Безмерно переоценивая свои силы, заговорщики вечером 13 декабря были уверены, что наутро, кроме моряков и московцев, на их стороне выступят в полном составе Измайловский, Гренадерский, Финляндский полки, конногвардейцы, конноартиллеристы, а там, глядишь, семёновцы, егеря, кавалергарды… После полудня, однако, к мятежникам на площади присоединилась лишь часть лейб-гвардии Гренадерского полка. В остальных казармах накал страстей так и не дошёл до точки кипения.
Тем не менее угли бунта тлели во многих частях гвардейского корпуса.
Александр Николаевич Сутгоф
Православного вероисповедания.
Родился 4 декабря 1801 года в Киеве.
Отец – генерал-майор Николай Иванович Сутгоф, из выборгских купцов. Мать – Анастасия Васильевна, урождённая Михайлова. Сестра Анна, замужем за генерал-майором Кириллом Нарышкиным (братом декабриста Михаила Нарышкина).
Учился в Московском университетском пансионе (курса не окончил). В 1817 году определён юнкером в 7-й егерский полк; в 1819 году произведён в прапорщики, переведён в 25-й егерский полк; в 1820 году подпоручик, в 1822-м поручик; в 1823 году переведён тем же чином в лейб-гвардии Гренадерский полк.
В 1825 году принят в Северное общество Каховским.
Участвовал в мятеже 14 декабря: привёл свою роту на площадь к Сенату.
Арестован вечером того же дня.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно; впоследствии срок сокращён до 13 лет.
Был заключён в Свартгольмскую крепость, затем отправлен в Читинский острог, оттуда переведён в Петровский завод.
Приметы: рост два аршина восемь с половиною вершков[71], лицом бел, сухощав, глаза голубые, нос прямой, волосы на голове и бровях русые.
С 1839 года на поселении в селе Введенщина Жилкинской волости Иркутской губернии, с 1841 года в селе Куда, с 1842 года в деревне Малая Разводная. В 1848 году определён рядовым в Кавказский отдельный корпус. В 1850 году произведён в унтер-офицеры, в 1854-м в прапорщики. В 1855-м уволен по болезни в отпуск в Москву. Манифестом 1856 года восстановлен в прежних правах, служил в Кубанском пехотном полку в Екатеринославской губернии, затем в фехтовально-гимнастической команде в Москве; в 1859 году подпоручик. В марте–ноябре 1859 года был смотрителем кисловодских зданий углекислых вод, а затем управляющим имением и дворцом великого князя Михаила Николаевича в Боржоми. В 1864 году в чине поручика переведён в Кубанский пехотный полк; в 1867 году произведён в штабс-капитаны, в 1870-м в капитаны.
С 1839 года состоял в браке с Анной Федосеевной, урождённой Янчуковой, дочерью горного штаб-лекаря. Детей у них не было.
Умер 14 августа 1872 года в Боржоми.
Заговорщики, как уже было сказано, рассчитывали на выступление Гренадерского полка, полагаясь на авторитет полковника Булатова, ранее там служившего и весьма любимого солдатами, а также на отважных питомцев Каховского – поручиков Сутгофа, Панова и подпоручика Андрея Кожевникова. Однако Булатов, как мы знаем, утром 14 декабря в полку не появился. От зачинщиков мятежа вестей не поступало. Ближе к полудню командиры начали приводить роты к присяге. Офицеры-заговорщики не знали, что делать. Подпоручик Кожевников попытался было сорвать присягу, но успел только прокричать что-то вроде: «Ребята! Не присягайте! Обман!» – и тут же был арестован (и так спасся от каторжного приговора). Присяга совершилась. Но едва только начали расходиться, как на сцену явилось новое действующее лицо.
Из показаний Александра Сутгофа на следствии:
«После присяги прибыл корнет князь Одоевской ко мне, который сказал: „Что вы делаете, вы изменяете своему слову, все полки уже на площади“. На сие пошёл я в 1-ю роту и объявил ей, что, видно, нас обманули, ибо все полки на Сенатской площади; на что они отвечали, что они готовы идти, и были в шинелях без ранцев, в фуражках, с ружьями, имея по несколько боевых патронов».
Сутгоф повёл роту в порядке, при оружии и, главное, в шинелях, а не в одних мундирчиках, как привели московцев. Путь неблизкий: Гренадерские казармы далеко за Невой, на Карповке, оттуда бодрой ходьбы до Сенатской почти час. Когда пришли, оказалось, что на площади отнюдь не все полки – соврал Одоевский. Другие роты, по словам того же Сутгофа, подошли «в большом беспорядке», «спустя полчаса или более» после выхода первой роты. Полковник Стюрлер, швейцарец, бежал за своими бойцами, на ломаном русском уговаривая их воротиться. Так и достиг площади. На свою погибель.
Из показаний Сутгофа:
«В сию минуту услышал я выстрел из пистолета и видел Стюрлера, бежавшего назад, поддерживая свой бок, и преследуемый несколькими людьми во фраках, со шпагами и пистолетами, между коими заметил я Каховского…»
Ранение Стюрлера, как мы знаем, оказалось смертельным.
Александр Николаевич Сутгоф стал единственным из осуждённых по I разряду, кому удалось после лишения чинов вновь подняться по служебной лестнице.
В 1859 году наместник Кавказа князь Александр Иванович Барятинский пригласил своего тёзку-декабриста на должность смотрителя зданий кисловодских углекислых вод. Князь страдал подагрой, лечение на водах приносило ему облегчение. Кавказская война заканчивалась, налаживалась мирная жизнь, и новые курорты в горных долинах Грузии и Абхазии привлекали всё большее количество «чающих движения воды». Как раз в это время стала распространяться слава целебных боржомских вод и не менее чудодейственного воздуха долины Боржоми. Туда князь Барятинский вскоре перевёл Сутгофа – также смотрителем вод, а заодно и воинским начальником, управляющим казённым имением, лесничим и смотрителем строящегося дворца. В 1862 году Барятинского сменил в должности наместника великий князь Михаил Николаевич. Под его руководством Сутгоф продолжал службу в Боржоми. И успешно: в 1870 году был произведён в капитаны.
Николай Алексеевич Панов
Вероисповедание православное.
Родился в 1803 году.
Из дворян. О родителях сведений нет. Брат Дмитрий.
Образование домашнее. В 1820 году поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Гренадерский полк; в 1821 году произведён в прапорщики, в 1823-м в подпоручики и назначен батальонным адъютантом; в 1824 году произведён в поручики, переведён строевым командиром.
В Северное общество принят Каховским незадолго до восстания.
14 декабря 1825 года, после принесения присяги государю императору Николаю Павловичу, когда 1-я рота была уведена поручиком Сутгофом на Сенатскую площадь, взбунтовал большую часть полка.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно; впоследствии срок сокращён до 13 лет.
Приметы: рост два аршина четыре с половиною вершка[72], лицом бел, круглолиц, глаза голубые, волосы на голове и бровях светло-русые, нос мал.
Был заключён в Свартгольмскую крепость, затем отправлен в Читинский острог, оттуда переведён в Петровский завод. В 1839 году водворён на поселение в селе Михайловское Жилкинской волости Иркутского округа; в 1845 году разрешено переселиться в село Урик близ Иркутска.
Умер 14 января 1850 года в Иркутске.
Всё, что происходило в Гренадерском полку после ухода 1-й роты, было бестолково и бурно, как будто бесы вселились в людей и потащили неизвестно куда. Сначала приказали всем разойтись по казармам, но тут же пришла команда выступать в шинелях, с патронами. В это время к Сенатской площади уже стягивались со всех сторон присягнувшие полки, и Гренадерскому тоже полагалось участвовать. Тут-то и настал час поручика Панова.
Из следственного заключения о поручике Панове:
«…Пришёл во 2-ю гренадерскую роту, а из оной в 4-ю, поселил в нижних чинах подозрение к учинённой присяге, говоря, что их обманули, что настоящий царь наш Константин, что весь Гвардейский корпус не присягает Николаю Павловичу, собравшись на Петровской площади, что им будет худо за то, что приняли легковерно присягу, приказывал скорее людям одеваться в шинели и обещал их вести на Петровскую площадь, если они согласны будут за ним следовать. б…с Когда же оба баталиона, состоявшие из 4-х рот второго и двух первого, были построены вместе… взошёл в средину колонны, первый подал знак к возмущению криком „Ура!“ и повёл роты в совершенном расстройстве…»[73].
Из Гренадерских казарм двинулись полтора батальона, человек девятьсот, по направлению к Неве. Чтобы миновать узкий и ветхий плашкоутный Петербургский мост, решились перебегать цепочками по льду. Колонна развалилась, на набережную вышли толпой. Издали Панову показалось, что в ограде Зимнего дворца мелькают мундиры дружественных московцев и измайловцев.
Из показаний Николая Панова:
«Мы прошли наискось к Мраморному дворцу, зашли во дворец Зимний, думая, что тут московцы, но, найдя на дворе сапёров, вернулись назад вдоль бульвара на площадь».
Из следственного дела:
«Во время смятенного следования поручик Панов был всегда впереди и заходил с правым флангом на двор Зимнего дворца; но, увидав сапёров, стоявших там в карауле, закричал: „Рябята! Это не наши, налево кругом, на Петровскую площадь! Ура!“».
От Зимнего кинулись вдоль Адмиралтейства к Сенату. На пути движения маячила группа всадников в окружении рот Преображенского полка. Кто же это посреди них? Он самый – Николай Павлович, то ли государь, то ли враг. Несколько сотен вооружённых гренадеров могли атаковать – силы примерно равны, – и тем самым, быть может, решить исход дела… Но кругом бушевало людское море, для оценки обстановки у Панова не было времени, да и что он мог видеть за строем шинелей и чернотой толпы? В хаосе звуков и лиц только и было внятно: «Ура Константин!» или «Ура Николай!».
Оставалось одно: прорваться к своим на площади.
Из показаний Николая Панова:
«Встретив кавалерию, нас останавливающую, я выбежал вперёд, закричал людям: „За мною!“ и пробился штыками. Придя на площадь, мы стали возле Московского полка кареем»[74].
Был уже второй час пополудни. К восставшим более никто не присоединился. Вокруг площади постепенно смыкалось вражеское кольцо.
Утром 15 декабря поручик Панов сам явился в Петропавловскую крепость, где и был арестован.
Проводимое в отношении него следствие оказалось осложнено весьма неординарным мотивом – что-то вроде сеанса чёрной магии…
Из донесения полковника Шипова 2-го на имя государя:
«…Поручик Панов 2-й в продолжении уже двух лет носил на руке железное кольцо, вызолоченное внутри, а снаружи имело вид перстня, в средине коего написано золотом: 71-н. Подобное кольцо видели и у переведённого лейб-гвардии из Гренадерского полка в 12-й Егерской полк капитаном Богуславского…»
Поручику Панову от генерал-адъютанта Бенкендорфа опросный пункт:
«Вы и ещё некоторые офицеры носили железные кольцы, имевшие вид перстня, внутри вызолоченные и с означением цифры 71-н. Комитет… требует собственного показания вашего: с каким намерением вы имели означенное кольцо? что означала цифра 71? и кто ещё имел такие же кольца?»
Показание поручика Панова в ответ на вопросный пункт:
«Точно, я имел железное кольцо, внутри выложенное золотом с означением цифры 71 и со следующею внутри надписью, взятой из стихотворения г. Жуковского: „Для дружбы всё что в мире есть“. Цель, с которым сделано было сие кольцо, не что иное как желание иметь знак памяти и дружбы. Я и бывшие мои сослуживцы гг. Сумороков, Богуславский и Порохов, которые выходили из полку, хотели друг другу оставить память и сделали вышеозначенные кольцы. Цифра 71 означает имя Николай, а так как мы все четверо носим это имя, то и поставили его сверху. В доказательство истины слов моих я прилагаю исчисление:
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15
А. Б. В. Г. Д. Е. Ж. З. И. І. К. Л. М. Н. О.
H – 14
И – 9
K – 11
О – 15
Л – 12
A – 1
Й – 9
Итого 71
…В добавление скажу, что железо означало непоколебимость нашей дружбы, золото её чистоту, а змея, окружавшая цифру 71, её вечность».
Из служебной переписки. Запрос:
«Богуславский переведён из лейб-гвардии Гренадерского в 12-й Егерской капитаном. Справиться: когда переведён, служит ли и где находится? Весьма нужное».
Из служебной переписки. Ответ:
«Лейб-гвардии Гренадерского полка штабс-капитан Богуславский переведён 14 апреля 1824-го в 12-й Егерской полк капитаном, из коего 2 апреля 1825-го уволен от службы за болезнями для определения к статским делам с повышением чина. Столоначальник Иванов».
На сём расследование по делу о таинственном кольце обрывается.
Из воспоминаний Николая Белоголового, относящимся к 1842 году (автор воспоминаний был тогда ребёнком):
«Особенно боялся я декабриста Панова, который… любил потешаться надо мной. Это был небольшого роста плотный блондин, с большими выпуклыми глазами, с румянцем на щеках и с большими светло-русыми усами; за обедом он начинал стрелять в меня шариками хлеба и, должно быть, любуясь моим конфузом, приставал ко мне с вопросами обыкновенно всё в одном и том же роде: „А зачем у тебя мои зубы? когда ты у меня их стащил? давай же мне их тотчас же назад!“ Следующие разы повторялись те же вопросы по поводу носа, глаза; я краснел до ушей, готов был провалиться под стол…»
Да, мы забыли сказать: до ареста у Николая Панова была невеста. Кто она и что с нею сталось – неизвестно.
Князь Александр Иванович Одоевский
Вероисповедания православного.
Родился 26 ноября 1802 года.
Отец – генерал-майор князь Иван Сергеевич Одоевский. Мать – Прасковья Александровна, урождённая княжна Одоевская.
Образование домашнее. В 1815 году зачислен канцеляристом в Кабинет его величества; в 1818 году получил чин губернского секретаря, уволен в 1820-м. В 1821 году поступил унтер-офицером в лейб-гвардии Конный полк; признан в дворянском достоинстве и повелением цесаревича Константина Павловича произведён в юнкеры; в 1823-м – в корнеты.
В Северное общество принят в 1825 году Александром Бестужевым.
14 декабря участвовал в мятеже на Сенатской площади.
16 декабря добровольно явился к петербургскому обер-полицмейстеру генерал-майору А. С. Шульгину и был им арестован.
Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжные работы на 12 лет, срок сокращён до 6 лет.
Приметы: рост два аршина 77/8 вершков[75], лицо белое, продолговатое, глаза темно-карие, нос остр, продолговат, волосы на голове и бровях темно-русые, на левой брови небольшой шрам от конского ушиба.
Был заключён в Петропавловскую крепость, затем отправлен в Читинский острог, оттуда в Петровский завод. В 1832 году определён на поселение в Тельминскую казённую фабрику Иркутской губернии, в 1833-м переведён в село Елань той же губернии, затем в Ишим Тобольской губернии. В 1837 году определён рядовым в Кавказский отдельный корпус, в Нижегородский драгунский полк (служил в одном полку с М. Ю. Лермонтовым).
Женат не был.
Умер во время военных действий в Псезуапсе (ныне Лазаревское) от малярии в августе 1839 года.
В Александре Одоевском – конногвардейце, каторжнике, солдате – есть что-то ребячье.
«Я чувствую беспорядок в моих мыслях – иначе не умею истолковать всех моих действий. Я скрылся не знаю зачем; ходил Бог знает где, и наконец сам, по собственному побуждению, возвратился в город и явился к тебе, Государь! Теперь начинаю я опамятоваться и не могу доверить себе: я ли это? Я был в горячке… кровь бросилась в голову, как со мною часто случается; услышал ура, крики толпы и в совершенном беспамятстве присоединился к ней».
Это не нашаливший восьмиклассник кается перед директором школы, это пишет офицер-кавалерист государю императору.
Пишет, конечно, неправду. Но искренне.
С ним от рождения всё не так, как надо.
Князь Рюрикова рода, со связями и совсем не беден (несколько сотен крестьянских душ в Ярославской и Вологодской губерниях), однако в 23 года всего-навсего корнет. Равные по положению сверстники уже давно поручики. Заглянув в формулярный список, обнаруживаем и другие необыкновенные вещи. Начать с того, что канцеляристом в наипервейшую канцелярию империи, в Кабинет его величества, зачислен двенадцатилетним мальчишкой. Едва исполнилось шестнадцать – он уже губернский секретарь, то есть получает сразу чин XII класса, по Табели о рангах равный армейскому поручику. Заметим, что чин этот мог присваиваться лицам, не имеющим прав дворянства. И далее самая интересная запись: «Признан в дворянском достоинстве». Потомок Рюрика и по отцовской линии, и по материнской официально стал дворянином лишь за две недели до своего девятнадцатилетия! Что за странная история? В чём тут дело?
Биографические сведения об Александре Одоевском до его появления в рядах декабристов крайне скудны. Определённо известно, однако, что его мать приходилась его же отцу двоюродной сестрой. Брак в недозволенной степени родства не мог быть официально заключён – вероятно, тайно венчан в нарушение закона[76]. Посему и сын не мог наследовать прав родителей и вместо гвардии был определён на фиктивную службу – не дворянскую и в то же время почти придворную. В 1820 году княгиня скончалась, оставив сыну весьма приличное наследство. Благодаря хлопотам отца Александр был узаконен и зачислен в соответствующий его титулу Конный полк, шеф которого – цесаревич Константин.
Из ответов Александра Одоевского на вопросные пункты Следственного комитета:
«Я воспитывался дома, моею матерью, которая не спускала меня с глаз по самую свою кончину, случившуюся в 1820 году. Её неусыпное попечение о моём воспитании, 18 лет её жизни, совершенно посвящённые на оное, – всё это может подать некоторое понятие о правилах, мне внушённых».
Из «Воспоминаний о Грибоедове» декабриста Дмитрия Завалишина:
«Редко встречаются люди, так легко переходящие от восторженного удивления к самому язвительному порицанию, от дружбы к вражде и обратно, как это случалось с Одоевским».
Маменькин сынок, натура пылкая, импульсивная, противоречивая. Сразу видно – поэт. Впрочем, о его творчестве в юные годы мало что известно – всего несколько десятков стихотворных строк, написанных до декабря 1825 года. Но круг литераторов манит его, и он лёгкой поступью входит в этот круг. Грибоедов именует Одоевского своим питомцем. Александр Бестужев зовёт сотрудничать в «Полярную звезду». Тот же Бестужев и принимает его в начале 1825 года в Северное общество: со стихами можно обождать, а вот свои люди в Конном полку очень нужны заговорщикам.
Но проку от пламенного корнета немного. Им принят в общество корнет Рынкевич, и, кажется, это всё. (Роль оного Рынкевича в дальнейших событиях ничтожна, и ждёт его всего лишь перевод тем же чином на Кавказ, где он и сгинет.)
В декабрьские совещания Одоевский вносит дополнительную порцию энтузиастического сумбура.
Из показаний на следствии барона Владимира Штейнгеля:
«…Все говорили и мало слушали. Князь Одоевский с пылкостью юноши твердил только: „Умрём! Ах, как славно мы умрём!“»
Эти восклицания (если не сочинил их Штейнгель) звучали на сходке у Рылеева 12 декабря. 13 декабря Одоевский назначен в караул в логово врага, в Зимний дворец, где исправно дежурит до утра 14-го, а затем со своей командой отправляется присягать новому императору…
(Не правда ли, странный заговор? Один из его участников идёт с пистолетом на царя, а стреляет в кого попало, другой во главе нескольких сот вооружённых бойцов пробегает мимо того же заговорённого противника, третий дисциплинированно несёт караул в его покоях ночь напролёт, чтобы затем весь день метаться по городу, ища возможности с ним разделаться…)
А 14-го утром корнет, как в омут головой, бухнулся в пучину событий.
Из показаний Александра Одоевского:
«…Пошёл я к Рылееву, который сказал мне дожидаться на площади, доколь придут войска. Я пришёл на площадь, не найдя на оной никого, пошёл домой и у ворот встретил Ренкевича, взял у него сани, поехал чрез Исаакиевский мост в Финляндский полк, дабы узнать, приняли ли присягу, здесь встретил я квартирмейстерского офицера, которого видел у Рылеева и который известил меня, что Гренадерский полк не подымается, и звал меня ехать к оному. Прибыв туда, нашёл некоторых офицеров на галерее, от коих узнал, что полк присягнул… Приехав назад, на Исаакиевскую площадь, нашёл уже толпу Московского полка и некоторых из моих друзей, к коим я пристал. С ними кричал я „ура Константину“. б…с В колонне остался я, доколе оная была расстроена и разогната картечью».
Последний луч света для восставших – прорыв лейб-гренадеров. Но вслед за этим батальон присягнувшего Николаю Павловского полка занял проём Галерной улицы, отрезая путь отступления. Эскадроны конногвардейцев выдвигаются из-за массивного плеча дома Лобанова-Ростовского.
Перед тем как мятежные войска были «разогнаты картечью», имела место странная встреча Александра Одоевского с однополчанами.
Из дневника барона Василия Каульбарса, штаб-ротмистра лейб-гвардии Конного полка:
«Тут мы увидали остальные четыре эскадрона нашего полка, стоявшие неподалёку от нас, спиною к Адмиралтейскому бульвару и лицом к каре. б…с Они были принуждены сделать несколько атакообразных демонстраций, которые, конечно, были неудачны ввиду гололедицы и столь близкого расстояния. При первой попытке они были встречены ружейным залпом, при последующих в них даже не стреляли, напротив, шутливо посмеивались над ними в каре. б…с Из каре выступил один из наших офицеров, князь Одоевский, и обратился к нам со следующими словами: „Конногвардейцы, неужели вы хотите проливать русскую кровь?“ На это мы крикнули: „Ура, Николай!“ – и, послав по его адресу несколько злобных слов, увидели, как он немедленно отретировался обратно».
Брань, коею однополчане осыпали вдохновенного корнета, была лишь предвестием картечи, хлестнувшей по всем. После третьего залпа, когда строй рассыпался, князь Одоевский, согласно его собственным показаниям, из Галерной улицы пробился «чрез переулок на Неву, перешёл чрез лёд на Васильевский остров». Два дня скрывался, переодевшись в штатское. В итоге 16 декабря «прибыл к дяде своему Д. С. Ланскому, который отвел… к Шульгину».
Заметим, Дмитрий Сергеевич Ланской, действительный тайный советник и сенатор, был женат на родной сестре княгини Прасковьи Одоевской, Варваре. После осуждения Александра Одоевского именно к ней перейдут его имения, унаследованные от матери. Так что у Ланских имелись основания поскорее избавиться от племянника, передав его в руки властей. Что касается обер-полицмейстера Шульгина, то он через месяц будет отставлен от должности: по одной версии – за то, что долго служил под началом цесаревича Константина, по другой – за пьянство. А может быть, за обе вины вместе.
Судьба корнета Одоевского на этом заканчивается. И начинается судьба Одоевского-поэта. Поэта слабого, второразрядного, но тем не менее вошедшего в русскую литературу как малая звёздочка между настоящими светилами – Пушкиным и Лермонтовым.
В январе 1827 года из Москвы в свой дальний (и, как оказалось, смертный) путь на восток отправлялась Александра Муравьёва, жена осуждённого на 15-летнюю каторгу Никиты Муравьёва. В её дорожном секретере среди прочих бумаг лежал листок, исписанный беглым почерком, ныне знакомым всякому школьнику: «Во глубине сибирских руд…» Послание Пушкина было передано ею заключённым Читинского острога в феврале. А в марте туда же прибыл осуждённый по IV разряду Александр Одоевский. Неизвестно, когда был написан стихотворный ответ Пушкину и был ли написан рукой Одоевского или записан кем-то с его слов: Александр не любил предавать бумаге плоды своих вдохновений.
Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки
И – лишь оковы обрели.
Звуки пушкинской лиры дошли до самого сердца читинского каторжника и отразились двухвековым эхом.
Вот ведь удивительно: одна-единственная строчка «Из искры возгорится пламя» сделала Александра Одоевского поэтом на все времена.
Андрей Николаевич Андреев
Православного вероисповедания.
Родился в 1803 или 1804 году.
Отец – Николай Андреев, коллежский советник. Мать – Марья Васильевна. Родители владели селом Кривино Новгородского уезда (более двухсот душ крепостных и заброшенная суконная фабрика; имение в весьма расстроенном положении). Братья: Василий, Александр (поручик лейб-гвардии Московского полка), Дмитрий (поручик лейб-гвардии Измайловского полка), Иван.
Обучался в Петербургской губернской гимназии (впоследствии 2-я петербургская). В 1820 году поступил в лейб-гвардии Измайловский полк подпрапорщиком; в 1823 году произведён в прапорщики, в 1824-м в подпоручики.
Принят в Северное общество Рылеевым или того же полка подпоручиком Кожевниковым за неделю до мятежа.
14 декабря на Сенатской площади не был; вместе с полком принёс присягу государю императору Николаю Павловичу.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по VIII разряду, приговорён к лишению чинов и дворянства и ссылке на поселение вечно; срок сокращён до 20 лет.
Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[77], волосы на голове темно-русые, бороду и усы бреет, глаза большие, чёрные, лицо продолговатое, смуглое, брови чёрные, нос прямой, средней величины.
Поселён в Олёкминске Якутской области, занимался хлебопашеством; в 1831-м подавал прошение о разрешении поступить в услужение к частным лицам для снискания себе пропитания; на что последовал отказ, но дано высочайшее разрешение поселиться в Верхнеудинске. Выехав из Олёкминска, добрался до села Верхоленское Иркутского округа, где заночевал у декабриста-ссыльнопоселенца Николая Репина. Той же ночью (с 27 на 28 сентября 1831 года) в доме случился пожар, в котором оба погибли.
Из заключения Следственной комиссии:
«Накануне 14 декабря в бытность у Рылеева на него возложено стараться, сколь возможно, уговаривать солдат отвергать присягу и следовать на площадь, где ожидать дальнейших приказаний».
На Измайловский полк заговорщики надеялись крепко. Поднять его обещался Якубович. Сигнала к выступлению ждали капитан Богданович, подпоручики Андреев, Кожевников, Лаппа… Не дождались. Полк в полном составе присягнул Николаю. Вечером того же дня капитан Иван Богданович был найден дома мёртвым – по общему мнению, покончил с собой. Остальные арестованы.
Нил Павлович Кожевников
Вероисповедание православное.
Родился в феврале 1804 года в Петербурге.
Отец – Павел Александрович Кожевников, отставной чиновник VII класса. Мать – Екатерина Петровна, урождённая Яхонтова, двоюродная сестра Дарьи Алексеевны Державиной (урождённой Дьяковой), жены знаменитого поэта. Родители владели в Новоржевском уезде Псковской губернии имением Бородино (около 70 душ крепостных). Брат Александр, юнкер, затем офицер лейб-гвардии Измайловского полка; сёстры: Александра и Авдотья.
Получил домашнее образование, затем учился в частном пансионе барона Шлитера; перед вступлением в службу, находясь в доме тайной советницы Дарьи Державиной, брал уроки математики и истории у преподавателей Петербургского университета. В 1820 году поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк; в 1823 году произведён в прапорщики, в 1824-м в подпоручики.
Участие в тайных обществах не доказано, однако присутствовал на совещаниях 12 декабря 1825 года у Оболенского и 13 декабря у Рылеева.
14 декабря на Сенатской площади не был; вместе с полком принёс присягу государю императору Николаю Павловичу.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по IX разряду, приговорён к лишению чинов и дворянства и определению рядовым в дальний гарнизон.
Отправлен в Оренбургский гарнизонный полк; в августе 1826 года высочайше повелено перевести в войска Кавказского корпуса «до отличной выслуги». С января 1827 года в Тифлисском полку, в 1828 году произведён в унтер-офицеры и переведён в 42-й егерский полк. Участвовал в войнах с Ираном и Турцией, получил несколько ранений. В 1833 году произведён в прапорщики. В 1835 году переведён в пехотный князя Варшавского полк.
Женат не был.
Датой смерти считается 30 октября 1837 года; место и обстоятельства неизвестны.
Из заключения Следственной комиссии:
«…Склонял солдат не принимать присяги и взять с собою патроны. После присяги во всё время находился при полку и более ничего не сделал…»
Матвей (Иосиф Матфей Михаил) Демьянович Лаппа (Лаппо)
Вероисповедание римско-католическое.
Родился в 1799 или 1800 году.
Отец – Демьян Лаппа, владелец имения Рудобелки в Минской губернии (около 300 душ крепостных). О матери сведений нет. Младший брат Александр.
Воспитывался в Могилёвском иезуитском пансионе и в Петербурге, в Петришуле, у пастора Коллинса. В 1819-м поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк; в 1822 году в прапорщики, в 1824-м в подпоручики.
Был принят в Северное общество Михаилом Назимовым в конце 1824 года.
14 декабря 1825 года на Сенатской площади не был; вместе с полком принёс присягу государю императору Николаю Павловичу.
Арестован 23 декабря.
Осуждён по XI разряду, приговорён к разжалованию в рядовые и отправке в дальние гарнизоны, без лишения дворянства. Отправлен в Петровский гарнизонный батальон, вскоре вместе с Кожевниковым направлен в Тифлисский пехотный полк Кавказского корпуса. В 1828 году произведён в унтер-офицеры. Участвовал в войнах с Ираном и Турцией. В 1832 году переведён в 42-й егерский полк, в 1833 году произведён в прапорщики с переводом в 6-й Грузинский линейный батальон. В 1835 году уволен в отставку по болезни: чахотка. Жил в своем имении Рудобелки Бобруйского уезда, где и умер в 1840 году.
Из воспоминаний Александра Гангеблова, привлекавшегося к следствию по делу 14 декабря[78]:
«В этом человеке мне нравились безыскусственность, открытость в обращении и логичность во взглядах. Первые мои к нему поездки развлекались отчасти игрою в шахматы, а иногда и музыкой… б…с Он говорил, что в массе человечества меньшинство, которому одному доступно эстетическое чувство, совершенно ничтожно по своей численности; что громадное большинство, можно сказать, всё человечество, в искусствах не может знать толку, стало быть, в них не нуждается».
23 декабря, после ареста Гангеблова, объявил полковому командиру, что принадлежит к тайному обществу, вследствие чего был арестован.
На следствии упоминал об участии с 1819 года в некоем тайном обществе, руководимом итальянцем-учителем Джильи, но что это за общество – неясно. Если учесть, что Лаппе на момент знакомства с загадочным итальянцем не исполнилось и двадцати лет и он ещё не был офицером, можно полагать, что участие в этой затее серьёзного политического значения не имело. В дни, предшествовавшие новой присяге, вёл мятежные разговоры с товарищами по полку – поручиком Гангебловым и подпоручиком Кожевниковым.
Имеющееся в воспоминаниях Гангеблова указание на умопомешательство Лаппы, якобы имевшее место в последние годы его жизни на почве чрезмерной католической религиозности, не находит никаких подтверждений.
Александр Александрович Фок
Родился в 1803 или 1804 году.
Вероисповедание православное.
Отец – Александр Карлович Фок, коллежский советник, вятский обер-форштмейстер (старший лесничий), вдовец (о матери сведений нет); владел домом в Вятке и именьем Браейшево (20 душ крепостных) в Уфимском уезде Оренбургской губернии. Четверо братьев; семь сестёр. Двоюродный брат – декабрист Нил Павлович Кожевников.
Получил домашнее образование; в 1819 году вместе с Нилом Кожевниковым жил в доме Державиных и, вероятно, брал уроки у тех же преподавателей. В 1821 году поступил подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк; в 1823-м произведён в прапорщики, в 1825-м в подпоручики.
В тайных обществах не состоял. 13 декабря был у Каховского. О заговоре знал и вел агитацию среди солдат против присяги Николаю I.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по XI разряду, приговорён к разжалованию в рядовые и отправке в дальние гарнизоны, без лишения дворянства, с выслугой. Определён в Устькаменогорский гарнизонный батальон, в 1827 году переведён в Кавказский корпус и зачислен в 41-й Егерский полк; в 1828 году произведён в унтер-офицеры, в 1830-м переведен в 44-й Егерский полк, в 1833 году в прапорщики с определением в 10-й Оренбургский линейный батальон. Участвовал в войнах с Ираном и Турцией. В 1835 году уволен от службы по причине ранений, с пенсионом, под секретный надзор и с запрещением въезда в столицы. Женат, вероятно, с того же времени. Оставшиеся годы проживал в имении жены – в деревне Андреево (Андреевка? хутор Андреев?) Бирского уезда Уфимской губернии, где и умер в августе 1854 года.
Из показаний Александра Фока:
«…За несколько дней до происшествия был в ресторации „Лондон“, где слышал от двух офицеров, полагаю конногвардейских, что присяги принимать не должно и что Сенат её отринет, и об этом говорил капитану Богдановичу, который ничего утвердительного не сказал, но уверял, что оное тоже слышал».
Из следственного заключения:
«Отклонял людей от присяги, а ещё прежде оной говорил разжалованному унтер-офицеру Болтушкину: „Скоро будет перемена, смотри, не выдавай нас!“ Сверх сего, унтер-офицеру Карпову и многим другим сказал, что присягать не должно и чтобы взяли боевые патроны… В продолжение мятежа находился в полку у своего места и более ничего не делал».
Николай Петрович Репин
Вероисповедания православного; по некоторым сведениям, увлекался учениями французских философов.
Родился в 1796 году.
Отец – Пётр Афанасьевич Репин, умер в 1811 году в чине статского советника. Мать – Екатерина Сергеевна, урождённая Авсова (Овсова), умерла в 1808 году. Сестра Анна, замужем. Родственник – адмирал Пётр Карцов, член Верховного уголовного суда по делу 14 декабря 1825 года.
Получил домашнее образование, учился в частном пансионе Жакино́. В 1811-м поступил на службу юнкером в лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду. Участвовал в кампании 1812-го и в Заграничных походах 1813–1815 годов. Осенью 1812 года произведён в прапорщики с переводом в 3-ю артиллерийскую бригаду; в 1814 году переведён в 8-ю артиллерийскую бригаду[79]. В 1818 году произведён в подпоручики и переведён в лейб-гвардии Финляндский полк. В 1822 году поручик, в 1825-м штабс-капитан.
В Северное общество принят, вероятно, Рылеевым за несколько дней до восстания, участвовал в совещаниях. Однако ранее имел контакты с членом петербургской управы Южного общества Петром Свистуновым.
14 декабря 1825 года был на Сенатской площади.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по V разряду, приговорён в каторжные работы на 8 лет; срок сокращён до 5 лет.
Приметы: рост два аршина пять с четвертью вершков[80], лицо белое, чистое, глаза голубые, нос средний, остр, волосы на голове и бровях темно-русые, левый глаз немного крив.
Отбывал каторгу в Читинском остроге, Петровском заводе. В 1831 году обращён на поселение в селе Верхоленское Иркутской губернии. В ночь на 28 сентября того же года погиб в пожаре вместе с декабристом Андреем Андреевым.
Художник-любитель: сохранилось несколько его акварелей, сделанных в Читинском остроге.
Из рапорта командира лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майора Воропанова 1-го от 15 декабря 1825 года петербургскому коменданту генерал-лейтенанту П. Я. Башуцкому:
«Имею честь препроводить к вашему превосходительству… штабс-капитана Репина, бывшего в дружественном сношении с Рылеевым и Бестужевым… подав прошение об увольнении его в отставку и рапортуясь больным с 26 октября сего года, коль скоро услышал о произошедшем беспорядке, тотчас приехал к полку…»
Из показаний штабс-капитана Репина:
«В день 14-го числа, услыша, что на площади есть шум, я пошёл в шинели на оную, чтоб увидать, в чём оный состоит. Придя, нашёл Московского полка карей, кричащий „ура“. Я подошёл к карею и от оного пошёл в свой полк, интересуясь, что в оном делалось. В полку был я минуту, убоясь быть встреченным генералом по причине моей болезни. Возвратился домой, но час спустя по нетерпению пошёл опять на площадь; не мог более подойти к войску, а стоял с народом на бульваре. Когда же начались выстрелы, я отправился к полку, который стоял у моста. В то время подходил я к поручику Розену, который сказал мне отойтить и просил навестить жену его и успокоить на его счёт. Я пришёл к Розену на квартиру и просидел у него до вечера, а потом пошёл спать домой».
Из показаний Александра Бестужева:
«Он дал большую надежду на Финляндский полк, но потом спустил тон. Говорил очень горячо о том, что не надобно упускать времени и что России нужна перемена. В день 14 декабря он приехал к каре, но Пущин сказал, чтобы он без солдат и не являлся, он уехал, обнадеживая, что это будет, и уже я его не видал».
Николай Романович Цебриков
Вероисповедания православного.
Родился в 1800 году.
Отец – Роман Максимович Цебриков, член Российской академии, служил в Коллегии иностранных дел, умер в 1817 году в чине действительного статского советника. Мать – урождённая Караулова, имя неизвестно. Братья: Александр[81], Константин, Иван; сестра Наталья.
Воспитывался в Горном кадетском корпусе, курса не кончил. В 1817 году поступил юнкером в лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду; в том же году переведён в лейб-гвардии Финляндский полк; в 1819 году в прапорщики, в 1822-м в подпоручики, в 1825-м в поручики.
14 декабря рапортовался больным, по этой причине не был у присяги.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по XI разряду, приговорён к лишению дворянства и разжалованию в солдаты без выслуги, однако вскоре отправлен на Кавказ до отличной выслуги. Поступил в пехотный полк графа Паскевича. Участвовал в войнах с Ираном и Турцией. В 1828 году за отличие в сражении произведён в унтер-офицеры; в 1837 году за отличие в экспедиции против горцев – в прапорщики. Уволен от службы по болезни в 1840 году. Поступил управляющим имением Льва Нарышкина, жил под надзором в селе Завьялове Балашовского уезда Саратовской губернии. В 1841 году разрешено вступить в гражданскую службу помощником окружного начальника государственных имуществ в Елатьме Тамбовской губернии; в 1843 году уволен за превышение власти. В дальнейшем жил в Тамбовской и Тульской губерниях, был управляющим имениями частных лиц. В 1855 году был освобождён от надзора и получил разрешение на въезд в столицы.
Состоял в невенчанном браке с Анной Андреевной Тётушкиной, в 1850 году у них родился сын Николай (Цебриков подавал прошение о его усыновлении в 1857 году).
Умер в 1865 году в Петербурге.
Под следствием Николай Цебриков содержался вначале в Петропавловской крепости, однако по высочайшему повелению «за упорство в признании и за употребление дерзости в выражениях при допросе Комитета» был закован в ручные кандалы и отправлен в Нарвскую крепость, где в оковах содержался три с половиной месяца.
В тайных обществах не состоял. Вину не признал – единственный из офицеров, преданных суду за участие в восстании 14 декабря 1825 года, и это невзирая на длительное содержание в железах. Приговор, вынесенный «по важности вредного примера, поданного им присутствием его в толпе бунтовщиков в виду его полка», свидетельствует о том, что сами судьи не были уверены в степени его виновности. На площади присутствовал, от присяги уклонился, и в показаниях других бунтовщиков имя его упоминается.
Из показаний Николая Цебрикова:
«Я, рапортуясь больным, жил у брата в Гвардейском экипаже, из которого 14-го числа отправился в десять часов утра в полк[82], дабы узнать, что в нём происходит. В полку никого не застал… и, возвратясь в Гвардейский экипаж, меня в оный более не пустили. Взяв тогда извозчика, поехал я чрез Исаакиевский мост к полку и, увидя на площади толпу, я остановился… из любопытства».
«…Увидя колонну Экипажа, подошёл к ней и унимал, чтобы люди не стреляли. Несколько после отошёл прочь…»
Из показаний Александра Бестужева:
«С ним (Репиным. – А. И.-Г.) приехал Цебриков, которому я назначил место на угол каре к монументу».
Из показаний Александра Беляева:
«У конногвардейского манежа точно встретил нас поручик Цебриков, кричавший: „В каре против кавалерии“».
Из записок Николая Греча:
«Он закричал им: „Куда вас чёрт несет, карбонары!“ Это подслушал какой-то квартальный и донёс, что Цебриков кричал: „В каре против кавалерии!“».
Из показаний Александра Беляева:
«Я был с ним знаком, но ни в каких совещаниях наших он не участвовал… Пылкий молодой человек, который несчастием своим обязан несчастному приходу его утром к Арбузову, который посылал его в полк».
Предоставляем читателю самостоятельно вынести вердикт о степени виновности поручика Цебрикова.
Барон Андрей Евгеньевич (Андреас Германн Генрих) фон Розен
Лютеранского вероисповедания.
Родился 3 ноября 1799 года на мызе Ментак (ныне Мяэтагузе) Эстляндской губернии.
Отец – барон Евгений Октавий фон Розен, эстляндский помещик (к 1826 году 900 душ крепостных, которые за ним числились, будут проданы в связи со «стесненным положением»). Мать – Барбара Хелена, урождённая Сталь фон Голштейн, умерла вскоре после ареста сына. Братья: Владимир (Вольдемар), Отто, Юлий.
Обучался в Нарвском народном училище; в 1815 году поступил в 1-й Кадетский корпус (там познакомился с Рылеевым). В 1818 году выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Финляндский полк; в 1820 году подпоручик, в 1823-м поручик.
В апреле 1825 года женился на Анне Васильевне Малиновской. Их первенец Евгений родился за две недели до вынесения приговора по делу декабристов; из шестерых детей, родившихся впоследствии, до взрослых лет дожили четверо.
В тайных обществах не состоял, но присутствовал на собраниях заговорщиков 11 и 12 декабря 1825 года у штабс-капитана Репина и поручика князя Оболенского; был и у Рылеева.
Участвовал в восстании 14 декабря.
Арестован 15 декабря.
Осуждён по V разряду, приговорён в каторжные работы на 10 лет; срок сокращён до 6 лет.
Приметы: рост два аршина девять вершков[83], лицо белое, чистое, продолговатое, глаза голубые, нос длинный, волосы на голове и бровях светло-русые.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1832 года на поселении в городе Курган Тобольской губернии. В 1837 году по высочайшему повелению определён рядовым в Кавказский корпус, однако перед отъездом сломал ногу, отчего нести полноценно службу не мог. В 1839 году по болезни уволен рядовым с дозволением проживать под строгим надзором безвыездно в имении брата в Эстляндии, близ Нарвы. В 1855 году освобождён от надзора с запрещением въезда в столицы. По амнистии 1856 года восстановлен в правах дворянства, после 1861-го жил в имении Каменка Изюмского уезда Харьковской губернии, где на два трёхлетия избирался мировым посредником.
Писал мемуары.
Умер 1 мая 1884 года в селе Окнино Харьковской губернии.
Участие Розена в событиях 14 декабря 1825 года своеобразно. По его команде батальон Финляндского полка застрял посреди Исаакиевского моста, между мятежом и властью – ни на той стороне, ни на этой.
Из записок декабриста В. И. Штейнгеля:
«Командир 1-го взвода Финляндского полка барон Розен скомандовал „стой“, в момент, когда солдаты проходили по Исаакиевскому мосту, чтобы обойти восставшие полки. Полк весь остановился, только часть его, не дошедшая до моста, перешла по льду на Английскую набережную».
Андрей Евгеньевич Розен проживёт долгую жизнь, оставит обширные, тщательно продуманные и искусно написанные воспоминания. В них он предстанет сознательным борцом с неправдой, апологетом своих товарищей по восстанию, образцовым декабристом. Но был ли он таковым в потоке событий, в предрождественском мареве 1825 года?
Многие участники той драмы стали классическими декабристами в Нерчинске, Чите, Петровском заводе, на поселении, в солдатах, в кавказских линейных батальонах, отточив мысли, накопив обиды, наобщавшись с себе подобными, поднабравшись идейной мудрости от основоположников движения. Но тогда, в декабрьские дни, и ещё долго после, в камерах Петропавловки, они мыслили и чувствовали по-другому. Это относится прежде всего к молодым офицерам гвардейских полков, ставшим впоследствии поэтами, мемуаристами или героями чьих-то мемуаров, – к Одоевскому, Гангеблову, Цебрикову, Александру Беляеву, Анненкову, пожалуй, отчасти к Михаилу Бестужеву… И конечно же, к Розену.
Он не увлекался либеральными учениями и действительно не состоял ни в каких тайных обществах – тут сходятся показания всех опрошенных в ходе следствия. И лишь за четыре дня до восстания узнал от штабс-капитана Репина, что что-то затевается. Узнав, бодрым строевым шагом пошёл туда, где затевалось. 11 и 12 декабря он – деятельный, хотя и осмотрительный участник заговорщицких совещаний: среди общего восторженного «авось» его высказывания звучат разумно и отрезвляюще. Вывести войска к Сенату могут только полковой или батальонные командиры, а они не с нами, – говорит он Рылееву и Оболенскому. И на ответное: «Пусть верные офицеры одни явятся на площадь» – пророчески возражает: «Что будет там со стадом без пастыря?» И тем не менее, ясно осознавая недостаточность сил и неясность планов, он – готов действовать.
Почему? Не мог же остзейский барон, ни в чём таком ранее не замеченный, в два-три дня проникнуться до жертвенного пыла идеями конституции и республики, всеобщего равенства и вольности.
Какая идея им двигала?
Мы полагаем, как ни странно, – идея порядка.
Розен – человек порядка. Междуцарствие приподняло завесу, скрывающую тайну российского государственного организма: оказывается, при внешней строевой выправке внутри него всё – хаос и анархия. «Во всём выказывалось колебание, недоумение, всё предоставлено было случаю, – напишет Розен в мемуарах. – Правительственные лица думали о сохранении своих мест и доходов… оставив в стороне отечество и государство». Путаную переприсягу Николаю он воспринял как пролог к грядущей смуте – и решился встать на пути хаоса.
Вот это он и сделал – встал на пути.
В казармах Финляндского полка на Васильевском острове после присяги оставался один батальон: другой был в караулах, третий вовсе зимовал за городом. Около полудня поступил приказ корпусного командира: вывести батальон на оцепление площади.
Из «Записок декабриста» Розена:
«Мы тронулись ротными колоннами; у Морского кадетского корпуса встретил нас генерал-адъютант граф Комаровский[84] верхом, который государем послан был за нашим батальоном. Нас остановили на середине Исаакиевского моста подле будки; там приказали зарядить ружья».
Сейчас последует приказ – стрелять по своим. Сие есть смута, этого допустить он не мог. Но и присоединиться к восстанию не мог тоже, ибо и в том лагере царил хаос.
«…Восстание не имело начальника, следовательно, не могло быть единства в предприятии».
«Не желая напрасно жертвовать людьми, а также не будучи в состоянии оставаться в рядах противной стороны, я решился остановить взвод мой. В ту минуту, когда граф Комаровский и мой бригадный командир скомандовали всему батальону: „Вперёд!“ – взвод мой единогласно и громко повторил: „Стой!“».
Поручик Розен заткнул горлышко бутылки, изо всех сил стараясь не выпустить джинна.
«Дважды возвращался ко мне бригадный командир, чтобы сдвинуть мой взвод, но напрасны были его убеждения и угрозы. Между тем я остановил не один мой стрелковый взвод, за моим взводом стояли еще три роты… С лишком два часа стоял я неподвижно, в самой мучительной внутренней борьбе».
И всё же джинн вырвался – картечью из пушечных стволов…
Далее арест, суд, Сибирь.
Мы условились, что о жёнах декабристов подробно рассказывать не будем. Но всё же о баронессе Розен не упомянуть не можем.
Из письма Анны Васильевны Розен мужу; 29 июня 1830 года, Калиново близ Перми (оригинал по-французски):
«Ни слова о разлуке с ребёнком и со всеми моими дорогими. Я их поручила Божьему Промыслу, вот всё, что могу сказать… когда увидела удаляющуюся карету, в которой пребывало всё, что мне дорого, я почувствовала, как земля поколебалась подо мной, и не знаю, какая милость Неба меня поддерживала».
Анна Васильевна – дочь первого директора Царскосельского лицея Василия Фёдоровича Малиновского и Софьи Андреевны, урождённой Самборской. Оба деда священники; дед по матери, протоиерей Андрей Самборский – законоучитель и какое-то время духовник Александра I; бабушка Елизавета Самборская – англичанка, принявшая православие. Анна Васильевна вступила в брак с бароном Андреем Розеном в апреле 1825 года и ко времени ареста мужа пребывала на сносях. Лишь в 1829 году, когда первенец их Евгений подрос, баронесса смогла подать прошение об отъезде к мужу. Как и всем жёнам декабристов, ей пришлось преодолеть сопротивление не только властей, но и близких. К тому же, заметим, брать с собой детей не разрешалось. Оставив четырёхлетнего сына на попечение сестры, Марии Вольховской, Анна Васильевна отправилась в далёкий путь и воссоединилась с мужем в селе Ононский Бор, близ Верхнеудинска, во время перехода каторжников из Читы в Петровский завод в августе 1830 года. С тех пор они не разлучались до самой смерти баронессы в декабре 1883 года. Осьмидесятитрёхлетний барон пережил супругу всего на четыре месяца.
Анна Розен (урождённая Малиновская), ровесница лицеистов первого выпуска, была хорошо знакома с ними: директорская семья Малиновских жила при Лицее. Мария, ее сестра, потом выйдет замуж за лицеиста первого выпуска В. Д. Вольховского. Быть может, и Анне нравился кто-нибудь из этих забавных юнцов. Например, Жанно Пущин – такой положительный, весёлый, красивый. Или его младший брат Михаил, кадет, которого она видела изредка, – и тот не хуже. Но лицейские годы кончились, пути барышень Малиновских и братьев Пущиных разошлись. Бывшая баронесса Розен встретится с государственным преступником Иваном Пущиным на пути к тюрьме Петровского завода. Возможно, повстречавшись, они поведали друг другу об участи своих близких. Вспомнили и Михаила Пущина, который попал в декабрьскую передрягу совершенно безвинно.
Михаил Иванович Пущин
Православного вероисповедания.
Родился 25 мая 1800 года в Петербурге.
Отец – Иван Петрович Пущин, генерал-лейтенант, генерал-интендант флота, сенатор. Мать – Александра Михайловна, урождённая Рябинина. За отцом около 400 душ крепостных в Тверской и Минской губерниях, дом в Петербурге[85]. Братья: Иван (декабрист), Николай, Пётр; сестры: Анна, Евдокия, Екатерина, Мария, Елизавета, Варвара.
Воспитывался в 1-м Кадетском корпусе. В 1816 году выпущен прапорщиком в 1-й сапёрный батальон; в 1818 году переведён в лейб-гвардии Сапёрный батальон; в 1819 году произведён в подпоручики (заслужил одобрение великого князя Николая Павловича, будущего императора) и переведён в лейб-гвардии Конно-пионерный[86] эскадрон; в конце того же года произведён в поручики, в 1822-м в штабс-капитаны, в 1824-м за отличие в капитаны; в 1825-м назначен командиром лейб-гвардии Конно-пионерного эскадрона.
В тайных обществах не состоял.
Был у Рылеева накануне восстания.
15 декабря арестован.
Осуждён по X разряду[87], приговорён к лишению чинов и дворянства и к отдаче в солдаты до выслуги. Отправлен в Красноярский гарнизон; в 1827 году переведён на Кавказ, в 8-й пионерный батальон. Участвовал в войнах с Ираном и Турцией, фактически руководил сапёрно-инженерной работой в армии Паскевича. За отличие при осадах Аббас-Абада, Сардар-Абада и Эривани в 1827 году произведён в унтер-офицеры, в 1828-м в прапорщики, в том же году в подпоручики. При штурме Ахалцихской крепости в 1829 году ранен в грудь навылет; за проявленную отличную храбрость представлен к ордену Святого Георгия, но взамен сей награды по высочайшему соизволению произведён в поручики. Встречался с Пушкиным во время его пребывания в действующей армии, в походе на Эрзерум. В 1831 году уволен от службы с производством в следующий чин, однако под тайный надзор и с запрещением въезда в Петербург. В том же году разрешено вступить в гражданскую службу; был чиновником для особых поручений при псковском губернаторе А. Н. Пещурове, затем попечителем богоугодных заведений. В 1835 году вышел в отставку, жил в имении отца в Бобруйском уезде Минской губернии.
По амнистии 1856 года был освобождён от надзора. По ходатайству князя А. М. Горчакова, бывшего лицеиста, министра иностранных дел, был представлен Александру II. После высочайшей аудиенции восстановлен в чине гвардии капитана, а вскоре награждён орденом Святого Георгия 4-й степени за подвиг почти тридцатилетней давности. Позднее был членом Московского губернского дворянского комитета по подготовке отмены крепостного права; произведён в действительные статские советники. В 1865 году переименован в генерал-майора и назначен комендантом Бобруйской крепости[88]. Награждён орденами Святого Владимира 3-й степени и Святого Станислава 1-й степени.
В 1831 году женился на Софье Петровне Пальчиковой; овдовел через четыре года. В 1838 году вступил в брак с Марьей Яковлевной Подкользиной (на её сестре Варваре позднее женится декабрист Михаил Назимов); детей у них не было.
Мемуарист.
Умер в 1869 году.
Как видим, служба Михаила Ивановича идёт более чем успешно. Осень 1825 года: он ожидает перевода в армию с производством в полковники. Ему всего 25 лет. Смерть Александра I и неожиданный поворот престолонаследного сюжета рождают новые надежды: у будущего государя Николая Павловича, шефа конно-пионеров, он на самом лучшем счету – лучше некуда. Его прочат в гвардии полковники, во флигель-адъютанты.
Из воспоминаний Михаила Пущина:
«Еще прежде кончины императора у Петра Колошина из бюро пропали деньги; жена его Мария Сергеевна настоятельно требовала, чтобы он поехал к гадальщице Киргоф и через нее отыскал вора. По просьбе Колошина я согласился с ним поехать к Киргоф и даже просить её и мне погадать… Когда дошла очередь до меня, она опять развернула на столе свою перетасованную колоду и сказала: „Вы ищете перемены по службе, подавали об этом три бумаги; перемена вам будет, но не та, которую вы ожидаете; странно говорят карты, вы будете солдат. – Потом опять перебрала свои карты и прибавила: – Это не должно вас тревожить, вы солдатом прославитесь; денег же, денег у вас будет столько, что вы будете бросать золотом без счету; конец ваш будет тихий и благополучный“».
Перемена произошла в считаные дни.
Михаил Пущин не знал о существовании тайных обществ: старший брат скрывал от него своё в них участие.
Из воспоминаний Михаила Пущина:
«Во время междуцарствия совсем неожиданно приехал из Москвы брат Иван Иванович… Сейчас по приезде брат стал говорить, что если назначена будет новая присяга, то присягать не следует, что нельзя дозволить так легко обращаться с чужой совестью, особенно необразованного народа. Однажды он мне сказал: побывай у Рылеева, тебе будет яснее нынешнее наше положение. Из любопытства на другой день утром я пошёл к Рылееву…»
Разумеется, от Рылеева командир конно-пионерного эскадрона узнал, что готовится благословенный переворот, что сил для него предостаточно, что «Корнилович с юга, а Якубович с Кавказа привезли известие о самом лучшем настроении войск». Ясное дело, без Якубовича не обошлось: тот «за завтраком и за бутылкою вина» наговорил доверчивому капитану по-ноздрёвски с три короба. И… Словом, 13 декабря Михаил Пущин вновь оказался на квартире Рылеева. В прихожей висело множество шуб, в гостиной – толпа народу, знакомого и незнакомого. Капитан хотел было идти восвояси, но Рылеев «после обычного приветствия сказал: „Господа, это наш; я его с детства знаю, он не выдаст“». Уйти стало неловко. И Михаил Пущин вошёл в комнату, где вокруг заваленного бумагами стола в жарких спорах вырабатывали планы на будущий день Бестужев, Арбузов, Панов, Сутгоф, Кожевников, Коновницын…
14 декабря гвардии капитан Пущин никакого участия в мятежных действиях не принимал; свой эскадрон привёл к присяге Николаю I.
Тем не менее 15 декабря арестован.
За что? Из приговора: «Знал о приготовлении к мятежу, но не донёс». Прав был Рылеев: «Это наш, не выдаст». Зато на него донесли.
В бессонные ночи и наполненные допросными трудами дни, последовавшие за мятежом, государь император Николай Павлович не скрывал своих эмоций. «Какие фамилии!» – восклицал он, бледный, читая всё новые и новые донесения. Действительно: Трубецкой, Оболенский, Орлов, Волконский, Муравьёвы, Одоевский, Розен… Какие фамилии!
Но, быть может, более всего изумился он, узнав, что и молодой граф Пётр Коновницын замешан в злосчастном восстании 14 декабря. Те – князья, бароны, потомки родовитых бояр или отпрыски временщиков – могли считать себя или своих родителей обойдёнными в чинах и почестях. Но этот – сын генерала, обласканного властью, пожалованного графским титулом; баловень судьбы, любимец света, красавец, богач… Ему-то чего было надо?
Граф Пётр Петрович Коновницын
Вероисповедание православное.
Родился в 1803 году.
Отец – Пётр Петрович Коновницын, генерал от инфантерии, герой Отечественной войны 1812 года, в 1815–1819 годах военный министр, в 1819 году возведён с нисходящим потомством в графское достоинство. Мать – Анна Ивановна, урождённая Корсакова. Младшие братья: Иван (привлекался к следствию по делу о 14 декабря 1825 года, суду не был предан, отправлен на службу в 23-ю конно-батарейную роту на Кавказ), Григорий, Александр. Сестра Елизавета, замужем за Михаилом Нарышкиным (декабрист, осуждён по IV разряду), последовала за мужем в каторгу и ссылку.
Получил домашнее образование; сверх того, слушал курс химии и физики профессора Санкт-Петербургского университета М. Ф. Соловьёва. В службу вступил в 1821 году колонновожатым в свиту Его императорского величества по квартирмейстерской части (иначе говоря – юнкером при Главном штабе) и сразу же произведён в прапорщики; в 1823 году переведён в Гвардейский генеральный штаб; в 1825 году произведён в подпоручики; в декабре того же года назначен состоять при Училище колонновожатых в Петербурге[89].
Принят в Северное общество князем Оболенским (когда – неизвестно, деятельного участия не принимал). 13 декабря 1825 года был на квартире Рылеева во время происходившего там совещания.
14 декабря принёс присягу Николаю Павловичу. Появлялся на Сенатской площади (по его утверждению, разыскивал там брата) и в казармах Гренадерского полка, но в мятежных действиях не участвовал.
Арестован 17 декабря.
Осуждён по IX разряду, приговорён к лишению чинов, дворянства и к разжалованию в солдаты с определением в дальние гарнизоны. Отправлен на Кавказ в сапёрный батальон. Участвовал в войне с Турцией. В 1828 году произведён в прапорщики, в 1829-м в подпоручики, в 1830-м в поручики. В феврале 1830 года уволен в отпуск для свидания с матерью. Приказом от 3 сентября того же года исключён из списков умершим: по одним сведениям, умер от холеры, по другим – от чахотки.
До 14 декабря 1825 года его ждала блестящая военно-академическая карьера… Пётр Коновницын – один из немногих декабристов, кому впоследствии дана была возможность продвинуться в чине выше прежнего. Казалось, всё плохое позади, впереди возобновление карьеры.
Что же ему было надо? В его ответах во время следствия сказано: «Цель общества сего была истребовать прав и законов государству». Неужто хотел жить по закону?!
Коновницын ничего против власти не сделал, но в обществе состоял, знал и не донёс. Михаил Пущин не состоял, но тоже знал и не донёс. Оржицкий ничего не знал, да и знать, по-видимому, не хотел. Хорошо обеспеченный гуляка, имевший слабость пописывать стишки, он как-то забрёл по своим делам к литератору Рылееву, застал там шумную компанию… Как оказалось, зашёл не вовремя.
Николай Николаевич Оржицкий
Вероисповедание православное.
Рождён 11 июля 1796 года вне брака.
Отец – граф Пётр Кириллович Разумовский, сын последнего гетмана Украины и племянник фаворита императрицы Елизаветы Петровны; мать – Александра Васильевна Деденева (вдова полковника А. М. Деденева). По ходатайству отца, внебрачному сыну были пожалованы права дворянства и фамилия Оржицкий.
Образование получил в иезуитском пансионе, других частных пансионах и в Петербургской губернской гимназии. В 1813 году поступил юнкером в Ахтырский гусарский полк, с которым участвовал в Заграничном походе 1813–1815 годов. В 1813 году произведён за отличие в корнеты; в 1817 году поручик[90]; в 1819 году уволен от службы за болезнью с производством в штаб-ротмистры.
В тайных обществах не состоял, в событиях 14 декабря 1825 года не участвовал. Однако 13 декабря был у Рылеева. То есть знал о планах Северного общества и не донёс.
Арестован 23 декабря.
Осуждён по IX разряду, приговорён к лишению чинов, дворянства и ссылке в дальние гарнизоны. Определён в Кизлярский гарнизонный батальон; в 1827 году переведён в Нижегородский драгунский полк. Участвовал в войнах с Ираном и Турцией. За отличие в сражении при Джеван-Булаке 5 июля 1827 года произведён в унтер-офицеры. В 1828 году – в прапорщики. В 1832 году уволен от службы с запрещением въезда в столицы и с обязательством жить в деревне. С этого времени почти безвыездно жил в имении Красная Мыза (Оржицы) в Ораниенбаумском уезде Петербургской губернии. В 1843 году высочайше дозволено приезжать в Петербург с разрешения шефа жандармов. В том же году женился на Софье Федоровне Крюковской, в браке имел троих сыновей и четырёх дочерей.
В 1856-м освобождён от всех ограничений и восстановлен в правах (ему и детям дарованы права потомственного дворянства).
Из дела Николая Оржицкого:
«Мичмана Дивов и Беляев 1-й показывают, что лейтенант Завалишин, говоря об истреблении императорской фамилии, присовокупил однажды, что прекрасно выдумал его знакомец Оржицкий: построить виселицу, первым повесить государя, а там к ногам его братьев».
Вопросный пункт Н. Оржицкому:
«Комитет, видя из последнего ответа вашего совершенную готовность говорить истину и что вы нисколько не стараетесь опровергать возможности сказанных Завалишину слов о виселице, – требует от вас чистосердечного положительного показания: когда сообщали вы Завалишину об означенной выдумке вашей, какого содержания был разговор ваш с ним при сем случае, какое и к чему делали вы применение выдумке сей, не было ль ещё кого при том, не сообщали ль о ней ещё кому-нибудь?»
Ответ Оржицкого:
«Если бы из приписываемой мне Завалишиным выдумки помнил бы хотя полслова… Но я не только сам этого не говорил, но и не помню, чтобы слышал про это от кого-нибудь».
Вопросный пункт подпоручику Рылееву:
«Завалишин, спрошенный по сему, отвечал, что однажды вечером у вас, в присутствии многих, Оржицкий рассказывал, что он очень сердит на московских господ, помешавших ему в деле женитьбы, причём сказал, что он всех бы их перевешал, если бы то было в его воле, а чтоб не издерживаться даром, то поставил бы высокую виселицу и повесил бы первого С. С. Апраксина, а к ногам его всех, кто ему мешал…»
Из выписки показаний на Н. Оржицкого:
«Из показаний других открывается, что Завалишин, рассуждая о всех вообще в Европе государях и великих князьях российских, хвалился выдумкою Оржицкого построить виселицу и повесить одного к ногам другого. Противу сего Оржицкий объяснил, что… ежели столь сумасбродная мысль могла быть им изложена, то не иначе как в минуту шалости, в шутку… но применения к императорской фамилии Оржицкий не делал».
Александр Осипович Корнилович
Вероисповедание римско-католическое.
Родился 7 июля 1800 года в Подольской губернии, в Тульчине или в Могилёве.
Отец – Осип (Юзеф) Яковлевич Корнилович, таможенный чиновник, умер в 1814 году. Мать – Розалия Ивановна, также из рода Корниловичей. Родители владели имением Барсуковицы Ушицкого уезда Подольской губернии. Старший брат Михаил; сёстры: Мария, Жозефина, Юстиния.
Образование получил в Одесском благородном пансионе (позднее преобразованном в Ришельевский лицей) и затем в Московском учебном заведении для колонновожатых. В службу вступил в январе 1816 года колонновожатым свиты Его императорского величества по квартирмейстерской части и откомандирован в распоряжение военного историка, штаб-ротмистра Дмитрия Бутурлина (впоследствии действительного статского советника и сенатора) для занятий в архивах Коллегии иностранных дел. В том же году произведён в прапорщики, в 1818-м в подпоручики; переведён на службу в канцелярию генерал-квартирмейстера[91] Главного штаба с продолжением исторических изысканий в архивах. В 1821 году произведён в поручики с назначением в Гвардейский генеральный штаб; в 1822 году за отличие по службе произведён в штабс-капитаны. В 1824 году награждён орденом Святой Анны 3-й степени. Преподавал в петербургском Училище колонновожатых.
Публиковал исторические сочинения и материалы в «Северном архиве», «Сыне отечества», «Соревнователе просвещения и благотворения», «Полярной звезде»; был соиздателем альманаха «Русская старина». Член Вольного общества любителей российской словесности и других литературных и исторических обществ.
Был принят в Южное общество осенью 1825 года во время поездки в родительское имение. 12 декабря возвратился в Петербург. 13 декабря участвовал в совещании у Рылеева.
14 декабря был замечен в разных местах, в том числе и на Сенатской площади.
Арестован того же числа около полуночи на квартире штабс-капитана Н. И. Шенига.
Осуждён по IV разряду, приговорен в каторжные работы на 12 лет; срок сокращён до 8 лет. Доставлен в Читинский острог в марте 1827 года, но уже через год возвращён в Петербург, в крепость, «для истребования от него объяснений» по поводу якобы имевшихся у заговорщиков связей с заграничными организациями. Корниловичу разрешено пользоваться книгами, и от него начинают поступать различные записки по экономическим, торговым, военным и административным вопросам, содержание которых докладывается царю. В 1829 году попросился в действующую армию на Кавказ, на что высочайшего согласия не последовало. В 1832 году направлен рядовым в Ширванский пехотный полк, в Грузию.
Умер 30 августа 1834 года «от жёлтой горячки» (вероятно, от гепатита).
Николай Греч:
«…Добрый, образованный, любезный человек, занимался с успехом литературой и особенно русской военной историей».
Николай Шениг, сослуживец Корниловича по штабу и Училищу колонновожатых:
«Малороссийское его наречие, странное и добросердечное обращение делало его сначала посмешищем товарищей; но, узнав его короче, все полюбили его искренно. Он был кроткого нрава, доброты необыкновенной, но слабого характера… Хорошо знал русский, немецкий, французский, итальянский и латинский, в короткое время выучился английскому, шведскому и голландскому».
Почему и как оказался замешан в декабристскую историю этот милый, учёный молодой человек, столь успешно продвигавшийся по службе? Многие считали, что случайно, по наивности. Николай Шениг был уверен, что всему виною поездка осенью 1825 года к матери в деревню. Уезжал «ревностный защитник императора и властей», а воротился сеятель смуты. «Проездом заезжал он в Васильков и попался в руки Пестелю, Муравьёвым и прочим бунтовщикам Черниговского полка». Сии искусители «прислали его к северным бунтовщикам с разными поручениями, и он вообразил себя важным агентом в этом великом деле». Ну, Пестель тут ни при чём, его в Василькове не было.
Сам Корнилович в своих показаниях уточняет:
«В Киеве познакомился я с С. И. Муравьёвым-Апостолом… После разговора, продолжавшегося около 2 или 3 часов, убедил он меня сделаться членом Южного патриотического общества».
Однако ж, сколь выдающейся личностью ни был Сергей Муравьёв-Апостол, трудно поверить, что ему за два-три часа удалось верного слугу царя (и не мальчика всё-таки, а штабс-капитана) переделать в заговорщика и потенциального цареубийцу. Значит, всё же зрело семя бунтарское в кроткой душе Корниловича.
Тот же Шениг рассказывает забавную историю. Мол, Корнилович, копаясь в архивах, наткнулся на подлинное дело царевича Алексея Петровича, осуждённого царём-отцом на смерть и замученного в Петропавловской крепости. И так увлёкся сим материалом, что тайком унёс из хранилища, повёз показывать кому-то, ну и, конечно, по дороге потерял. По счастью, некий честный прохожий подобрал драгоценные документы и отнёс их в дом Аракчеева, там они попали в руки Батенькова (о нём – дело № 49), а последний, догадавшись, кто мог похитить их из архива, вернул Корниловичу. История похожа на сказку, но сам факт знакомства добросердечного штабс-капитана с секретным делом об убиенном наследнике престола вряд ли выдуман. Может быть, эта мрачная семейно-политическая драма и заронила в душу Корниловича мятежную искру? Написал же Рылеев тираноборческую думу (запрещённую, кстати, цензурой) «Царевич Алексей».
Николая I не могло не уязвить то обстоятельство, что из рук вон крамольным оказался Кавалергардский полк – особо привилегированный, любезный как императорскому двору, так и его двору, великокняжескому. Верховным уголовным судом осуждены шесть действующих офицеров Кавалергардского полка: ротмистры Ивашев и Чернышёв, поручики Анненков и Крюков, корнеты Свистунов и Муравьёв; правда, из них только двое присутствовали 14 декабря в Петербурге, но всё же… Ещё семь офицеров-кавалергардов – корнеты Арцыбашев, Васильчиков, князь Вяземский, Депрерадович, поручики Горожанский и Свиньин, да и полковник Поливанов туда же! – за причастность к происшествию наказаны внесудебно, содержанием под арестом и переводом в армию[92]. Если прибавить, что в этом же полку когда-то служили такие закоренелые преступники, как Лунин, Вадковский, Артамон Муравьёв, Бестужев-Рюмин, Пестель, то ситуация складывалась вопиющая.
Не мог молодой император не размышлять и о неблагодарности человеческой: вот род Муравьёвых, вознесённый из безвестности его отцом и старшим братом, – генералы, сенаторы, дипломаты, из них иные были допущены к воспитанию августейших особ! А сыновья их? Семеро представителей сего рода среди злостных участников бунтарского движения: их более чем даже Бестужевых!
Вероятно, негодование в отношении кавалергардов слилось в императорском сердце с гневом на Муравьёвых – и родило бурю. Иначе трудно объяснить, за что отправился в каторгу простодушный корнет, маменькин сынок и заика, чья роль в декабрьских событиях ничуть не больше, чем его сослуживцев, отделавшихся переводом в армию.
Александр Михайлович Муравьёв
Православный.
Родился 19 марта 1802 года в Петербурге.
Сведения о родителях см. далее, в деле старшего брата Никиты Муравьёва (дело № 66).
Получил домашнее образование. В формулярном списке отсутствует запись о поступлении в Кавалергардский полк юнкером, но указано, что в 1824 году из эстандарт-юнкеров произведён в корнеты.
Участвовал в Союзе благоденствия и Северном обществе.
Арестован 19 декабря, отправлен в Ревельскую крепость, где содержался до конца апреля, затем доставлен в Петропавловскую.
Осуждён по IV разряду, приговорён в каторжные работы на 12 лет, срок сокращён до 8 лет.
Приметы: рост два аршина семь с половиною вершков[93], лицо белое, продолговатое, глаза голубые, нос прямой, остр, волосы на голове и бровях светло-русые. Заметно заикается.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе.
По указу 1832 года подлежал освобождению от каторжной работы, но испросил разрешения быть вместе с братом Никитой, на что получил согласие «оставаться в том же положении, в котором был до состояния всемилостивейшего указа» (то есть в каторжном). Указом 1835 года освобождён вместе с братом и обращён на поселение в селе Урик Иркутской губернии. После смерти Никиты испросил разрешение вступить в гражданскую службу. С 1845 года канцелярский служитель в Тобольске; в 1852 году получил чин коллежского регистратора (низший в Табели о рангах, равный армейскому корнету).
В 1839 году женился на двадцатипятилетней Жозефине Бракман, племяннице гувернантки дочери Никиты Муравьёва. Невеста до этого служила гувернанткой в богатых иркутских семействах. Брак был вполне счастлив, в нём родились шестеро детей, из которых до взрослых лет дожили четверо: Михаил, Екатерина, Елена, Александра.
Александр Муравьёв умер в Тобольске 24 ноября 1853 года.
По его собственным показаниям, подтверждённым через много лет мемуаристами, был принят в тайное общество другом семьи Михаилом Луниным, но когда точно – не мог вспомнить: то ли в 1819 году, то ли в 1820-м. О целях общества тоже ничего определенного не мог сказать. В 1824 году Матвей Муравьёв-Апостол вновь принял его и поручил руководству князя Оболенского. Словом – находился под опекой старших товарищей. Сам принял в общество трёх человек, никак в деле заговора не проявившихся. Незадолго до восстания заходил к Оболенскому и к Рылееву, слышал обсуждения планов, потом говорил на эту тему с товарищами по полку: Анненковым, Арцыбашевым, Горожанским. Ни до чего определённого не договорились. Воскресенье накануне восстания провёл на службе и дома при матери, коей нездоровилось.
14 декабря с утра корнет Муравьёв был в полку; присягнул государю Николаю Павловичу, хотя и не без колебаний – увы, высказанных вслух. На площади среди мятежников не был, а находился по другую сторону, при своей команде, когда полк был выведен против восставших.
Иван Александрович Анненков
Вероисповедание православное.
Родился 5 марта 1802 года в Москве.
Отец – Александр Никанорович Анненков, умер в 1803 году в чине статского советника, на военной службе дослужился до гвардии капитана. Мать – Анна Ивановна, урождённая Якоби, дочь генерала от инфантерии[94]. Брат Григорий, в 1824 году убит на дуэли; сестра Мария, не замужем.
Получил домашнее образование; также слушал лекции в Московском университете, но курса не кончил. Принят в Кавалергардский полк юнкером в августе 1819 года, сдал экзамен на офицерский чин и в декабре того же года произведён в корнеты; в 1823 году в поручики.
В 1824 году принят в петербургское отделение Южного общества; участвовал и в деятельности Северного общества.
Арестован 19 декабря 1825 года. Содержался в Выборгской крепости, затем в Петропавловской. Не выдержав психологического давления, сознался, что знал о планах цареубийства.
Осужден по II разряду, приговорен в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.
Приметы: рост два аршина 77/8 вершка[95], лицо белое, продолговатое, глаза голубые, нос длинный, широковат, волосы на голове и бровях темно-русые. Близорук.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе.
В 1836 году определён на поселение в село Бельское Иркутской губернии; в 1837-м разрешено переехать в город Туринск Тобольской губернии, прибыл в Туринск в начале 1839-го. В том же году по ходатайству матери высочайше разрешено поступить на гражданскую службу. Принят канцелярским служителем в туринский земский суд, позднее служил в тобольском губернском правлении, в тобольской экспедиции о ссыльных, в приказе общественного призрения. В 1848-м получил чин коллежского регистратора, в 1854-м за отличие произведён в коллежские секретари. В 1856 году по амнистии восстановлен в правах. В следующем году произведён в чин титулярного советника и назначен состоять для особых поручений при нижегородском губернаторе[96]. С 1861 года несколько раз избирался нижегородским уездным предводителем дворянства, участвовал в подготовке крестьянской реформы; в 1868 году председатель Нижегородской земской управы.
С 1828 года был женат на Прасковье (Полине) Егоровне Гёбль; в браке родились семеро детей.
Умер в Нижнем Новгороде 21 января 1878 года.
Иван Анненков – человек достойный, но среди декабристов не самая заметная персона. Накануне 14 декабря и в день мятежа вел себя примерно так же, как и прочие заговорщики-кавалергарды, – то есть никак. 14 декабря 1825 года он находился на Сенатской площади, вместе с присягнувшим Николаю полком, в строю наблюдая за финалом драмы.
А вот история его женитьбы представляет несомненный интерес.
История эта многократно рассказана в стихах и прозе и языком кино. Тем не менее никак не удержаться от того, чтобы не рассказать её ещё раз.
Только сначала необходимо пояснить, как смотрели на брак в те времена в среде русского дворянства. Целью брака считалось процветание дворянского рода: его продолжение, материальное обеспечение и укрепление на государевой службе. Поэтому женитьба была делом чрезвычайно ответственным, в котором обязанности, а не чувства были на первом плане[97]. Посему порицались мезальянсы: они наносили роду ущерб и материальный, и репутационный, а также ставили в трудное положение детей. Женитьба на недворянке, да ещё бедной, принималась в штыки даже в самой либерально настроенной дворянской среде, что мы видели на примере брака Евгения Оболенского. Но к романтическим связям молодых (и не очень) дворян с представительницами низших сословий, вплоть до постоянного сожительства, если за этим не возникала перспектива брака, тогдашнее общество относилось терпимо и даже благосклонно. При этом подразумевалось, что благородный господин должен материально обеспечивать свою подругу и детей.
И всё-таки истории про Золушку случались. Но у этой истории на сказку о Золушке похоже только начало.
Итак, блистательный кавалергардский поручик двадцати трёх лет, красавец и богач[98] – настоящий принц на белом коне, – отправился из Петербурга по делам службы – покупать лошадей для полка (это называлось «для ремонту»). И вот где-то по пути познакомился с юной прекрасной девицей.
Если сказать правду, она была не совсем юна: старше принца года на два. И не то чтобы невероятно прекрасна: на имеющихся портретах можно увидеть миловидную даму, но не выдающуюся красавицу. Она обладала живым, бодрым и вообще удивительным характером, что будет видно из дальнейшего. Приехала пару лет назад из Франции и трудилась в торговом доме Дюманси кем-то вроде управляющей модной лавкой. Мадемуазель звали Полина Гёбль.
Где и как познакомились Полина Гёбль и Иван Анненков – неизвестно. И когда – тоже. В мемуарах, записанных с её слов дочерью Ольгой, об этом рассказано как-то невнятно. Судя по тому, что первое дитя их, Александра, родилось в апреле 1826 года, знакомство состоялось не позднее начала июля, а вероятнее, в мае–июне 1825 года. Они стали часто видеться и чуть ли не жить вместе, насколько позволяли приличия и служебные обязанности Ивана Анненкова. Блистательный кавалергард настолько увлёкся Полиной, что даже предложил ей венчаться. Но его возлюбленная была благоразумна и понимала, как сей брак будет воспринят обществом. Она поставила условием женитьбы благословение матери, Анны Ивановны Анненковой, зная, что гордая дама никогда такового благословения не даст.
Так обстояли дела к началу декабря 1825 года.
С получением известия о кончине императора Александра I кавалергард должен был возвратиться в полк, в Петербург. В первых числах декабря Полина и Иван простились.
Полина узнала об аресте своего друга в исходе января, будучи на седьмом месяце беременности. А через три месяца после рождения дитяти последовал приговор.
Всё изменилось: карета превратилась в тыкву, а её возлюбленный – из сказочного принца в каторжника.
Стало быть, брак возможен.
Полина приехала в Петербург и, хотя не имела на то никаких прав, добилась встреч с осуждённым… А затем его отправили на каторгу.
Она решилась на невероятную дерзость – писать самому государю императору, причём, в нарушение всех правил, по-французски (русский она так толком и не освоила до самой смерти), и молить его о дозволении следовать за осуждённым. Но самое удивительное, что государь прочёл это письмо и даже прислал денег на дорогу. Оставив дочь на попечение старой барыни Анны Ивановны Анненковой, Полина отправилась в дальний путь. 23 декабря 1827-го выехала из Москвы, 5 марта прибыла в Читу. 4 апреля 1828 года в Михайло-Архангельской церкви Читы прошло венчание. Жених был приведён в кандалах, их сняли для совершения таинства, потом снова надели. Полина Гёбль стала Прасковьей Егоровной Анненковой.
Брак оказался удивительно удачным и продлился 48 лет. Если же считать от начала знакомства, то супруги были вместе полвека. Причём обстоятельства их семейной жизни были исключительно непростыми: восемь лет в тюрьме и двадцать на поселении; а выжить на поселении, по свидетельству дочери Ольги, было существенно сложнее, чем в тюрьме. Успешности брака способствовало редкостное сочетание характеров: Иван Александрович умён, красив, прекрасно воспитан, раздумчив, абсолютно непрактичен, беспомощен и близорук; Прасковья Егоровна энергична, деятельна, весела и, самое главное, наделена житейской мудростью и прочно укоренена в земной реальности.
Из письма Ивана Пущина Ивану Якушкину, 2 мая 1841 года:
«Вы знаете, что я не большой поклонник г-жи Анненковой, но не могу не отдать ей справедливости: она с неимоверною любовью смотрит на своего мужа, которого женой я никак бы не хотел быть».
Из семерых их детей до взрослых лет дожили шестеро; родившаяся в Читинском остроге Анна умерла в раннем детстве; судьбы остальных сложились, насколько можно издалека видеть, благополучно.
В 1850 году Прасковья Анненкова вместе с жёнами декабристов Жозефиной Муравьёвой и Натальей Фонвизиной примет участие в тайной встрече с этапируемыми через Тобольск петрашевцами, о чём будет благодарно вспоминать Фёдор Достоевский.