Фролова обошла расползшуюся, опрокинутую Дерябиным поленницу, остановилась у содранного сапогом дерна.

— Он стрелял прицельно или палил наугад, стараясь вас задержать в доме?

Николай присел у поленницы, прикинул, какую позу мог занять для стрельбы Дерябин.

— Окно совсем рядом, даже стреляя просто в его сторону, скорее всего, попадешь, — покачав головой, ответил Ватагин и, чуть помедлив, добавил: — Странно, что он вообще начал стрелять, когда я открыл люк. Он же мог напасть на меня в подвале, реши я спуститься вниз.

— И бежать к калитке он тоже мог бы сразу, — предположила капитан, снова проходя от подвальной дверцы к поленнице. — А он выбежал из подвала, оббежал поленницу, присел, развернулся и стал стрелять.

— Но потом-то он все равно побежал, — напомнил Николай. — Как только я открыл ответный огонь, он сразу побежал. Я ведь даже не понял поначалу, откуда он стреляет, заметил только после третьего его выстрела. Неужели он так перепугался ответного огня? А может, он таким образом пытался выиграть время?

— Возможно, так, а возможно, не так, — сказала капитан, проходя к калитке, у которой Шаров скрутил Дерябина. — Человек мог в самом деле перепугаться и действовать спонтанно. Дерябин служил у немцев охранником в соседнем гетто. А смельчаков среди этой швали мало. Таких людей по жизни ведет страх… А откуда стрелял второй?

— Вон оттуда. Видите проход между сараями? — указал Ватагин. — Шаров предположил, что автоматчик пришел позже, когда услышал стрельбу.

— Предположил или знал точно? — прищурилась Фролова.

— Времени внимательно осмотреть сараи у Шарова точно не было, — уверенно сказал Николай. — Мы условились выйти на свои позиции в одно время. Он бы не успел осмотреться.

— Сержант человек опытный, он бы так не прокололся, — согласилась капитан. — Значит, второй прятался и ждал сигнала.

— А раз так, то мог быть и третий, — с досадой ответил Николай. — Если вся эта стрельба по окнам, а потом по нам должна была нас задержать… Думаете мы могли упустить третьего?

— Это такая война, лейтенант Ватагин, — усмехнулась Фролова и пошла обратно в дом. — Третий может быть, а может не быть. Может, он сейчас сломя голову несется прочь через лес. А может, спокойно приценяется к махорке у старухи на соседней улице. Вы же к нам переведены из милиции?

— Да.

— Повадки немцев внешне мало чем отличаются от повадок уголовников, у них только цели разные.

— А вы кем были до войны? — простодушно спросил Николай.

— Работала с несовершеннолетними, — с едва заметной улыбкой ответила девушка. — Ловила и перевоспитывала подростков, вставших на скользкий путь. Даже не верится, что моих прежних подопечных волновали кошельки, часы и зарплаты честных граждан. А этим…

Она замолчала и повернулась к Николаю. Она снова была следователем СМЕРШ капитаном Фроловой.

— Вы свободны, лейтенант. Спасибо за помощь, Напишите рапорт, оставьте дежурному, мне передадут.

Николай козырнул и вышел из дома с резными столбами. Машины, отосланные капитаном Фроловой, разъехались, и до Бурдюковских складов ему пришлось идти пешком.

На улицах было необычайно людно. В свой первый приезд Николай городка толком не рассмотрел. И людей тогда было совсем мало. Немногие пережившие немецкую оккупацию горожане еще только приспосабливались к новой мирной жизни.

За свою историю этот городок поменял множество названий. Он назывался и Сеев, и Шпеев. Побывал Свевом и Супловом, почти четверть века именовался Требов и еще полвека звался Ребижев. На нынешней карте он значился Сеин. Да и городом он считался лишь по сравнению с окрестными деревеньками, хуторками и селами. Так, крупный населенный пункт. Ватагину всегда была странна эта формулировка «населенный пункт», совершенно безликое и при этом абсолютно точное.

Николай вдруг задумался о том, какой может стать послевоенная судьба у этого городка. Может, разрастется он до областного центра или, напротив, навсегда исчезнет с карты.

Сменит имя на более звучное и современное.

Пройдет через него железная или шоссейная дорога. Построят тут большую фабрику и откроют при ней ремесленное училище или ФЗО[1]. Или дело ограничится районным элеватором и молокозаводом.

За этими размышлениями Ватагина и застал старшина Тяпов.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — зычно поприветствовал старшина.

— Во! Старшина! — Ватагин даже вздрогнул от неожиданности. — А ты тут откуда?

— Так как же? — удивился Тяпов и сделал многозначительное выражение лица. — Служба. Старшина сейчас первый человек. В наступлении у солдата какая забота, воюй пока живой, нынче здесь, завтра там. А теперь как на отдых и пополнение вывели, так все, он как дитя малое.

— А ты при них вроде как кормилец, — поняв, о чем говорит Тяпов, подхватил Николай.

— И кормилец, и поилец, и портной, и сапожник, и банщик, и отец родной, — продолжил старшина и, повернувшись к машине, гаркнул куда-то вдаль: — Ну что замешкались, помощнички? Поворачивайся, не на дядю работаете.

— Что это там у тебя? — вынимая портсигар и приглашая старшину угощаться, спросил Ватагин.

— Выбил у интендантов всего понемногу, — махнул рукой старшина. — Вот теперь надо грузить и быстро восвояси.

— Смотрю, машину тебе новую дали.

— Старая моя лошадка в ремонте. Вот «студер» у майора выпросил, — признался старшина и, придвинувшись к Ватагину, лукаво подмигнул: — Теперь думаю, как бы так извернуться, чтобы не возвращать.

— Ну давай, давай, — рассмеялся Ватагин. — А где твой водитель?

— Жуланов-то? Так где ж ему быть? В госпиталь определился. Какой он теперь водитель.

— Зацепило-то его вроде не сильно, — участливо сказал Ватагин. — Хотя левая рука…

— Что верно, то верно, — кивнул старшина, прикуривая от протянутой Ватагиным зажигалки. — Водитель-то он был что надо, молодой, конечно, не без озорства, но шофер справный и машину всегда в порядке содержал.

Старшина затянулся, сомлел от удовольствия, даже на миг задержал дыхание. Потом выпустил густой дым.

— Жаль вот товарища лейтенанта. И повоевать-то не успел, нелепо как вышло, — посетовал Тяпов и принялся поправлять пилотку. — Как вот в жизни выходит, а? Не окажись вас с нами, немцы всех бы нас там положили. Спасибо товарищу лейтенанту, настоял, чтобы мы по пути вас захватили. А упрись я тогда, откажись пассажира брать, глядишь, и он бы живой остался. Все под Богом ходим.

— А ты что же, верующий?

— А кто на войне точно знает, верующий он или нет? — смяв окурок и выдохнув, стал вслух размышлять Тяпов. — Смерть-то она промеж нас ходит.

— Да уж, — задумчиво протянул Николай, катая в пальцах незажженную папиросу. — А как вышло, что он с вами поехал? Ну лейтенант Карпов.

— Так я в комендатуре путевой лист отмечал. Вот дежурный и попросил меня его захватить, — стал припоминать Тяпов. — Я сначала отказывался. Мол, не положено. Но у него предписание при себе оказалось.

— Предписание, — задумчиво повторил Ватагин.

— Ну да, — припомнил Тяпов. — Он же при мне его у дежурного и отметил. И в журнале даже каком-то расписался. Только, говорит, заедем на квартиру за вещами и товарища прихватим. Это он, уже когда в машину садились, сказал. Ну а я тогда про себя и решил: где один, там и двое. И возражать не стал. Торопиться надо было.

— А дежурил кто?

— Как бишь его? Маленький такой, — почесал подбородок старшина. — Лейтенант Рябцев, или Рубцов. Рубцов! Точно Рубцов. Рябцев — это на станции.

Из кабины старшину окликнул водитель, и Тяпов снова сделался собранно-распорядительным.

— Ладно, бывай, старшина, — сказал Ватагин, хлопнул Тяпова по плечу и пошел дальше.

У самых Бурдюковских складов Ватагина обогнал «виллис». Не заезжая внутрь, машина затормозила, подняв облако пыли, из которого выпрыгнул Костиков.

— Ты чего пешком? — удивился он, на ходу отряхиваясь.

— Оперативная необходимость, — ответил Ватагин.

— А я за тобой, — сообщил Костиков. — Приезжаю по адресу, там никого. Все разъехались. Оставили болвана из комендатуры. Тот ничего толком сказать не может. И наших уже никого.

— А я вот гуляю по городу, — ответил Ватагин. — Полезно, говорят. Нервы успокаивает. Нам бы с тобой в госпиталь наведаться.

— А что, давай наведаемся, — согласился Костиков. — «Дома» нас ждут только завтра. Пока мы с тобой вроде как в служебной командировке. Поработаем, так сказать, на стыке зон ответственности. Тебя, кстати, Фролова отметила.

— В лучшую, я надеюсь, сторону, — усмехнулся Николай.

— А она никогда прямо не говорит, — ответил Костиков. — Просто сказала, что решительный.

— И что это значит? — не понял Ватагин.

— А я у старших по званию, особенно у женщин, не переспрашиваю, — отмахнулся Костиков. — Пойдем лучше в госпиталь, а по дороге ты мне свои соображения выскажишь.

— Какие? — не понял Ватагин.

— Ну ты же сотрудник контрразведки СМЕРШ. Ты поставлен бороться с диверсантами и шпионами, а потому должны же у тебя быть какие-то соображения.

Ватагин посмотрел на Костикова, не сумев скрыть недоумения. И, видимо, его выражение лица выдало его с головой.

Костиков же расплылся в довольной улыбке оттого, что смог сбить напарника с толку.

Госпиталь расположился в старом больничном корпусе, построенном еще в начале века. Здание было двухэтажное, крытое крашеным железом. Вокруг него даже было что-то вроде парка, обнесенного оградой. Сейчас от ограды остались лишь несколько кирпичных столбов с торчащими ржавыми закладными.

В глубине, под липами, виднелось другое, деревяное, здание с островерхим флигельком. Перед ним на веревках сушилось постиранное белье.

— Удивительно компактная городская застройка, ты не находишь? — заметил Костиков. — Все рядом.

— Практично. Провинциальный городок, — покачал головой Ватагин. — Сколько тут народу до войны проживало? Тысячи три — не больше.

— Около того, — согласился Костиков, сбавляя шаг. — Так какой у нас план?

— Убитых из Сечи привезли сюда? Значит, надо послушать, что в морге скажут. Дело-то еще у нас, как я понимаю.

— Правильно понимаешь. Никто у нас это дело забирать не хочет, потому нам с тобой и дали время до завтра с ним разобраться.

— А еще вот что, — сказал Ватагин. — В госпитале сейчас находится шофер, которого ранили при нападении.

— Это интересно, — согласился Костиков. — Как его фамилия?

— Жуланов, а как зовут, не знаю. Ранен в левую руку. Хочу его спросить про то, как оказалось, что Карпов в его машине поехал.

— Ход мыслей я понял, только разговаривать с ним буду я, а ты до поры до времени за дверью постоишь, — кивнул Костиков и сразу раскрыл карты. — Не обидишься? Я там стану и про тебя вопросы задавать.

— Задавай, — согласился Ватагин. — А я с удовольствием послушаю. Но сначала в морг.

— Как прикажете, товарищ лейтенант, — всплеснул руками Костиков. — Только морг тут чуть подальше. Он тоже в нашем ведении.

…Больничный морг с незапамятных времен находился в подвале стоящего в отдалении одноэтажного домика. Скучающего вида санитар у входной двери выбросил окурок и повел контрразведчиков к доктору.

— Относительно утреннего трупа еще ничего не готово, — сообщил доктор, сразу поняв, кто перед ним. — Причина смерти — пулевое ранение грудной клетки, но это вы и сами знаете…

— Доктор, — как можно более учтивым голосом перебил мужчину Костиков. — Нас интересуют тела, привезенные вчера из Варчуково. Вам должны были привезти двоих.

— Ну раз должны, значит, привезли, — твердо сказал доктор, подходя к сваленным на кушетке папкам. — Если вчера, то, должно быть, я их осматривал. Напомните…

— Двое уголовников, — вставил Ватагин. — С пулевыми.

— Вот! — решительно призывая к вниманию, поднял палец доктор. — Точных данных по личностям у вас так и нет?

— Только клички.

— Ну пойдемте посмотрим на ваших уголовников.

— А здесь и словами нельзя? — неожиданно предложил Костиков.

— Боитесь покойников? — удивился доктор.

— А все-таки? — настаивал Костиков.

— Ну извольте, — согласился доктор, раскрывая папку. — Тогда начну с того, что помоложе. На вид лет тридцать — тридцать пять. Он совершенно точно имеет уголовное прошлое. Точного смысла имеющихся на нем наколок я не знаю. Но они сделаны очень давно и очень некачественно. Имеются следы кожных повреждений, видимо, связанные с занесенной инфекцией и антисанитарными условиями, в которых делались татуировки. Имеются также несколько шрамов, свидетельствующие о том, что за профессиональной медицинской помощью с этими ранениями не обращались.

— Отлеживался в норе, — предположил Ватагин.

— Именно, — согласился доктор. — Так что от себя утверждаю — перед нами представитель именно уголовной среды.

— А не может быть так, что раны нанесены специально? — спросил Костиков и добавил, обращаясь уже к Ватагину: — Нам известны случаи заброски к нам диверсантов под видом раненых или даже калек.

— Исключено, — отрезал доктор. — Все шрамы давнишние. И татуировки. Самая свежая не моложе пяти лет.

— А второй? — с нетерпением спросил Ватагин.

— А вот со вторым, любезнейшие, нам придется все же спуститься в мертвецкую.

— Ну воля ваша, — сдался Костиков и покорно поплелся за доктором.

Доктор дал команду санитарам, и через минуту на столе уже лежал труп Седого.

— Как видите, этот человек совершенно из другой среды, — начал доктор голосом лектора мединститута. — Он совершенно точно не уголовник. И не ссыльный и не политический заключенный.

— Значит, это немец? — подался вперед Костиков.

— Нет, — уклончиво ответил доктор. — Я этого утверждать не берусь. Возможно, он даже русский. Но совершенно точно этот человек долгое время жил в Европе.

— Интересно, — протянул Костиков. — Белоэмигрант? Ровсовец?[2]

— Вот видите здесь на животе след, — доктор указал рукой на тело. — Это след от операции по удалению аппендицита. И сделана эта операция не у нас. Кроме того, у него очень хорошие зубы, человек очень мало курил и не злоупотреблял спиртным. Занимался спортом, ну или по крайней мере регулярно тренировался, даже несмотря на свой немолодой возраст. Очень хорошо развиты легкие, это заметно, даже несмотря на полученные от пуль повреждения.