, гуляющего в коляске.

Он гадал, насколько близка гроза. Марианна будет ненавидеть спать одной, пока ветер ревет и срывает черепицу с крыши. Эта мысль доставила ему удовольствие. Он чувствовал, что она заслужила себе одинокую ночь, крадучись за его спиной, пытаясь тайком избавиться от коляски. Он встал, чтобы плеснуть Bombay Sapphire, и задел дверной косяк бедром на пути на кухню. Он шел неуверенно, но чувствовал себя хорошо. Злость ощущалась хорошо. Он редко позволял себе свою злость. Это была еще одна вещь, которую он любил в своих прогулках по дорожке для верховой езды. Там он мог быть настолько зол, насколько хотел, и это никогда не чувствовалось неправильным.

Ветер завывал. Подсветка под кухонными шкафами мигнула, погасла, снова зажглась. Он гадал, не пропал ли у него Wi-Fi. Он плеснул немного джина в стакан, налил сверху тоника и вразвалку, с расслабленными суставами, прошелся обратно в гостиную. Он сел с ноутбуком. Ага. Нет интернета. Ему было неспокойно, он решил посмотреть на ее сообщение, которому теперь было два часа.

Что бы ты ни переживал — если ты зол на меня за потерю ребенка, если ты несчастлив в нашем браке — я хочу пройти через это с тобой. Ты кажешься таким несчастным. Позволь мне помочь.

Пожалуйста, позволь мне помочь.

Я люблю тебя, Уилли.

Он вздрогнул от внезапно заколовших глаз. Он отвернулся от телефона, словно экран был слишком ярким, ослеплял его. Он встал. Он сел. Ему казалось, что его сейчас вырвет.

Со мной что-то не так , подумал он. Когда он снова встал, пол качнулся у него под ногами, и он представил корабль, кренящийся на волнах. Он перечитал сообщение. Его зрение поплыло, и он опустил телефон.

Его мышление было больным. Мысль о потере коляски вызвала панику. Это было похоже на потерю ребенка снова. Но он не был в опасности потерять ребенка; он был в опасности потерять рассудок. Коляска была полна сухой гнили и плесени. Единственное, что жило в ней, — это древесные клещи.

В каком-то смысле это было облегчением — признать, что он переживает психический срыв. Он не осознавал, насколько он зол на Марианну за потерю ребенка, или насколько он зол на мир за то, что тот отнял его у него. Вместо этого он бежал в странную и нездоровую мечту. Ему нужен был специалист и рецепт.

Уилли поднялся по ступенькам и встал на маленькой площадке, лицом к двери их спальни. Он хотел войти. Он хотел бы проскользнуть под дверью спальни, чтобы его не услышали, влезть в кровать, чтобы его не почувствовали.

Что остановило его, так это еще один выстрелоподобный хлопок снаружи. Чертова дверь сарая будет хлопать всю ночь — будить его, будить их обоих — если он не выйдет, чтобы задвинуть засов. Он не помнил, почему он не задвинул его в первый раз. Когда он спускался по лестнице, первые капли дождя начали стучать по черепице.

Он не мог найти свои ботинки. Один был рядом с креслом. Он пошел искать второй и пнул ноутбук, который лежал на полу рядом с креслом. Ему хотелось, чтобы он не был так пьян. Тени от капель дождя расплывались по стене. Он поднял ноутбук и отнес его на боковой столик под окнами, выходящими на задний двор, и именно тогда он увидел коляску. Она стояла снаружи, в нескольких футах от задней ступеньки, видимая в тусклом свете из кухонных окон. Он мог видеть темные вмятины, которые колеса оставили в траве, тянущиеся обратно по изгибу холма в сторону сарая. Он пытался понять, как она там оказалась, когда услышал стальной хлопок дверцы для собаки на кухне.

Это ветер , подумал он. Только это был не он, и он знал это. Порывы хлопали дверью сарая снова и снова, но за все время, пока он был внизу, он не слышал дверцу для собаки ни разу. Та сторона дома была подветренной.

Ему стало любопытно трудно двигаться, повернуться к кухне. Вид коляски зафиксировал его на месте, и теперь ему пришла ужасная мысль. Да, его мышление было больным. Но что сделало его больным? Коляска, вот что. Марианна взглянула один раз и сказала, что она заражена, что мог увидеть кто угодно.

Кто угодно, кроме него.

Он услышал костистый стук на открытом вишневом полу. За ним последовал второй стук и третий, звук чего-то ползущего в темноте. Это был ребенок, он знал. Его ребенок, тот, которого он растил последний месяц на своих прогулках по дорожке для верховой езды. Он вскармливал его своими обидами, и тот отъелся — он не сомневался, что вырастил большого, сильного, здорового мальчика.

С величайшим усилием ему удалось оторваться от окон и посмотреть через комнату. Через мгновение он — оно — выползет в поле зрения. Он приказал себе не кричать. Если он останется совершенно неподвижным, оно может его не увидеть.

Оно двигалось на четвереньках, вышло из кухни в гостиную. Оно было голым, и у него была голова ребенка, может, годовалого, и его кожа была покрыта такими же черными пятнами плесени, что и брезент тента коляски. Оно не смотрело в его сторону, не знало, что он там. Оно неумолимо ползло к лестнице и остановилось внизу, чтобы взглянуть вверх. Оно положило одну руку на первую ступеньку. Уилли чувствовал себя почти парализованным ужасом, наблюдая, как оно движется через комнату, сквозь темноту, но мысль о том, что оно поднимется по лестнице к Марианне, вернула его к себе.