— Занимался бегом или плаванием, — предположил Ватагин.

— Любым спортом, связанным с длительной и постоянной нагрузкой, — уточнил доктор. — Греблей, велоспортом.

— Час от часу не легче, — заметил Костиков, обмахиваясь пилоткой. — Доктор, а откуда у вас такой опыт?

— Прозектору легко овладеть опытом, — ответил доктор. — Поскольку его пациенты не отвлекают его вопросами и не пугают его попытками самолечения. Еще взгляните вот сюда.

Доктор обошел стол и чуть повернул голову покойника влево.

— Вот здесь на подбородке короткий тонкий шрам, а теперь посмотрите сюда. Такой же тонкий шрам проходит по правой грудной мышце, и точно такой же шрам есть на правом предплечье. Нетрудно заметить, что все три шрама образовывают единую линию.

— Сабельный удар? — спросил Ватагин, нагибаясь над трупом и проводя рукой вдоль линии шрама.

Ватагин провел по воздуху рукой, показывая, как мог быть нанесен удар. Костиков, стоящий позади доктора, начал заметно морщиться. Процесс осмотра тела был ему неприятен. Да еще Ватагин вдруг принялся дополнять выводы доктора своими замечаниями.

— А этот человек инстинктивно отклонился, и клинок задел его самым кончиком, но это не сабля и не шашка, — пояснил доктор, отклоняясь назад, показывая, как это могло произойти. — Я видел такие ранения на Дальнем Востоке, во время японской интервенции. Офицеры японской армии носят длинные и тонкие мечи. Очень опасное оружие. Будь удар точнее, человек точно остался бы без головы.

— Одним словом, человек сложной и интересной судьбы, — прервал доктора Костиков. — И что это нам дает кроме огромного знака вопроса?

— Ничего более я вам доложить не могу, — развел руками доктор и подал санитарам знак уносить тело. — И держать тело долго я тоже не могу. Кто будет его хоронить?

— Я пришлю сюда нашего фотографа, и пусть он сделает фото всего того, о чем вы нам тут рассказали, — проговорил Костиков и умоляюще посмотрел на доктора. — Давайте выйдем на воздух и солнечный свет. Пожалуйста.

Выйдя из морга, Костиков быстрым шагом пересек парк, направляясь к заранее примеченной им водоразборной колонке. Здесь он принялся, стянув гимнастерку, шумно умываться. Ватагин с интересом смотрел за действиями напарника и не отвлекал его вопросами.

— Ну не люблю я такие места, — пояснил Костиков, натягивая гимнастерку прямо на промокшую майку. — Вот веришь, нет, столько смертей видел и ничего. А вот когда вот так, на столе, человек как кукла лежит, переворачивается все внутри.

— Не думал, что ты такой брезгливый, — покачал головой Ватагин.

— Да не брезгливый я, — отмахнулся Костиков. — Не боюсь я ни крови, ни грязи. Воюю с самого начала. Сам-то я архангельский. Потомственный помор.

— Как Ломоносов, — заметил Ватагин.

— Считай так, — согласился Костиков. — Я до армии с рыбаками на промысел ходил. У меня и отец, и оба дядьки в рыбацком колхозе. Оба капитаны.

— Ну и как тебе морская романтика? Не скучаешь? — с неподдельным интересом спросил Ватагин.

— Да какая там романтика, в рыбацком-то промысле? — рассмеялся Костиков и, выдохнув, принялся рассказывать: — Во время лова и присесть некогда, сети тяни, улов вынимай, вали в ящики, ящики — в трюм. Снизу палуба под ногами ходуном ходит. Скользко, мокро, холодно. Брызги соленые в глаза, руки гудят.

Костиков сделал паузу. Посмотрел на небо и прищурился, словно опять оказался на палубе.

— А вот знаешь, Коля, — продолжил старлей совершенно другим голосом, смакуя при этом каждое слово. — После трудового дня, бывает, наломаешься, продрогнешь. Кок, дядя Витя, борщом накормит, чаю горячего даст, с сахаром вприкуску. Отогреешься, натянешь сухое, выйдешь на палубу. А там…

Костиков снова сделал паузу, желая придать больше значимости своему рассказу.

— А там тишина. Вечереет. Море спокойное. А на западе тучи замерли, так, словно по линейке отрезаны. А час такой, что на глаз не понять, где еще тучи, а где уже ночное небо. И вот между горизонтом и краем туч узкая полоска неба. И вот из этих туч показывается краешек заходящего солнца. Чуть замрет и начинает сползать к горизонту. А по морю от него словно огонь разбегается. А я стою и смотрю, как последний луч солнца скроется за горизонтом. И все, как выключателем щелкнули. Нет уже ни моря, ни неба, только мачты скрипят и движок под ногами попыхивает. А тишина, она никуда не девается, окружает, словно кокон.

— Красиво, — согласился Ватагин. — И ты что же, после войны опять в море?

— Нет, — ответил Костиков. — После войны я в Москву поеду. Поступлю в институт.

— В какой?

— В такой, где учат кино снимать.

— Кино? — удивился Ватагин.

— А что ты так удивляешься? — возмутился Костиков. — Выучусь и буду снимать кино. — Костиков покрутил рукой, показывая, как он будет снимать.

— И про что будешь снимать? — теперь уже без удивления спросил Ватагин.

— А вот хоть про нас, — пожал плечами старлей и, сложив пальцы в виде рамки, посмотрел через нее на Ватагина. — Ты вот парень видный, с волевым профилем.

— Начальство, опять же, меня положительно характеризует, — усмехнулся Николай.

— Вот! — подхватил Костиков. — Очень веская причина. Точно, сниму фильм про то, как ты за диверсантами из окошка прыгаешь. А пока пойдем к твоему Жуланову.

В госпитальной палате было почти пусто, как и во всем здании. Дежурившая в коридоре медсестра пояснила, что с вечера главврач вытребовал в комендатуре транспорт и отправил всех, кого можно, в тыловой госпиталь. И распорядился здесь оставить только недавно поступивших.

— Решили, что к нам будут доставлять только тех, кто служит на рокаде, — пояснила сестра. — Фронт продвинулся дальше, и размещать раненых у нас незачем. Санбаты стоят ближе к фронту, и раненых будут вывозить дальше в тыл.

— Много раненых эвакуировали? — спросил Ватагин не из интереса, а скорее механически, чтобы поддержать разговор.

— Человек семьдесят, — покачала головой медсестра и добавила: — Правда, уже сегодня поступило двадцать.

— Откуда? — полюбопытствовал Костиков.

— Да отовсюду, — пояснила медсестра. — Теперь везут к нам со всей дороги. Двое саперов подорвались. Связист со столба упал.

— Понятно, — прервал дежурную Костиков. — Так где у вас Жуланов? В седьмой палате?

— Да, — кивнула девушка. — Вон в конце коридора, где кадка с цветком стоит.

…Жуланов полулежал на койке возле приоткрытого окна и читал газету. Рука у него была на перевязи, бинты, по всему видно, недавно сменили. Увидев Костикова, он поспешил встать, но тот жестом разрешил раненому лежать.

— Вы рядовой Жуланов, — то ли утвердительно, то ли вопросительно, сразу не поймешь, начал Костиков, садясь на соседнюю кровать и для вида заглядывая в планшет.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Что читаете? — спросил старлей без какой-либо интонации в голосе.

— Да вот собрал по всей палате, — недоуменно ответил раненый. — Вчера почти всех увезли. От кого газета осталась, от кого журнал. Поговорить-то не с кем.

Раненый снова попытался встать, но Костиков решительно потребовал, чтобы тот лежал.

— Я дознаватель, работаю по делу о нападении, — дружелюбно пояснил старлей. — Скажите, как часто вы ездили этим маршрутом до того дня? Да и вообще, часто бывали в городе?

— Почти ежедневно, товарищ дознаватель, — торопливо заговорил Жуланов. — Я водителем на дежурной машине, вроде как при старшине. А он мужик деловой, так что каждый день ездим. То за продовольствием, то за амуницией, то он доски для блиндажей достанет, то для постов топливо развозим. Наш батальон на охрану дороги определили, так что теперь на добрые полста верст все наши.

— Вот оно что, — протянул Костиков. — Так ты из комендантского батальона? А до этого где служил?

— Там же и служил, только тогда у нас был полк, — пожал плечами Жуланов. — Как наступление началось, мы с первого дня вперед. А потом нас сменили. Потери у нас были большие. Отвели на отдых. От полка, считай, батальон и остался.

— По причине выбытия личного состава в ходе наступления ваш полк перевели в тыл, — подытожил Костиков. — Придали комендатуре в качестве резервного батальона.

— Выходит так, — кивнул Жуланов и задумчиво добавил: — Наверно, потом сменят, пополнят, и дальше двинем.

— Значит, из города вы выехали около девяти часов утра, — продолжил Костиков. — И почему вы оказались не на главной дороге, а…

— Так мост же ночью подорвали, — поспешил ответить Жуланов. — А мы в тот раз и так сильно задержались, вот старшина и решил — поедем лесом. Обычно он той дорогой никогда не ездил. Лишних верст тридцать. Но говорю же, спешить нам нужно было. А тут шофер знакомый, со встречной машины, сказал, что дорога хорошая. Сухо же. Вот старшина и решил.

— А почему вы опаздывали? Из-за того, что пришлось брать офицеров?

— Не только, — мотнул головой Жуланов. — Мы со старшиной с вечера еще разгрузились, а комендатура нам путевой лист задержала. А там и стемнело.

— Заночевали?

— Так точно! Ночью запрещается ездить, — кивнул Жуланов. — Только нам и с утра еще пришлось почти час загорать.

— Почему?

— Нам хотели попутный груз загрузить. Потом передумали.

— А что ж так?

— Много оказалось, — усмехнулся шофер. — Куда там нашему «Захару»[3], там таких пять надо. Не мотаться же пять рейсов. Потом ищи-свищи кто кому сдал, кто у кого принял. Морока, а то и подсудное дело. А наш старшина с таким в жизни не свяжется.

— Где сядешь, там и слезешь, — пошутил Костиков.

— Так и есть, — усмехнулся Жуланов.

— А что за груз? — между делом спросил старлей.

— А я его и не видел, — признался Жуланов. — Там все начальство решало, а я пока в кабине у комендатуры торчал. То заводи, сейчас поедем. То опять глуши.

— А если вы груза не видели, то откуда знаете, что его было много? — насторожился Костиков.

— Так товарищ старшина сказал, когда из комендатуры вернулся, — невозмутимо ответил Жуланов. — Так и сказал, что груз тот разом не вывезти и что пять машин надо.

— А как к вам в машину попал лейтенант Ватагин?

— Это который Ватагин? — спросил шофер. — Который погиб?

— Нет, второй, — поправил Костиков собеседника. — Который с тобой в кабине ехал.

— Так его попросил подобрать тот, другой лейтенант, который погиб. Он по дороге попросил домой к нему заехать, вещи взять. Вот там товарищ лейтенант к нам и сел. Они вместе в эти Ворчуки ехали.

— А как к вам в машину попал лейтенант Карпов? — спросил Ватагин, входя в палату.

От неожиданности, размякший от спокойного тона Костикова, Жуланов встрепенулся и снова попытался встать.

— Сиди! Что ты скачешь? — пресек его попытку Ватагин. — Как вышло, что лейтенант Карпов поехал с вами?

— Так, — задумавшись, стал вспоминать шофер. — Он в комендатуру пришел. Я как раз у подъезда стоял. Потом он побыл в комендатуре минут двадцать и вышел уже со старшиной. Ему выдали предписание, я его видел, он его старшине показывал. И печать была, и подпись. А старшина мне тогда и говорит: «Возьмем, мол, попутчика, раз уж с грузом у капитана не выгорело, так она решила нас на извоз привлечь». Вот как-то так он сказал.

— Какого капитана? — все так же миролюбиво уточнил Костиков. — И почему «она»?

— Так капитан Серпик, — ответил Жуланов.

— Это которая помощник коменданта, такая полная и все в берете ходит? — вспомнил Костиков.

— Да нет, — отмахнулся Жуланов. — Капитан Серпик. Ольга Сергеевна, кажется. А вот кем она в комендатуре служит, я точно не знаю. И она в фуражке всегда ходит, как Павличенко, на фото в газете.

— А, все, вспомнил, — Костиков стукнул себя по лбу и засмеялся. — Точно, Ольга Сергеевна. Я только фамилию ее все время забываю. Так это она вас хотела к извозу привлечь?

— Видимо, — засмеялся в ответ Жуланов. — Но с нашим старшиной это не проходит.

— Ну ладно, боец, — Костиков встал и поправил ремень. — Давай дочитывай и выздоравливай.

— Только вы, товарищ лейтенант, не подумайте, что я тогда струсил, — сказал шофер, обращаясь к Ватагину. — Что без винтовки оказался. Она же ремнем за баранку зацепилась. Если бы не вы, так, может, мы бы там и остались.

— Ничего я такого не думаю, — отрезал Ватагин и похлопал шофера по здоровой руке. — И выкинь это из головы, Жуланов. Давай поправляйся и возвращайся, а то твой старшина там вместо твоего «Захара» «Студер» достал. Не проморгай.

Оперативники вышли из палаты и свернули за угол. Остановились возле двери с надписью «процедурная». Из-за двери послышался знакомый голос сержанта Шарова.

Ватагин заглянул в приоткрытую дверь. Шаров сидел на кушетке, с рукой, плотно привязанной к туловищу, но при этом здоровой рукой поочередно подбрасывал и ловил два то ли камешка, то ли мячика. У стола с медицинскими принадлежностями стояла миловидного вида медсестра. Ее-то как раз и развлекал сержант.

Костиков громко закашлялся из-за двери и, постучав пальцами по стеклу, решительно зашел в процедурную.

— Что тебе врачи сказали? — сразу обратился он к сержанту. — Долго ты тут проваляешься?

— Кость не задета, но сказали, неделю продержат, — ответил Шаров, вставая и делая шаг навстречу вошедшим офицерам.

— Хорошо устроился, — снова не то спрашивая, не то утверждая, сказал Костиков и обратился к медсестре: — Вы его тут не балуйте, сестричка, но и не обижайте. Где он у вас лежит?

— В отдельной, на первом этаже, — ответила девушка, и щеки ее едва заметно зарумянились.

— Так не пойдет, — возразил старлей. — Вы его переведите, пожалуйста, в седьмую палату.

— Ну, это доктор должен распорядиться, — ответила было девушка.

— А мы его уже попросили, он разрешил, — махнул рукой Ватагин. — Там приятель его лежит, шофер Жуланов. Вы уж их не разлучайте, все равно не один, так второй по гостям начнут ходить, а вам хлопоты.

— И Жулан здесь? — подхватил Шаров. — Тоже загремел, бродяга? И когда же его угораздило? Я тогда тоже прошу вас, Елизавета, меня переселить. А вы к нам в гости заходить станете.