— Вот еще, товарищ сержант, — отмахнулась медсестра, решив показать свою строгость при офицерах. — Нам по гостям ходить некогда. Сами будете на перевязки приходить. Можете переезжать, белье вам сестра-хозяйка принесет.

Они вышли из процедурной, и улыбчивый Шаров тут же переменился в лице. И даже голос у него стал с металлическими нотками.

— Так что этот Жуланов? — спросил сержант, останавливаясь в коридоре и обращаясь сразу к обоим офицерам.

— Пока не знаем, — ответил Костиков. — Он у нас уцелел при нападении немцев на дороге. И попал он в засаду не случайно. Возможно, что к нему может кто-нибудь заглянуть проведать.

— Присмотреть, — догадался Шаров, — дело известное. Ну а в общих чертах, кого ждем?

— А вот черт его знает… — ответил Ватагин. — Ты его по делу о нападении не расспрашивай. Ты такой же раненый, простой парень.

— Ну чего вы меня, как котенка, в мешок суете, — возмутился Шаров.

— Ты, Гена, не горячись, — поспешил успокоить сержанта Костиков. — Ты мне скажи, есть в комендатуре капитан Серпик? Это женщина, зовут Ольга Сергеевна.

— Да вроде есть такая, — припомнил Шаров.

— А кем она там служит? — спросил Ватагин.

— Знаю, что в канцелярии. Или начальником, или замом, — ответил Шаров. — Точнее не скажу, не знаю. Виноват. Да и не хочу вас путать, могу ошибаться,

— Ладно, — выдохнул Костиков. — Одним словом, посмотри, не придет ли кто к Жуланову из комендатуры.

— Или, может, от этой Серпик, — добавил Ватагин.

Они попрощались с Шаровым и вышли во двор. Перед госпиталем стояла машина, из которой санитары выгружали тюки со свежим бельем. По дороге Костиков зашел к главврачу и некоторое время там пробыл. А выходя из госпиталя, пояснил, что звонил в отдел и вызвал в морг фотографа.

— Капитан Серпик. Женщина. Служит в канцелярии, — произнес Костиков, нарочно протягивая слова. — А может, и нет. Что из этого следует?

— Следует, что надо еще раз проверить документы убитого Карпова. Должно же там быть это предписание, посмотреть, кем оно подписано.

— Машину Тяпова задержали под благовидным предлогом, остановив в городе, — продолжил рассуждение Костиков. — Предположим, что им действительно нужен был именно Карпов, все-таки переводчик, а машину они нашли по случаю. Жуланов сказал, что им долго не выдавали путевой лист. Тяпов это подтверждает?

— Я его об этом не спрашивал, — признался Ватагин. — Но в целом получается, что и машину, и пассажира могли свести заранее. А служащая канцелярии теоретически может оформить любую бумажку с соблюдением установленной формы. И человек на такой должности в любом случае знает немало.

— Это все, конечно, серьезные, но только предположения, — посетовал Костиков. — Нам нужны те трое, которых ты выявил в ходе проверки. Как их там?

— Рогань, Подрезов и Миклун, — перечислил Ватагин. — Когда по ним придет ответ?

— Спешишь? — спросил Костиков.

— Я просто не уверен, что заброшенные таким образом агенты будут долго оставаться на месте, — ответил Ватагин и стал развивать мысль: — Давай предположим, что дело обстоит так. Здесь, в городе, прибывающих офицеров определенным образом отфильтровывают, исходя из их будущих мест службы. В ходе нападения этих офицеров убивают и подменяют на своих агентов. Агент в городе, скорее всего, может обеспечивать только прикрытие такой заброски. Координировать действия агентов из города сложно.

— Это только в том случае, если у агентов нет конкретного задания, — заметил Костиков.

— Тогда тем более, — согласился Ватагин. — Сделали дело и ушли. Но, я думаю, они рассчитывают на длительную работу, и в этом случае они должны иметь связь с людьми в лесу.

— А вот люди в лесу уже могут иметь устойчивый канал связи с агентом в городе, — продолжил его мысль Костиков. — Выстраивается устойчивая цепочка. Но как они, по-твоему, держат связь? В районе ведется радиоперехват. А от него никаких данных не поступало.

— Значит, действуют курьеры, — предположил Ватагин. — Или организована система тайников. Если бы я решил связаться с людьми в лесу, я бы делал это через тайники.

— Кто там эти твои подозреваемые? — почесал подбородок Костиков. — Дорожник, сапер и связист, вполне подходяще.

— Так и я о том же, — сказал Ватагин. — Когда будут данные по проверяемым? Без них все это действительно только предположения.

— Шадрин сделал запросы. И сам понимаешь, это дело небыстрое. Мы, кстати, пришли.

Николай и не заметил за разговором, что они все это время шли по улице, а теперь стояли у витрины фотоателье.

— Куда это мы пришли? — удивился Ватагин.

— Ну я сводил тебя по твоим делам, — улыбнулся Костиков. — Трупы в морге тебе показал, шофера опросил, теперь займемся моими делами. За тобой должок, Коля.

— Что делаем?

— Идем к местному фотографу, который, что удивительно, и при немцах держал фотоателье, — пояснил Костиков. — Ни от немцев, в сорок первом, ни с немцами сейчас он не убежал. Сейчас, как видишь, тоже занимается любимым делом. Надо посмотреть, что за персонаж.

— Он есть в нашем архиве? — догадался Ватагин.

— Фотографы народ особенный. Все, кого я знаю, обладают потрясающей зрительной памятью, особенно в таком небольшом городке. Кроме того, этот фотограф сумел сохранить свое дело и при немцах. Мог он им оказывать какие-то услуги?

— Наверняка, — согласился Ватагин.

— Вот и хорошо бы узнать какие, — кивнул Костиков и взялся за ручку двери.

Они вошли в низкое, но довольно светлое помещение, перегороженное прилавком. На стенах висели образцы фоторабот, за прилавком была приоткрытая дверь, ведшая, видимо, в студию. Там царил полумрак. Пахло химикатами. В глубине за дверью слышались шаги и едва различимое пение, словно кто-то напевал себе под нос.

Не найдя звонка или колокольчика, Костиков постучал костяшками пальцев по прилавку.

— Добрый день, хозяин! — крикнул старлей в полумрак полуприкрытой двери.

В глубине что-то стукнуло и послышалась возня, словно переставляли ящики или банки. Ватагин расстегнул кобуру и сделал шаг в сторону, уходя с возможной линии огня. Костиков же, напротив, как ни в чем не бывало принял расслабленную позу, опершись рукой на прилавок. На крик из-за двери вышел хозяин. Было ему лет около шестидесяти, одет аккуратно, хотя и не в новое, с круглыми очками на лбу.

— Доброй день, молодые люди, — сказал фотограф, на ходу снимая нарукавники. — Желаете сфотографироваться? К сожалению, сегодня не получится.

— Вот как? — удивился Костиков. — А я смотрю, у вас открыто. Вот незадача.

— Виноват, — услужливо принялся оправдываться фотограф, разводя руками. — Вследствие отсутствия материалов. Фотопластинок нету, фотобумаги нету, реактивов также почти не осталось.

— Так отчего же вы держите дверь открытой? — удивился Ватагин.

— Открытая дверь, молодой человек, оставляет человеку надежду на то, что в нее войдет его судьба, — пояснил фотограф.

— А не страшно? — вкрадчиво поинтересовался Костиков.

— А чего мне бояться, молодые люди? Я одинокий человек, всю жизнь занимаюсь одним и тем же…

— А как вы работали при немцах? — прервал Костиков рассуждения фотографа.

— Ставил фотопластинку в аппарат, просил смотреть в объектив и не моргать, — иронично ответил фотограф.

— Значит, при немцах фотопластинки были?

— Были. Глупо это отрицать, — кивнул фотограф, ничуть не смутившись. — Более того, чистые фотопластинки были у меня даже вчера, но сегодня они кончились. Возможно, будут завтра или послезавтра. А сегодня, молодые люди, я ничем не могу вам помочь.

— Иван Дмитриевич, а все-таки, как вы умудрились не закрыть дело при немцах? — спросил Костиков. — Нам известно, что вы получили разрешение от местного бургомистра. И неоднократно выполняли для немцев фотосъемку. Что конкретно вы снимали?

— Я вас понял, — фотограф снял очки и присел на стул. — Не возражаете? Я присяду.

— Пожалуйста, — кивнул Костиков, присаживаясь на край прилавка. — Только руки держите на виду.

— Я сразу понял, кто зашел ко мне в открытую дверь, — улыбнулся фотограф. — Но я не боюсь. Перед войной меня забирал НКВД, при немцах забирало Гестапо, при них же меня регулярно проверял Корсун. И все они обязательно спрашивали у меня одну вещь. Откуда у Ивана Дмитриевича Петрова два Георгиевских креста. Отвечу сразу: один за Восточную Пруссию, другой за Галицию.

— Нас не очень интересуют ваши прошлые военные заслуги, — заметил Костиков. — Нас интересует, как вы сотрудничали с немцами.

— Я с ними не сотрудничал, — отрезал фотограф. — Я русский человек. Именно русский, а не советский, ну уж чем богат. К счастью, моя профессия позволяет мне держать нейтралитет.

— Но нам известно, что вы неоднократно привлекались немцами для каких-то работ. За вами даже присылали машину, — настаивал старлей. — И об этом есть свидетельства, в том числе и немецкие.

— Местный начальник полиции по фамилии Корсун был человеком старательным. Но при этом очень недалеким. И как многие ему подобные, очень тщеславная и самонадеянная сволочь.

Фотограф снял очки и принялся протирать их носовым платком.

— Он очень любил выполнять и перевыполнять немецкие распоряжения и при этом сопровождать их подробными отчетами и фотографиями. Правда, таких пластинок вы у меня не найдете. Их он всегда забирал. Да, я ездил с ним, когда он собирал по округе евреев. Да, я видел и снимал, когда он собирал молодежь для отправки в Германию. Когда он выявлял неблагонадежных и вешал их на площади, я тоже это снимал. Я ездил с ним и снимал. Он приносил фотопластинки, я снимал, он забирал эти пластинки. Я свидетель, у которого нет никаких доказательств.

— Интересная история, — покивал Костиков. — Но я имею право вам не верить, Петров.

— А я и не прошу мне верить, — совершенно спокойно ответил фотограф.

— Вы так говорите, потому что знаете, что Корсун ушел с немцами, а вы теперь для него недосягаемы. Но есть нестыковка, Иван Дмитриевич. Почему Корсун, уходя, не забрал вас с собой или, что проще, не убил? Раз уж вы свидетель его преступлений. Рассчитывал вернуться? Или использовать вас как своего агента? Может, он и не ушел с немцами, а по лесам прячется?

— Корсун не может меня убить, как бы ни хотел. И тем более не может сюда вернуться, — фотограф водрузил очки на нос. — Он тоже спрашивал меня, за что я, такая ничтожная старая размазня, получил Георгия. Он так обнаглел от своей власти, что регулярно приходил вот сюда, пил шнапс, закусывал конфискованным салом, об этом и спрашивал. И однажды я ему рассказал, а он этого рассказа не пережил.

— Не понял, — соскочил с прилавка Костиков.

— Вот в этой комнате я показал ему, за что получил своего первого Георгия. Принес с соседского двора двузубые вилы и показал. В один из дней четырнадцатого года наш батальон трижды поднимался в штыковую контратаку.

— Минутку! — старлей оборвал фотографа, обошел прилавок и впился в него глазами. — Вы хотите сказать, что закололи начальника полиции вилами и остались живы? И немцы вас не искали и не применили карательных мер к населению?

— Колоть штыком — это как на велосипеде кататься, когда научился, уже не забудешь, — не поведя глазом, ответил фотограф. — Я закопал тело в подвале и ушел в лес. Утром пришла Красная армия, и немцам стало не до него. Думаю, они до сих пор гадают, куда он делся. Приехал он один, уже пьяный, после очередного рейда против неблагонадежных, и всю ночь собирался пьянствовать и издеваться над старой размазней.

— Иван Дмитриевич, — отшатнулся от фотографа Костиков. — Тело начальника полиции Корсуна лежит у вас в подвале и вы готовы это доказать?

— А что тут странного? — удивился фотограф. — Конечно, лежит, могилу я ему заранее выкопал. Место я вам покажу, лопата в сарае.

— Так, — остановил фотографа Костиков и повернулся к Ватагину: — Коля, ты остаешься здесь, глаз с него не спускай, в подвал не ходи. Я к нашим. До моего возвращения никого не впускай. Будут рваться, задерживай.

Костиков быстрым шагом вышел на улицу. Ватагин, все это время стоявший как приклеенный, ожил и подошел к прилавку.

— Прощу вас оставаться на месте, — сказал Николай и прошел к приоткрытой двери.

— Там студия, а дальше лаборатория, для проявки и печати, — пояснил фотограф и снова стал протирать очки. — Задней двери там нет.

Ватагин посмотрел в сумрак, прислушался, но идти не решился. Прикрыл дверь и вернулся обратно к прилавку.

— И что же вы, вот так закололи человека, закопали в подвале и жили бы дальше? — с неподдельным любопытством спросил Ватагин. — И никому бы не сообщили?

— А зачем? — ответил фотограф и снова надел очки на нос. — У меня была удивительная судьба, я всю свою жизнь еще со студенчества хотел заниматься чем-нибудь научным. А занимаюсь фотографированием. И при этом мне никогда не приходилось выбирать сторону, вы понимаете, что я имею в виду.

— Поясните.

— Ну да, конечно, — кивнул фотограф. — В вашей профессии личные предположения и догадки не допускаются. Я никогда не терпел необходимости выбирать. Я, разумеется, шел куда требовалось, но внутреннего выбора я не делал.

— А как же ваши Георгии?

— Я шел туда, куда требовалось, — повторил фотограф. — Но ни в революции, ни в Гражданской войне я участия не принимал. Про таких, как я, принято презрительно говорить «мещанин» или «обыватель». Да, я мещанин. И с каждым годом становлюсь им все больше и больше. Профессия это мне позволяет. Я ловлю время на стеклянную пластинку и печатаю его на бумагу. Но, видимо, от судьбы не уйдешь, от нее можно только прятаться или убегать. Но уйти нельзя.

— Поэтому вы перестали запирать дверь? Знали, что мы придем?

— Это не важно, — отмахнулся фотограф. — За эти годы я запечатлел на фотопластинки такое количество зла, горя, боли и звериной подлости, что оставаться нормальным было уже невозможно. Есть вещи, от которых прятаться нельзя. При советской власти я мог не соглашаться с теми или иными ее действиями, но они меня не тяготили. Я делал семейные фотографии, и мне было хорошо. Я снимал жизнь людей такой, какой она должна быть.