Хотя в подавляющем большинстве своём декабристы ко времени ареста носили военные мундиры, были среди них и отставные офицеры, и штатские. 14 декабря на площади, вблизи строя мятежных войск, разгуливали, как сказано в одной из корреспонденций, некие «личности гнусного вида в статском». Одним из таковых был, как мы знаем, Каховский. Двое других – Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер. Четвёртый – опрометчивый юноша Глебов. Кто же ещё? Из числа осуждённых Верховным уголовным судом и жительствовавших тогда в Петербурге военный мундир не полагался князю Валериану Голицыну, барону Владимиру Штейнгелю, сенатскому обер-прокурору Краснокутскому. К ним присоединим подполковника Гавриила Батенькова – он к этому времени уже в отставке. Впрочем, из последних четверых никто на площади замечен не был.
О лицейских друзьях-товарищах Пушкина написано и рассказано столько, что к этому трудно что-либо прибавить. О том, каким было 14 декабря 1825 года в судьбе Вильгельма Кюхельбекера, мы уже начали рассказ в первой части («Кое-что о неудачниках»). Поэтому здесь ограничимся краткими биографическими сведениями о лицеистах, принявших участие в восстании, а также присовокупим нечто в завершение истории их личных отношений.
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Лютеранин.
Родился 10 июня 1797 года в Петербурге.
Брат декабриста Михаила Кюхельбекера (сведения о родителях см. в деле № 23).
Образование получил в частном пансионе Бринкмана в городе Верро (ныне Выру в Эстонии), затем в Царскосельском лицее (принят по протекции генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли, коему приходится дальним родственником). В 1817 году, по окончании Лицея, с чином IX класса зачислен в Коллегию иностранных дел (как и Пушкин). Преподавал русский и латинский языки в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте. В 1820 году вышел в отставку. В 1820–1821 годах путешествовал по Европе в качестве секретаря обер-камергера А. Л. Нарышкина. В конце 1821 года с чином коллежского асессора поступил чиновником для особых поручений при кавказском наместнике генерале А. П. Ермолове, однако через полгода вновь вышел в отставку из-за участия в дуэли. Около года жил в имении своей сестры Юстины Глинки в Смоленской губернии. Затем – в Москве, где преподавал в Университетском пансионе. В апреле 1825 года переехал в Петербург.
Литератор. Соиздатель вместе с князем Владимиром Одоевским альманаха «Мнемозина».
В ноябре 1825 года вступил в Северное общество.
14 декабря 1825 года явился на Сенатскую площадь, вооружённый палашом и пистолетом, неудачно стрелял в великого князя Михаила Павловича и генерала А. Л. Воинова (пистолет дважды дал осечку).
Бежал из Петербурга. Арестован 19 января 1826 года.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет. Отправлен в Кексгольмскую крепость (ныне Приозерск), затем в Шлиссельбургскую. В 1827 году по высочайшему повелению Сибирь заменена арестантскими ротами при Динабургской крепости (позднее Двинск, ныне Даугавпилс). В 1831 году переведён в Ревель, в Вышгородскую крепость, затем, в том же году, в Свеаборг.
Приметы: рост два аршина девять с половиною вершков[99], лицом бел, чист, волосом чёрн, глаза карие, нос продолговат, с горбиною. Близорук.
В 1835 году освобождён из крепости и отправлен на поселение в город Баргузин Иркутской губернии, куда прибыл в январе 1836-го. В 1839 году переведён в Акшу; зарабатывал частными уроками; в 1844 году разрешено перебраться в деревню Смолино Курганского округа, затем в Курган. В 1846 году переехал для лечения из Кургана в Тобольск, где и умер 11 августа того же года.
В 1837 году женился на Дросиде Ивановне Артеновой, дочери баргузинского почтмейстера, из мещанского сословия. Их дети: Михаил и Юстина.
Пётр Каховский из каземата генерал-лейтенанту Бенкендорфу:
«Вы видели, ваше превосходительство, Кюхельбекера, этот человек… покушался убить великого князя! Я… ссыпал порох с полки и возвратил пистолет Кюхельбекеру. Он опять пошёл стрелять в Воинова, но пороху не было на полке. Он говорил мне: „Какое несчастье, пистолет всё осекается“…»
Из показаний Петра Бестужева:
«В это самое время, когда его высочество Михаил Павлович подъехал к фронту и уговаривал солдат, стоял я за вторым взводом Гвардейского экипажа и внимательно слушал слова его. В сию самую минуту, чрез правое плечо моё, сзади выставился пистолет, направленный прямо в великого князя; я оглянулся, это был Вильгельм Кюхельбекер. Первое моё движение было отвести его руку, сказав: „Кюхельбекер! Подумайте, что вы делаете?“ Он посмотрел на меня, не отвечал ничего, спустил курок, но пистолет осекся. После сего видел я действительно, что Каховский взял пистолет от Кюхельбекера и ссыпал с полки порох; но вскоре Кюхельбекер опять хотел стрелять в генерала Воинова, но пистолет опять осёкся. б…с Прежде не говорил я ничего о сём поступке г. Кюхельбекера потому, что видел в нем не злого человека, но энтузиаста, который в чаду непонятного ослепления мог сделать преступление… Он был добродетельный, чувствительный безумец».
…На четвёртом картечном ударе всё побежало, и отставной коллежский асессор, по его словам, «был увлечён противу воли общим стремлением».
Из записей барона Василия Каульбарса, штаб-ротмистра лейб-гвардии Конного полка:
«…Успели уже убрать с площади всех убитых и отнести их, положив в один ряд под забором, окружавшим церковь. Так как на площади всё уже успокоилось, то я сейчас же отправился туда со многими другими. Тут лежало, как я сосчитал, 56 тел».
Из Петербурга Вильгельм Кюхельбекер, преодолев посты и заставы, скрылся вместе со своим крепостным слугой Семёном: тот переоделся барином, а барин слугою. Была надежда уйти за границу. Но оба были задержаны при въезде в Прагское предместье Варшавы. Кюхельбекер опознан, допрошен и отправлен в Петербург, в Петропавловскую крепость.
Со всем этим связана одна любопытная история.
Диалог, основанный на материалах следственного дела Кюхельбекера.
Следователь. Участвуя в происшествии 14 декабря, имели ли вы какое при себе оружие? И с каким намерением?
Кюхельбекер. Я имел пистолет с одним зарядом. Когда по неосторожности извозчика опрокинулись сани и я выпал из оных, то пистолет упал в снег и сделался к употреблению неспособным… Потом палаш получил я, не знаю уже от кого, на Сенатской площади… Вооружился я для того, что в подобных случаях без оружия не бывают.
Следователь (с усмешкой). Вы так много суетились и такое деятельнейшее принимали участие в предприятии, что успевали быть в разных полках, сзывать членов общества и действовать на площади. (Листает бумаги.) Однако при первом допросе вы сказали, что будто вызывались ссадить из пистолета его высочество Михаила Павловича и что вы прицеливались.
Кюхельбекер. Ах! Эту цель указал мне Пущин… Когда великий князь подъехал и люди начали слушать его слова, то Пущин спросил по-французски, вызвав меня с другой стороны, где я стоял, хочу ли я его из пистолета ссадить. Тут меня двинули вперед, и я, зная по опыту, что пистолет мой замокши, стрелять не может… И сверх того боясь, чтоб на сие кто другой не решился… Я прицелился.
Следователь. Вы, как вы утверждаете, прицеливались в его высочество по двум причинам: потому что пистолет ваш, будто бы подмокший, не мог стрелять, и потому, чтобы никто другой на это не решился… Сами вы должны согласиться, что слова сии как явная несообразность не заслуживают никакой веры.
Кюхельбекер. Ах, я вовсе не жил в настоящем мире и никогда не помышлял о сетях и опасностях, его окружающих… Всегда увлекался побуждением и никогда не помышлял о пагубных для себя последствиях своих малообдуманных поступков.
Следователь. Это в сторону. Вы показали, что стрелять в великого князя вас вызывал именно Пущин. (Листает бумаги.) Вы не отвергаете этого вашего показания?
Кюхельбекер. Господи! Помози моему неверию! В глубине души моей рождается живое упование на другую лучшую жизнь – и да не вниду в неё обремененный лжесвидетельством…
Следователь. Господин Кюхельбекер! Извольте отвечать по существу.
Кюхельбекер. Сказанное мною в сем случае о Пущине – к несчастию, истинно… Да, да, даже помню точно, он сказал мне вполголоса: «Вуле ву десендр Мишель?»[100]
Следователь (обращаясь к Пущину). Видели ль вы сего господина среди возмутителей на Сенатской площади?
Пущин. Господина Кюхельбекера я видел на Сенатской площади при войске с пистолетом в руках. Но куда он потом девался, мне совершенно неизвестно.
Следователь. Что вы имеете сказать по поводу слышанных вами его собственных слов?
Пущин. Напрасно господин Кюхельбекер показывает на меня сие – я никогда сего и в мыслях не имел.
Следователь (Кюхельбекеру). Что вы имеете ответить на это?
Кюхельбекер (после паузы). Право, я… Хоть в душе я уверен, что он был тем, кто меня вызвал на нанесение удара… Однако же, сомневаясь в сегодняшнем благоустройстве моих умственных сил и способностей, не считаю своего внутреннего убеждения достаточным к его обвинению. Пусть и его спросят по чести и совести; ужели он останется глухим для голоса их? Если он оправдает сам себя, да оправдает его Бог: а я ни слова не произнесу уже в свое защищение! Да будет воля Господня!
Следователь (Пущину). Что вы имеете сказать?
Пущин. Сколько ни испытываю память и совесть свою, не могу сего взять на себя, ибо не имел о том и мысли.
Генерал. Так как же, господин Кюхельбекер?
Кюхельбекер. Я… Право, я… Я совершено уверен…
На очной ставке Пущин решительно отверг своё подстрекательство стрелять в великого князя Михаила Павловича и генерала Воинова. По сути, милый Кюхля, недотёпа, заложил своего лицейского товарища Жаннó Пущина. Или даже, может быть, наклепал на него, чем, конечно, усугубил приговор Следственной комиссии.
Годы спустя, сохраняя дружбу с Вильгельмом, Пущин отплатит ему своеобразной монетой.
Из письма Пущина бывшему лицейскому директору Егору Антоновичу Энгельгардту, 21 марта 1845 года, Ялуторовск:
«Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житие в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством… Зачитал меня стихами донельзя, по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать».
Ирония не без яда чувствуется в этих словах, так и рисуется картинка: долговязый писака, конвоируемый женой, за верёвочку тянет тележку, доверху гружённую исписанной бумагой.
Это про творчество. А вот про спутницу жизни:
«Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав её необыкновенно тяжёл, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки… Баба беснуется на просторе; он же говорит: „Ты видишь, как она раздражительна!“».
Всё-таки это зло сказано. Как-то плохо вяжется с объятиями и «прежним лицейским чувством».
Но вот что интересно. Вскоре после смерти Кюхельбекера Пущин сблизится с его вдовой, Дросидой Ивановной. Несколько лет они проживут вместе. И сын Иван родится у неё в октябре 1849 года в доме одинокого Жаннó. Отец возьмёт его к себе на воспитание, но официально признать не сочтёт возможным: в метрической книге дитя запишут как Ивана Николаевича Васильева, и его усыновит дядя Николай Пущин и даст свою фамилию. А Дросида Ивановна, которой на данный момент всего 34 года, уедет доживать свой век в родной Баргузин. Старшие её дети, от Кюхельбекера, будут отправлены к родственникам в далёкую Европейскую Россию, чтобы там у них было воспитание и положение в обществе.
За дальностью расстояния видеться с детьми ей не приходилось. В 1869 году у вдовы Кюхельбекер возникла краткая переписка с дочерью, которая собирала материалы о своём отце в связи с публикацией его стихов.
Из письма Дросиды Кюхельбекер дочери Юстинии Косовой, 1869 год:
«Любезная моя дочка Тиночка, ты очень порадовала меня приятною вестию, что сочинения твоего покойного отца будут вскоре напечатаны. Правду он говорил мне: вспомнят меня рано или поздно… Прибыл он в Баргузин… в начале тридцатых годов, а в каком именно, не упомню, и по прибытии поселился там на житьё у брата его Михаила Карловича Кюхельбекера… Обладая практическим знанием агронома, он с любовью занимался на собственные средства хлебопашеством и сенокошением… Впоследствии ему как-то наскучила возня с сельским хозяйством… обстановка поселянина для него была тяжким бременем жизни, через что он часто грустил – даже до болезни…
Он до самой почти смерти был в движении, а за день до смерти ходил по комнате и рассуждал о том, что, несмотря на дурную погоду, он чувствует себя как-то особенно хорошо…
Отец твой был религиозный, любил помогать бедным, но характера от болезни был раздражительного».
Иван Иванович Пущин
Православный.
Родился 4 мая 1798 года.
Брат декабриста Михаила Пущина (о семье см. дело № 37).
Воспитывался в Царскосельском лицее. В 1817 году, по окончании Лицея, вступил в службу прапорщиком в лейб-гвардии Конную артиллерию. В 1820 году произведён в подпоручики, в 1822-м в поручики. Увлёкшись идеей общественного служения, подал прошение об увольнении от военной службы для определения в статскую. В 1823 году принят сверхштатным членом в Петербургскую уголовную палату с чином титулярного советника; в том же году назначен судьёй Московского надворного суда. В 1825 году произведён в коллежские асессоры.
Был членом ранних декабристских организаций; в Северном обществе был членом Коренной думы и председателем Московской управы. В дни междуцарствия приехал из Москвы в Петербург и принял участие в подготовке выступления.
14 декабря присутствовал на Сенатской площади, посильно руководил мятежниками.
Арестован 16 декабря.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращен до 13 лет.
Приметы: рост два аршина восемь вершков[101], лицом чист, смугловат, волосы на голове, бровях и бороде темно-русые, глаза карие, нос средственный, островат; на обеих руках от прививной оспы пятна; ноги ниже колен в жилах от английской болезни; от удара лошадиного на обеих ногах по пятну.
Был заключён в Шлиссельбургскую крепость, в 1827 году отправлен в Читинский острог, затем в Петровский завод. В 1839 году обращён на поселение в Туринск Тобольской губернии. В 1843 году вместе с Евгением Оболенским перебрался в Ялуторовск.
После амнистии в 1857 году приехал в Петербург для свидания с сестрой Е. И. Набоковой, затем в Москву. В том же году женился на вдове декабриста Фонвизина, Наталье Дмитриевне, урождённой Апухтиной. Жил в имении Марьино Бронницкого уезда Московской губернии.
Внебрачные дети: Анна (1842–1863), Иван (1849–1923; воспитывался братом Николаем).
Умер 3 апреля 1859 года в Марьине.
Евгений Якушкин (сын декабриста) в письме жене из Ялуторовска, 1855 год:
«Пущин, несмотря на то что ему теперь 57–58 лет, до такой степени живой и весёлый человек, как будто он только что вышел из Лицея. Он любит посмеяться, любит заметить и подтрунить над чужой слабостью и имеет привычку мигнуть, да такую привычку, что один раз, когда ему не на кого было мигнуть, то он долго осматривался и наконец мигнул на висевший на стене образ… Он готов для всякого сделать всё, что может, он одинаково обращается со всеми, и с губернатором, когда тот бывает в Ялуторовске, и с мужиком, который у него служит, и с чиновниками, которые иногда посещают его».
Из воспоминаний декабриста Николая Басаргина о товарищах по сибирской ссылке:
«Его открытый характер, его готовность оказать услугу и быть полезным всякому, его прямодушие, честность, в высшей степени бескорыстие высоко ставили его в нравственном отношении, а красивая наружность, особенный приятный способ объясняться, уменье кстати безвредно пошутить и хорошее образование увлекательно действовали на всех…»
В конце жизни написал воспоминания о Пушкине.
Из письма Пущина бывшему лицеисту Фёдору Матюшкину, Ялуторовск, 1853 год:
«Когда будешь ко мне писать, перебери весь наш выпуск по алфавитному списку. Я о некоторых ничего не знаю. б…с
Мне бы хотелось иметь в резких чертах полные сведения о всех. Многих уже недосчитываемся.
Пушкина последнее воспоминание ко мне 13 декабря 1826 года: „Мой первый друг“ и пр. – я получил от брата Михайлы в 1843-м году собственной руки Пушкина. Эта ветхая рукопись хранится у меня как святыня. Покойница А. Г. Муравьёва привезла мне в том же году список с этих стихов, но мне хотелось иметь подлинник, и очень рад, что отыскал его».
Николай Греч:
«Иван Иванович Пущин, один из воспитанников Царскосельского лицея, первого блистательного выпуска, благородный, милый, добрый молодой человек, истинный филантроп, покровитель бедных, гонитель неправды. В добродетельных порывах, для благотворения человечеству вступил он на службу, безвозмездно, по выборам, в Уголовную палату, познакомился, на беду свою, с Рылеевым, увлекся его сумасбродством и фанатизмом и сгубил себя. Он выстрадал с лишком тридцать лет в Сибири; был освобождён с прочими, женился и в нынешнем (1859) году умер от болезни в Петербурге. Я не имел случая видеть его по возвращении. Память о его уме, сердце и характере и глубокое сожаление о его несчастии останется навеки в глубине души моей».
Невозможно не изумляться трудолюбию и памятливости государя императора Николая Павловича. С первого дня царствования и до самой смерти он вникал в дела всех участников событий 14 декабря, за судьбой каждого следил, никого не оставлял без внимания. В этом отношении перед ним все равны – и сиятельные князья, и безродные проходимцы, и сенаторы, и канцеляристы, и генералы, и прапорщики. Судьба коллежского секретаря Глебова тому доказательство.
Михаил Николаевич Глебов
Православный.
Родился в 1804 году.
Отец – коллежский советник Николай Михайлович Глебов, умер до 1826 года. Семейство на момент ареста: мать – Мария, отчество и девичья фамилия неизвестны, владела в Курской губернии имением, довольно большим, но расстроенным и обременённым долгами (она скончается через два года, не получив ответа на прошение о помиловании сына). Братья: Николай, подпрапорщик; Виктор, отставной юнкер; Порфирий, юнкер лейб-гвардии артиллерийской бригады; Дмитрий, Александр; сестры: Софья, Екатерина (замужем за отставным гвардии штабс-капитаном), Клавдия и Ольга.
С 1818 года учился в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте (Петербургском университете). В 1821 году, по окончании курса и сдаче экзамена, получил право на чин XII класса и определён в департамент Министерства юстиции. В 1824 году произведён в коллежские секретари и назначен в Государственную комиссию погашения долгов помощником письмоводителя при управляющем.
В тайных обществах не состоял.
14 декабря был на площади среди мятежников, взяв у кого-то из них шпагу. Заметя, что солдаты Московского полка мёрзнут, дал деньги (100 рублей) на покупку им вина. Кем и как была израсходована эта сумма – следствием не установлено.
Арестован 17 декабря.
Осуждён по V разряду, приговорён в каторжные работы на 10 лет, срок сокращён до 6 лет.
Приметы: рост два аршина 63/8 вершка[102], лицо белое, чистое, круглое, глаза серые, нос большой, широкий, волосы на голове и бровях темно-русые.
Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1832-м обращён на поселение в селе Кабанское Верхнеудинского округа Иркутской губернии. Для изыскания средств к существованию завёл там мелочную лавку. Дважды просил о переводе из-за болезни в Братский острог Нижнеудинского округа; повторное ходатайство в 1841 году отклонено по причине «замеченной закоснелости в своих заблуждениях».
Обнаружен мёртвым в своём доме в Кабанской слободе 19 октября 1851 года. По обстоятельствам смерти наряжено следствие, коим установлено, что смерть наступила вследствие побоев и отравления. Виновными в причинении смерти и ограблении признаны унтер-офицер этапной команды Илья Жуков и крестьянская дочь Наталья Юрьева.
Записка Николая I коменданту Петропавловской крепости:
«Чиновника Глебова посадить под арест, где удобно, он случайно пристал, но содержать строго».
Бедняга Глебов ужасно похож на Евгения из «Медного всадника»: молод, где-то служит, дичится знатных (из фигурантов дела знаком лишь с Кюхельбекером, Каховским да шапочно с Рылеевым) и живёт, возможно, в Коломне… Потомок старинного рода, беднеющего и мельчающего на глазах. И буря застигла его, как Евгения, у Гром-камня, у подножия бронзового Петра.
Вся его вина в том, что давал деньги на вино для солдат. Оставался с мятежным каре, пока не выстроилась конная гвардия. Конечно, шпага тоже.
Он поступил в пансион в 1818 году – значит, латинской и русской словесности учился у Вильгельма Кюхельбекера. Похоже, в бедствиях Михаила Глебова повинен Вильгельм Карлович: это он, учитель подслеповатый, сбил юношу с пути истинного и сделал из него подобного себе неудачника.
Семён Григорьевич Краснокутский (Краснокуцкий)
Православный.
Родился в 1787 или 1788 году.
Отец – Григорий Иванович Краснокутский, умер в 1813 году в чине статского советника, киевский губернский прокурор. Мать – Софья Степановна, урождённая Томара, владела имением Мицаловка в Полтавской губернии (более 200 душ крепостных). Братья: Александр, в 1826-м генерал-майор в отставке, автор описания дипломатической поездки в Стамбул в 1808 году; Николай, отставной майор; сестра Надежда, в замужестве Лукашевич.
Воспитывался в 1-м Кадетском корпусе. В 1805 году выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк. Участвовал в военной кампании 1807 года, за сражение под Фридландом награждён золотой шпагой; в том же году произведён в подпоручики; в 1809-м в поручики, в 1811-м в штабс-капитаны. Участвовал в кампании 1812 года (был в сражениях при Бородине, Тарутине, Малоярославце) и в Заграничном походе 1813–1814 годов. Награждён орденами Святого Владимира 4-й степени с бантом, Святой Анны 2-й степени, знаком прусского ордена Железного креста (Кульмский крест). В 1813 году капитан; в 1816-м переведён в армию с производством в полковники, назначен командиром Олонецкого пехотного полка. В 1821 году уволен от службы с производством в генерал-майоры, с мундиром и пенсией. В 1822 году назначен обер-прокурором отделения департамента Сената с переименованием в действительные статские советники.
Масон ложи «Елизавета к добродетели».
В 1818 году принят Пестелем в Союз благоденствия. Был ли членом Южного и Северного обществ – неясно. Планам их сочувствовал.
14 декабря 1825 года на Сенатской площади не замечен, но накануне был у Трубецкого и Рылеева; сообщил последнему, что наутро назначена присяга Сената, и рекомендовал действовать.
Арестован 27 декабря, доставлен в Петропавловскую крепость, но содержался как неарестованный, не в камере, а на офицерской квартире[103].
Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке на поселение на 20 лет.
Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[104], лицо продолговатое, несколько черноватое, чистое, нос большой, несколько загнувшийся книзу, глаза серые, брови темно-русые, на голове волосы чёрные, бакенбарды темно-русые.
Отправлен в Верхоянск, но по причине болезненного состояния место жительства изменено на Якутск, куда прибыл в 1827 году. В том же году переведён в Витим, оттуда в 1829 году в Минусинск Енисейской губернии. В 1831 году выехал для лечения на Туркинские минеральные воды, но был вынужден по дороге остаться в Красноярске. В 1837 году по ходатайству сестры ему разрешили переехать в Тобольск. Прошения о выезде на Кавказские воды были отклонены.
Умер в Тобольске 3 февраля 1840 года.
Из доклада жандармского полковника Маслова:
«Краснокутский построил себе в Минусинске домик, завёл большой огород, запасся скотом и всем необходимым. Знаком со всеми минусинскими чиновниками, занимается… разведением табачной рассады и вишнёвых деревьев… Получает лучшие огородные семена и снабжает ими жителей…»
Жандармские сведения особенно примечательны, если учесть, что Краснокутский в это время уже полный инвалид и не может передвигаться без посторонней помощи. Его матери было даже разрешено прислать наёмного слугу для ухода за сыном. Правда, это уже в Красноярске, куда Краснокутскому удалось перебраться в 1831 году. Табак и вишню в тех краях до него, насколько известно, никто не выращивал.
Но состояние ссыльного ухудшалось.
Невесёлая история Краснокутского даёт нам повод кое-что пояснить о материальном положении российского дворянства той поры.
В ответах на вопросные пункты от 2 января 1826 года Краснокутский, отвергая возможность злоупотреблений по службе, с негодованием восклицает: «Подлое лихоимство чуждо душе моей, я беден, но честен!»
Не удивительно ли, что довольно большой начальник в генеральском чине, из семьи помещиков средней руки – и вдруг «беден»! Прибедняется? Но вот и в письме сестре из Тобольска, за две недели до смерти, он советует не слишком хлопотать о разрешении выехать на Кавказские воды, потому что негде «взять какие-нибудь три тысячи рублей, необходимые для издержек на мою перевозку в болезненном моём положении». Сестре, чтобы собрать такие деньги, потребовалось бы «заложить последнюю юбку». Семья, в которой двое братьев дослужились до генеральских чинов, едва сводит концы с концами. Как это понимать? Если коротко, это кризис поместно-служилой системы.
У русского дворянства было два источника материального обеспечения: поместные владения и государева служба. Однако жалованье, которое государь платил офицерам и чиновникам, было во все времена «хорошее, но очень маленькое». А поместья, мельчающие из-за наследственных разделов, приносили всё меньше доходов. К тому же войны с Наполеоном сильно расстроили государственные финансы, а нашествие 1812 года обернулось тотальным разорением целых областей. В результате – дороговизна и падение курса ассигнационного (бумажного) рубля. Заметим также, что на дворянах лежало немало обременительных обязанностей: помещики несли ответственность за уплату крестьянских податей; офицеры должны были за свой счёт справлять обмундирование (недешёвое, особенно в гвардии); командиры, начиная с ротных, отвечали за расходование казённых средств; и так далее. Причём положение тех, кто выше чином, было не лучше, чем у нижестоящих: жалованье солиднее, но дорогостоящих обязанностей больше. Редкий полковник, к примеру, обходился без того, чтобы из своего кармана покрывать дыры в полковом бюджете, а при передаче дел или в случае внезапной ревизии далеко не каждый избегал вложения собственных средств во избежание отдачи под суд.
«Жить жалованьем» означало прозябать на грани бедности. Для решения любой существенной житейской задачи (например, женитьбы) необходимо было получить дополнительные средства. Откуда? От поместья (собственного или родительского). Но поместье, как любое аграрное предприятие, зависит от непредсказуемых факторов: урожая, состояния рынка и прочего. В природных условиях России экономически устойчивы только крупные агропредприятия. Поэтому помещикам средней руки, не говоря уже о мелких, приходилось то и дело брать деньги в долг под залог земли – закладывать свои поместья.
Знакомясь с материальным положением декабристов, мы выясняем, что у многих из них поместья заложены, обременены долгами, пребывают в «расстроенном состоянии». И уже в этом поколении не всякому удаётся получить от родителей долю, достаточную для прокормления своей семьи.
Положение русского дворянства становится очень странным: оно – опора престола, всюду служит и отвечает за всё и при этом не сегодня завтра пойдёт по миру. Эта тревожная мысль занозой сидела в умах участников тайных обществ, и можно смело сказать, во многом определила их протестные настроения и беспокойное состояние духа.
Ежели нет помощи от государя, надо брать дело общего спасения в свои руки. От Союза спасения – к стрельбе на Сенатской площади.
Впрочем, были среди декабристов и те, кому разорение не грозило. Например, князь Валерьян Голицын – «всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных».
Князь Валерьян Михайлович Голицын
Православный.
Родился 23 сентября 1803 года в Ярославле.
Отец – князь Михаил Николаевич Голицын, в 1801–1817 годах ярославский губернатор, с 1817 года действительный статский советник. Мать – Наталья Ивановна, урождённая Толстая. Братья: Александр (привлекался к следствию по делу о 14 декабря 1825 года) и Леонид; сестра Екатерина.
Из его собственных показаний известно, что «до 11 лет воспитывался дома, потом был отдан в Иезуитский институт, находящийся тогда в Петербурге, в оном пробыл год, после поступил в партикулярный пансион Жонсона, где находился два года, по истечении сего времени был еще два года в пансионе профессора Шлецера в Москве, от коего же поступил… в Пажеский корпус». Выпущен в 1821 году прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк; в 1822 году подпоручик, в 1823 году поручик. Уволен от военной службы в феврале 1824 года, жил в деревне, через год поступил в департамент внешней торговли с переименованием в титулярного советника (чин, равный капитану); в мае пожалован в камер-юнкеры двора его императорского величества.
Принят в тайное общество (по его словам, сам не знал в какое) в 1823 году.
На совещаниях заговорщиков не присутствовал, на площади 14 декабря 1825 года не был.
Арестован 23 декабря.
Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке в Сибирь на поселение вечно; срок сокращён до 20 лет.
Приметы: рост два аршина четыре вершка (160 см! малыш!), лицом бел, сухощав, нос средний, волосы на голове и бровях чёрные, глаза карие.
Отправлен в Киренск Иркутской губернии. В 1829 году высочайше повелено определить рядовым на Кавказ. Успел принять участие в войне с Турцией, в 1835 году произведён в унтер-офицеры. Служил в различных полках Кавказского корпуса. В 1837 году произведён в прапорщики и уволен за болезнью для определения к статским делам с чином коллежского регистратора в Астрахань; затем служил в Ставрополе. В 1839 году уволен от службы по болезни; жил под секретным надзором в Орле.
В 1843 году вступил в брак с княжной Дарьей Андреевной Ухтомской; дети от этого брака: Леонилла и Мстислав. С 1843-го жил в селе Архангельское (Хованщино) Епифанского уезда Тульской губернии. В 1856 году, будучи восстановлен в правах (ему и детям возвращён княжеский титул), получил наследство от дядюшки по матери, графа Остермана-Толстого – имение Матокса Шлиссельбургского уезда Петербургской губернии. Там прожил последние два года, там же умер 8 октября 1859 года (как принято считать, от холеры).
В списке декабристов Валерьян Голицын оказался из-за фамилии.
14 декабря на площади не был. В подготовке восстания не участвовал. Правда, в тайное общество, по его собственному признанию, был принят «подполковником Поджием в 23 году», но на совещаниях «никогда не был, да и не знал, что они были». Не прочь потолковать про конституцию – но ведь и блаженной памяти государь император Александр Павлович тоже был не прочь. Вполне можно было бы в качестве наказания отправить в деревню под надзор или, в крайнем случае, капитаном в Кавказский корпус.
Но он получил Сибирь.
И всё из-за родства.
Начать с того, что в родовитости Голицыны превосходили всех, даже Трубецких, состояли в родстве-свойстве не только с Романовыми, но и с древней Московской династией. Но это дела прошлые; куда большее значение имели близкие родственные связи князя Валерьяна. Один его дядя, брат матери, Александр Толстой, унаследовавший также фамилию, титул и огромные владения графов Остерманов, – генерал от инфантерии, герой Бородина и Кульма и, между прочим, негласный противник восшествия на престол Николая Павловича. Другой дядя, брат отца – Александр Голицын, один из двух ближайших вельмож Александра I, соперник Аракчеева и скрытый покровитель Рылеева. Он был одним из шести человек (Александр I, великий князь Константин, императрица Мария Фёдоровна, митрополит Филарет, А. А. Аракчеев, А. Н. Голицын), кто был посвящён в престолонаследную тайну: знал о передаче престола Николаю. На него поступали доносы о причастности к декабристскому заговору. Не без умысла включил его Николай I в состав суда над декабристами.
Валерьян Голицын оказался на пересечении силовых линий околопрестольного поля – и сгорел.
Впрочем, не сгорел – обжёгся. От погибели его спасла любовь.
На эту тему сочинила душещипательный рассказ такая Екатерина Ивановна Раевская, родственница нашего князя. Вроде бы мемуары, но в них много путаницы, так что степень достоверности установить затруднительно. Якобы дело было так. В доме княгини Натальи Ивановны, матери князя Валерьяна, воспитывалась юная княжна Dolly, Дарья Ухтомская, красавица и умница. Княгиня брала её с собой на Кавказские воды, и там княжна познакомилась с несчастным Валерьяном. Между ними вспыхнула любовь. Но он – государственный преступник, лишённый дворянства и титула. Княгиня Наталья Ивановна была категорически против: «Не хочу, чтобы мои внуки были Голицыны, и при этом не князья». Влюблённые расстались. Шли годы. К обворожительной Dolly сватались многочисленные женихи, но она никому не давала надежды. Лишь после смерти старой княгини влюблённые смогли соединиться.
В этой истории несомненной правдой является то, что в 1843 году Валерьян Голицын женился на Дарье Ухтомской. Через 13 лет ему и его потомству был возвращён княжеский титул, так что внук княгини Натальи Голицыной Мстислав стал-таки князем. Мало того, в 1863 году, уже после смерти отца, он был высочайше утверждён в праве наследования фамилии и титула графов Остерманов и отныне стал именоваться: князь Мстислав Валерьянович Голицын граф Остерман.
Барон Владимир Иванович Штейнгель (встречается написание Штейнгейль)
Православный (невзирая на немецкое по отцу происхожде-
ние).
Родился 13 апреля 1783 года в уездном городе Обвинске Пермского наместничества (ныне село Карагайского района Пермской области).
Отец – барон Иоганн Готфрид Штейнгейль, в Россию прибыл в 1772 году из Пруссии, на момент рождения сына Владимира капитан-исправник или городничий в Обвинске, умер в 1804 году. Мать – Варвара Марковна, урождённая Разумова, купеческая дочь.
Воспитывался в Морском кадетском корпусе. В 1795 году гардемарин. В 1799-м определён мичманом в Балтийский флот. В 1802 году направлен в Охотск. В конце 1806 года переведён в Иркутскую морскую команду; в 1807-м произведён в лейтенанты и назначен командиром оной команды; обследовал водные пути между Иркутском и Амуром. В 1809 году снова на Балтике. В феврале 1810 года назначен чиновником для особых поручений при сибирском генерал-губернаторе Пестеле и командирован в Иркутск, однако через десять месяцев уволен от службы «за болезнью» с производством в капитан-лейтенанты. В 1812 году вступил в Петербургское ополчение; участвовал в кампаниях 1812–1814 годов. Награждён орденами Святой Анны 2-й степени и Святого Владимира 4-й степени с бантом. В 1814 году назначен адъютантом (управляющим канцелярией) к московскому главнокомандующему генералу от кавалерии А. П. Тормасову, с переименованием в майоры (1815). В 1816 году за отличие по службе произведён в подполковники. В 1819 году уволен для определения к статским делам, однако на государеву службу не поступил и служил у различных частных лиц. Подал на имя государя несколько пространных записок политического характера.
Был ли участником тайных обществ – неизвестно. Был знаком с Рылеевым не позднее чем с лета 1823 года, также имел контакты с Пущиным, Трубецким, обсуждал с ними Конституцию Никиты Муравьёва. Присутствовал на совещаниях в декабре 1825 года.
14 декабря к мятежникам не примкнул, хотя на площади появлялся. Через неделю после восстания беспрепятственно выехал из Петербурга в Москву.
Арестован 2 января, 6 января доставлен в Петропавловскую крепость.
Осуждён по III разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.
Приметы: рост два аршина пять с половиною вершков[105], лицом бел, круглолиц, волосы на голове и бровях темно-русые с сединою, глаза светло-голубые, нос большой с горбиной, подбородок раздвоившийся.
Был заключён в Свартгольмскую крепость, в 1827 году отправлен в Сибирь. Отбывал каторгу в Читинском остроге, Петровском заводе. В 1835 году обращён на поселение в селе Елань Иркутской губернии; в 1837 году переведён в Ишим Тобольской губернии; в 1840 году – в Тобольск. Из-за конфликта с генерал-губернатором Западной Сибири П. Д. Горчаковым в 1843 году переведён в село Тара; в 1852 году разрешено вернуться в Тобольск.
После амнистии 1856 года и восстановления в правах получил разрешение жить в Петербурге. С 1858 года получал пособие,
В 1810 году женился на Пелагее Петровне Вонифатьевой, дочери директора Кяхтинской таможни. От этого брака родились десять детей. Вернувшись в Петербург в 1856 году, поселился у сына Вячеслава, инспектора Александровского лицея.
Внебрачные дети, родившиеся в Сибири: Андрей и Мария, получившие фамилию Бароновы и права личного почётного гражданства.
Писал мемуары.
Умер 20 сентября 1862 года в Петербурге.
Биография Штейнгеля, прямо скажем, нестандартна. Из всех декабристов, осуждённых и неосуждённых, лишь единицы бывали до 1826 года в Сибири и на Урале. Он же родился в пермской глубинке, рос на Камчатке, куда нелёгкая служба занесла его отца; сам начинал службу на Дальнем Востоке, бывал в плаваниях по Охотскому морю, Ангаре, Селенге и Байкалу, жену нашёл в Кяхте…
При этом стоит обратить внимание на два обстоятельства.
Лейтенант Штейнгель вполне мог бы спеть арию в рок-опере «„Юнона“ и „Авось“»: он участвовал в событиях, легших в основу её сюжета, и был лично знаком с графом Резановым, лейтенантом Хвостовым и мичманом Давыдовым. Гавриил Давыдов, командир тендера «Авось», – однокашник Штейнгеля по Морскому корпусу; Николай Хвостов, командир «Юноны», – сослуживец в Охотске; все трое отправились бороздить тихоокеанские воды в 1802 году. Что касается Николая Резанова, то с ним Штейнгель повстречался в Якутске, когда тот, оставив в Сан-Франциско свою милую Кончиту, поспешал в Петербург, не ведая, что путь его навсегда оборвётся в Красноярске. Бог знает, о каких тайнах беседовал влюблённый правитель русско-американских колоний с любознательным мичманом… Это – лирика. Но заметим: судьба Штейнгеля не раз сводила его с выдающимися авантюристами-неудачниками, каковыми являются и Хвостов с Давыдовым[106], и Резанов, и старший Пестель.
Второе обстоятельство связано с первым. Штейнгель всегда там, где готовится какой-нибудь грандиозный проект, однако каждый раз для него всё заканчивается провалом. Масштабнейшее из начинаний начала XIX века – русская колонизация Аляски и создание Российско-американской компании, – Штейнгель уже приглашён Резановым участвовать в деле. Но Резанов умирает; от охотского начальства, с которым Штейнгель в ссоре, приходится спасаться в Иркутск. Освоение направления через Забайкалье в Поднебесную и далее к Японскому морю тоже открывает великие перспективы. Этот проект будет реализован через столетие в ходе строительства Транссиба и КВЖД. Штейнгель одним из первых исследует путь за Аргунь и Амур, находит на этом пути жену… Но внезапно оказывается в отставке. Патриотическая эпопея 1812 года вновь открывает перед ним величественные горизонты. Какое деяние может быть грандиознее для победившей империи, чем восстановление сожжённой Москвы? Штейнгель – глава канцелярии московского главнокомандующего, через его руки проходит колоссальной важности документация… И вновь конфликт, на сей раз с обер-полицмейстером А. С. Шульгиным (в той же должности Шульгин окажется в Петербурге в декабрьские дни 1825 года и будет снят с нее из-за пьянства). Засим обвинение в служебных злоупотреблениях, отстранение от дел, отставка.
К сорока годам неудача – его постоянная спутница. Но вне деятельности имперского масштаба он себя не мыслит. Раз нет доступа к реальному делу – остаётся писать проекты. Один за другим выходят из-под его пера объёмистые сочинения, прямо или косвенно предназначенные высочайшему вниманию: «Нечто о наказаниях» (1817), «Рассуждение о законе на богохульников» (1819; направлено князю Александру Голицыну), «Некоторые мысли о гражданстве и купечестве в России» (1819, Аракчееву), «О лёгкой возможности уничтожить существующий в России торг людьми» (1823; поднесено государю), о внешней торговле, о старом и новом календарном стиле, о проекте частного заведения для образования юношества…
В 1824 году в Петербурге затевается новый великий проект под названием Северное общество. Перспектива – полное изменение государственного порядка в России. Как обойтись без Штейнгеля? Конечно, он тут.
Безобидный, в сущности, интеллигентный неудачник. В очках. Много думает. Любит излагать свои мысли на бумаге.
Определить степень его реального участия в декабрьских событиях сложно. Он и тут, и там, но что зависит от его присутствия? Он не стреляет в генералов, не рубит их саблей, не ведёт за собой взбудораженных солдат. Возможно, участвует в написании манифеста и ещё каких-то бумаг – что-что, а писать он умеет, – но и это не вполне доказано. Вина его настолько неопределённа, что целых две недели высочайшее следствие о нём не вспоминало. Когда вспомнило, он преспокойно прогуливался по Москве. Там и был арестован.
У него жена и куча ребятишек. Отпустите его, государь Николай Павлович!
Но нет. Искоренять надо образ мыслей.
Значит, каторга.
Штейнгель пережил каторгу и поселение и через 30 лет вернулся в Петербург, нисколько не изменившимся. Разве что большая белая борода скрыла раздвоенный подбородок и сделала похожим на библейского патриарха.
В тюрьме Петровского завода им написаны: «Дневник достопамятного нашего путешествия из Читы…», «Излияние сердца… в Петровской тюрьме», «К иркутскому летописцу пояснение. Записка о Сибири»; на поселении – «Статистическое описание Ишимского округа Тобольской губернии», мемуарные записки, статьи, уйма писем… Конечно, и искусство ссориться с властями не позабыто: конфликт с князем Петром Горчаковым, генерал-губернатором и большим самодуром, обернулся для Штейнгеля переселением из приличного Тобольска в захолустную Тару и породил новый цикл публицистических посланий.
По возвращении в Петербург – долгожданные публикации в печати, новые послания государю императору, статьи, письма…
Неугомонный старик.
Последнее написанное им письмо датировано 26 августа 1862 года и адресовано Гавриилу Степановичу Батенькову. Оно коротенькое и, как свойственно письмам стариков, главным образом о здоровье. Заключительные слова: «Прости! Иду молиться: колокол зовёт».
А может, не так уж и безвинен Штейнгель? Ведь он имел отношение к Российско-американской компании. А это организация непростая, и роль её в декабрьских событиях до конца не выяснена. Глава её канцелярии – Рылеев, крупные акционеры – родня Сергея Трубецкого и братьев Муравьёвых. Ей подвластны колонии в Америке, куда Рылеев замышлял тайно вывезти царское семейство.
В ноябре 1825 года на должность правителя русских владений в Америке был приглашён подполковник Батеньков. Загадочный персонаж декабристской драмы.
Гавриил Степанович Батеньков (встречается написание Батен-
ков)
Православный.
Родился 25 марта 1793 года в Тобольске, двадцатый, и последний, ребёнок в семье.
Об отце известно, что он отставной обер-офицер; умер до 1810 года. Мать из мещан, имя не установлено, девичья фамилия Урванцева.
Воспитывался в Военно-сиротском отделении Тобольского народного училища, затем в Дворянском полку при 2-м Кадетском корпусе в Петербурге. В 1812 году выпущен прапорщиком в 13-ю артиллерийскую бригаду. Участвовал в кампании 1812 года и походах 1813–1815 годов; в 1813 году за отличие произведён в подпоручики. В 1814 году при Монмирале ранен (от полученных ран много болел впоследствии) и попал в плен, но вскоре освобождён. Награждён орденом Владимира 4-й степени с бантом. В 1816 году за ранами уволен от строевой службы и определён инженером 3-го класса по Корпусу инженеров путей сообщения с назначением в Сибирский округ, служил в Тобольске и Томске. В 1819-м прикомандирован к генерал-губернатору Сибири М. М. Сперанскому и произведён в капитаны (о производстве в штабс-капитаны в формулярном списке записи нет), в 1821-м в майоры; в том же году переведён в Особый сибирский комитет в Петербург, правителем дел. В 1823 году назначен для особых поручений по части военных поселений; в 1824-м – членом Совета главного над военными поселениями начальника (Аракчеева) с производством в подполковники.
Масон ложи «Избранного Михаила» (знаком с Николаем Бестужевым).
Был членом Северного общества. В дни, предшествовавшие восстанию, был у Рылева.
14 декабря 1825 года на Сенатской площади не был, принёс присягу на верность новому императору.
Арестован 28 декабря.
Осуждён по III разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет; срок сокращён до 15 лет. Отправлен в Свартгольмскую крепость. В июне 1827-го по особому высочайшему повелению перемещён в Петропавловскую крепость.
Приметы: рост два аршина восемь вершков[107], лицом смугл, с рябиною и долголиц, волосы на голове и бровях темно-русые, глаза чёрные, близорук, нос посредственный, острый.
Вместо каторги оставался заключённым в Петропавловской крепости. В 1846 году по высочайшему повелению отправлен на жительство в Томск с учреждением за ним строгого надзора. После амнистии 1856 года Батенькову были возвращены права потомственного дворянства, поселился в селе Петрищеве Белёвского уезда Тульской губернии, в имении Авдотьи Петровны Елагиной[108].
В 1857 году переехал в Калугу, где и умер 29 октября 1863 года.
Батеньков – единственный из осуждённых декабристов, кому явлена была императорская милость: освобождение от каторжных работ. Правда, милость очень странная: вместо 15 лет каторги – 20 лет одиночного заключения в «секретном доме» Алексеевского равелина Петропавловской крепости.
Среди «северных» декабристов он белая ворона: мало того что сибирский уроженец и не говорит по-французски, так ещё и дворянское происхождение его сомнительно. Сын безвестного обер-офицера и тобольской мещанки, без связей – и при этом свой человек в домах Аракчеева и Сперанского, знакомец Трубецкого, накоротке с Рылеевым. Математический ум, инженерные знания, склонность к бумажной работе, усидчивость (в контексте его дальнейшей судьбы это слово звучит злой иронией), толика канцелярского цинизма и искорки поэтического пламени в душе – его качества. Он успешно делает карьеру вблизи сильных мира сего, причём каждый следующий его покровитель могущественнее предыдущего: глава путейских инженеров Бетанкур, сибирский владыка Пестель, придворный реформатор Сперанский, доверенный друг царя Аракчеев. От последнего Батеньков уходит в ноябре 1825 года, ему уготована должность почти что царская: правитель русских колоний в Америке.
Декабрьский вихрь подхватил его и вместо привольной Аляски забросил в камеру «секретного дома».
Двадцать лет одиночного заключения. Почему? Ответа нет.
И первыми, кто задался сим вопросом, были жандармские чины, ответственные за содержание государственных преступников и надзор за ними.
Из записки, подготовленной в канцелярии III Отделения, 1845 год:
«Причины, по которым Батеньков не был отправлен в Сибирь и заключён в крепость, III Отделению неизвестны».
Из резолюции Николая I на всеподданнейшем докладе главноуправляющего III Отделением графа Алексея Орлова от 22 января 1846 года:
«…Он содержится только оттого, что был доказан в лишении рассудка…»
Изумительная резолюция! Всех лишённых рассудка следует держать по 20 лет в секретных тюрьмах?
Что происходило с Батеньковым в течение этого времени? Никто не знает. Любопытно, что он сам об этом как будто не знает и после освобождения таит свой опыт: в письмах и мемуарных фрагментах лишь общие слова, практически нет подробностей. Только две вехи тюремного двадцатилетия отмечены в том же всеподданнейшем докладе:
«В 1828 г. Батеньков намерен был голодом и бессонницею лишить себя жизни и показывал признаки сумасшествия, а в 1835 два раза представлял через коменданта запечатанные пакеты на высочайшее имя, в коих оказались записки его бессвязного и запутанного содержания, обнаруживающие в нём явное помешательство ума».
Абсурдность ситуации породила легенды. Кто-то из современников утверждал, что Батенькова попросту забыли в темнице. Другие искали объяснения в дерзких письмах, которые он писал из крепости царю. Третьи винили Сперанского: якобы Батеньков знал некие секреты своего бывшего начальника и тот постарался обезвредить его, упрятав в одиночную камеру. Четвёртые предполагали, что его нельзя было отправлять в Сибирь по причине имеющихся у него в тех краях связей и влияния.
Вышеуказанные версии никуда не годятся. На протяжении 29 лет, двух месяцев и четырёх дней, до самой смерти, Николай I внимательнейшим образом отслеживал линии судеб участников восстания, про каждого помнил, о каждом принимал хорошо обдуманные решения. Тем более невозможно представить, чтобы в самой главной тюрьме России, в Петропавловской крепости (дымки́ над печными трубами её Секретного дома хорошо видны из окна императорского кабинета), содержался кто-то, о ком забыли. Для Сперанского прятать своего бывшего протеже туда было бы всё равно что в ящик письменного стола Николая. Что касается сибирских связей, то неужели они имелись у Батенькова в каждом ссыльнокаторжном закоулке на расстоянии семи тысяч вёрст от Тобольска до Верхнеколымска? Вот дерзкие письма, конечно, более весомый аргумент… Но где они? Написанное Батеньковым во время следствия – объяснения, признания, аналитические записки и проекты – всё корректно, даже верноподданно, хотя и содержит крамольные мысли. И кстати, сам государь санкционировал эти писания, ибо дважды указывал коменданту Сукину: «Батенкова содержать строжайше, дав писать что хочет», «…Объявить Батенькову, что ему не воспрещается писать всё, что ему угодно». Написанное же им на десятом году изоляции, в 1835 году, действительно производит впечатление бессвязного бреда сумасшедшего.
Может быть, он и в самом деле страдал приступами умопомешательства? Он ведь и сам в посланиях государю из тюрьмы и в письмах другу Елагину, написанных до ареста, называет какие-то свои состояния сумасшествием. Может быть, Николай I распознал в нём сию болезнь? Тогда понятны государевы указания Сукину: «…так как он больной и раненый, то облегчить его положение по возможности» и финал резолюции по докладу Орлова 1846 года: «…надо его переосвидетельствовать и тогда представить, как далее с ним поступить можно».
А может быть, особенная судьба Батенькова всё-таки связана с той должностью, к которой он готовился в ноябре–декабре? Носитель власти в тех краях, где до Бога значительно ближе, чем до царя, и где нет иного закона, кроме воли уполномоченного Российско-американской компании… И сама эта компания, акционерами которой были Александр I и члены его семьи, – какова её роль в декабристском заговоре? Случайно ли то обстоятельство, что планы заговорщиков обсуждались в здании её правления на Мойке? И что моряки – Завалишин, Торсон, тот же Штейнгель – совершали плавания в интересах этой компании? Наконец, вспомним рылеевский план депортации неудобных представителей царствующего дома на надёжном судне с надёжной командой куда-то туда, на Аляску…
Из материалов следствия (заключение по делу Назимова):
«Рылеев… сказывал… что Общество предполагало возмутить Калифорнию и присоединить её к северо-американским российским владениям и что один из членов, коего имени он не сказал, отправлялся туда для исполнения сего».
Может быть, Батеньков – никакой не подполковник, а президент Русской Калифорнии? Вполне безумная идея. Но интересная.
И ещё одна загадочная деталь в деле Батенькова. В «пакетах» 1835 года он предстаёт абсолютным безумцем; десять лет спустя царь считает, что он «доказан в лишении рассудка»… И вот он выходит на свободу. Живёт в Томске, потом в тульской деревне, потом в Калуге – ещё 17 лет. Общается с людьми. Много пишет: письма, воспоминания, стихи. И ни малейшего следа безумия. Здравый рассудок, твёрдая память. Крепкое здоровье. Будто и не провёл 20 лет в каменном мешке.
Как такое может быть?
Мы теряемся в догадках.
А где, собственно, доказательства того, что он все эти годы был в равелине? Может быть, он в сумерках прогуливался под ручку с государем императором по аллеям петергофской Александрии и излагал ему свои взгляды на обустройство России и развитие Сибири?
Из письма Батенькова неизвестному адресату, после освобождения:
«Мне объявили свободу и состоявшееся именное повеление, которого альфа и омега заключаются в слове „он опасен“.
Две недели пробыл я в этом положении. Каждый день пил чай у коменданта и раз был в соборе у обедни. Ни с кем не мог видеться, потому что уже вовсе ничего не знал, как дикий. Даже едва умел ходить, а видеть и говорить вовсе отвык. Любопытные приходили смотреть на меня. б…с
Чудны дела Провидения, и я уверен, что сделал всё, что мог, из своей жизни. К довершению разве женюсь ещё…»