— Вот, молодец, — сказал Грач. — Передохни, и давай еще глоток.

— Где я? — уже уверенным голосом сказал Николай. — Почему голова болит? Где этот лейтенант?

— Ты, Коля, успокойся, подыши, — прервал лейтенанта Костиков. — Всех поймали, все сидят, все, что знают, рассказывают.

— Миклун в Усце.

— Взяли Миклуна, а у Роганя от тебя на память пустой глаз.

— Ничего не помню, — выдохнул Ватагин. — Сколько времени я здесь?

— Второй день, — послышался незнакомый голос.

Военврач в наскоро накинутом халате согнал Костикова с койки и уселся на его место.

— Видите меня четко? Как вас зовут, помните? Голова не кружится?

— Нет, спасибо, мне уже лучше, — ответил Николай, на этот раз собравшись с максимальной для него сейчас концентрацией. — Я Николай Ватагин. Лейтенант, из Москвы.

— Вот и хорошо, — сказал доктор, вставая. — Постельный режим, никуда не вставать, по палате не ходить. Курение отставить. Больше пить.

Когда доктор ушел, Николай совсем пришел в себя и ощупал плотно забинтованную голову. И только сейчас, почувствовав на ощупь похожую на чалму повязку, он все окончательно вспомнил.

— Два дня, значит? — спросил он у вернувшегося на свое место Костикова. — Недолго я провоевал.

— Еще навоюешься, — усмехнулся Грач, протягивая раненому очередной стакан с чаем. — Зверобой и мята. Тебе специально заварили.

— Так что было, пока я находился в отключке?

— Была оперативно-разыскная работа отдела контрразведки СМЕРШ, — просто пояснил Костиков. — Арестовали Миклуна и Роганя. Это, кстати, он тебя приложил.

— Здоровый, гад, — вспомнил Ватагин. — Руки как железо.

— Профессиональный борец, до войны по всей Европе призы собирал, — пояснил Грач. — А водителя, которого взяли вместе с Подрезовым, они до этого собирались внедрить под видом переводчика Карпова.

— Отчаянные вы ребята, — удивился Костиков. — Вася Шадрин всегда славился своей осторожностью, рассудительностью, и вдруг такой… Такой… Гена, как это, такое слово красивое, забыл?

— Экспромт, — напомнил сидящий на своей кровати Шаров.

— Вот-вот, — кивнул Костиков. — Экспромт.

— Я сам не знаю, как так вышло, — ответил Николай. — Вспомнилась старуха, о которой Гриша капитану рассказывал, вот и решили проверить. Сами же видели, улик никаких.

— Я же тебе говорил, что жизнь — это точный механизм, собранный из случайных деталей, — улыбнулся Костиков. — Одним словом, заброшенную к нам агентуру обезвредили, переброска войск для наступления обеспечена. Готовь дырочку для ордена, лейтенант.

— А Серпик? — вспомнил Ватагин.

— Серпик ушла, — ответил Грач, взял с тумбочки фотографию и протянул ее Ватагину, и, глянув на Костикова, продолжил.

— Хорошо, что доктор быстро определил половую принадлежность трупа. — сказал Костиков. — Правда, облавы и проверки по горячим следам ничего не дали. Очень хитрая и опытная шпионка. Пути отхода приготовила заранее, совершенно точно, что ушла не одна и не пешком. Вот, возьми фотографию на память.

— Оторвалась, значит, пока мы пепелище разбирали? — сказал Ватагин, глядя на фотокарточку.

— Куда интереснее, почему она так резко подалась в бега, — заметил Грач.

— Седой? — понял Ватагин.

— Пришла ориентировка, — сказал Грач, забирая из руки Ватагина опустевший стакан. — По агентурным данным, ожидается переход очень важного агента. Цель перехода — координация действий германской разведки в глубине территорий Советского Союза. Вербовка агентов на разном уровне, вплоть до органов государственной власти. Видал, куда метят?

— Среди примет агента едва заметный шрам на подбородке и правом предплечье, — подытожил Костиков.

— Седой! — воскликнул Ватагин, и его собственный голос тут же отозвался болью в затылке. — Значит, все сходится? И Серпик, и ее бегство?

— Думаю, что пока это не подтверждается, — скептически заметил Костиков. — Сейчас у нее выгодная позиция, схема работала так, что внедренные к нам агенты в лицо ее никогда не видели. Против нее только сам факт ее бегства. И поддельные документы… Место и время перехода определено очень расплывчато. Может, это он, а может, и нет. Сделать человеку шрам просто.

— Да, — процедил Ватагин, убирая фотокарточку Серпик в тумбочку. — Шрам сделать просто. Такая, значит, работа, ходи и оглядывайся. Два пишем, три в уме.

В палате установилась тишина — каждый думал о своем.

— Да что мы все о грустном, ребята, — внезапно оживился Костиков. — Мне же сегодня четвертая звездочка упала, гуляем.

— А вот это надо обмыть по всем законам военного времени, — обрадовался Грач. — Гена, где там наш подарок по случаю повышения товарища Костикова?

— Все, как положено, — отозвался Шаров, вынимая из-под матраса бумажный сверток. — Водки не достал, виноват. Придется обмывать коньяком.

— Так вы знали, — догадался Костиков и бросил на Грача с Шаровым удивленный, но веселый взгляд.

— Антон, — примирительно вскинул руки Грач. — Мы же контрразведка, мы все узнаем первыми.

— А лейтенанту Ватагину нельзя, — предостерег Костиков, озорно подмигивая раненому товарищу. — Из-за серьезного ранения.

Все засмеялись. Попытался засмеяться и Николай, и, хотя его голову снова пронзила боль, он изо всех сил постарался этого не показать.

Утро следующего дня выдалось сырым и пасмурным. Чувствовалось приближение осени.

Проснувшись, Николай ощутил небывалый прилив сил. Голова перестала болеть. Тошнота больше не подступала. Он без труда сел на кровати, опустил на пол босые ноги и тут же поджал их. Пол был холодным. Помедлив, он все же опустил ноги. Сначала пятки, а потом встал всеми ступнями.

Посидев несколько минут, встал и прошелся по палате. Было еще рано, и все, кроме него, еще спали. Едва слышно Ватагин вышел из палаты. Поначалу для верности он все еще держался за стену. Пройдя по коридору назад и вперед, ощутил, что чувствует себя совершенно нормально.

Ватагин вернулся в палату и, взяв с вешалки чей-то больничный халат, вышел на улицу. Он и сам не знал, что собирается делать на улице, просто хотелось сменить обстановку и окончательно почувствовать себя выздоравливающим.

Он не знал, сколько просидел на лавочке поодаль от главного входа. Просто сидел и смотрел на окружающий мир. Просто так, без всякой цели. Ему навилось просто сидеть, дышать и смотреть на начинающуюся осень.

Николай не очень любил это время года. Он всегда держал на него мальчишескую обиду. После вольготного лета опять наступала школьная пора. Но это было так невероятно давно, что в самом существовании той поры сейчас можно было начать сомневаться. Ватагин стал перебирать в памяти все, что происходило с ним и что хоть как-то было связано с этой порой. Как ни странно, в памяти всплывали только приятные моменты. Или если уж не совсем приятные, то не тяжелые.

В одной книге он как-то прочел, что память сохраняет все, но имеет свойство притуплять тяжелые воспоминания и оставлять на поверхности только приятные. Кто написал эту книгу и как она попала к нему, он не помнил. Но, кажется, сейчас он наглядно видел, как это работает.

Ему в подробностях вспомнилось, как Лупанов рассказывал про рыбалку и как по-отечески разговаривал с раненым Шаровым. А как он, Коля Ватагин, на следующий день помогал грузить в кузов его мертвое тело, он не помнил.

Он был уверен, что на всю жизнь запомнит в подробностях, как по их позициям ползли немецкие танки. А оказалось, что совсем не помнит, как танки сминали их траншеи, перемалывая все, что попадалось им под гусеницы.

Зато в деталях он помнит первую ночь, когда они, все, кто сумел уцелеть в тот день, пекли картошку, прячась в поросшем березняком овраге. Где стоял Петров, как сидел Каширин, что говорил Дмитриев. И как Толик Горелов то стонет от боли, то начинает смеяться, радуясь, что теперь его комиссуют и отправят в тыл. Потому что старшина Ракитин не сможет отдать ему команду «Шагом марш». Потому что начинать движение надо с левой ноги, а у него теперь только правая. И кто-то смеется вместе с ним.

А Ракитина уже нет, он остался там на позиции, уткнувшись лицом в разбитый ручной пулемет без диска. А у его ног, скрючившись и нелепо вывернув ноги в сбившихся обмотках, лежит Владик Мартянов с полным диском в руках. И держит он этот диск своими длинными пальцами так же, как много лет до этого держал скрипку.

И это должно было остаться в памяти, словно на фотопластинке. Но в следующий миг все виденное им пропало. И Николай вспомнил реку. Белую кромку утреннего ледка, оставшегося с первых ночных заморозков.

Огромная зеленая рыбина, спавшая под корягой рядом с его рукой, плеснула хвостом и ушла, когда Коля припал к земле, чтобы попить прямо из реки. И звонкий смех позади, и досадные выкрики — что Ватагин своими крокодильими повадками спугнул их обед.

Наверное, так человеческий мозг защищается от подступающего к нему сумасшествия — заставляет тело смеяться.

А еще он вспомнил парк. Только это было не осенью, а уже весной. Ему на службе дали выходной, и они с Леной поехали в пригород. Она, оказывается, давно хотела посмотреть усадьбу, где жили известные художники.

Парк был еще сырой и голый. И домики стояли как-то не празднично, словно сами еще не проснулись. А в дальнем углу парка работник жег листву и опавшие за зиму ветки. Костер горел плохо, дымил, и в кронах плыли клочья белесого дыма.

И еще он помнил, что было очень тепло. И очень спокойно. И тихо. И они еще удивлялись, что на окошках домиков нет белых крестов. Окна были будто из того самого, прежнего времени. И они были вымытые. Все стекла во всех окнах всех домиков были до блеска вымыты. Он тогда еще что-то сказал про это Лене. Что-то смешное, но очень умное. А может, подумал, что сказал. А может, это он только сейчас решил, что так тогда было.

Ватагин сидел на лавочке, упершись в колени руками, и раскачивался взад-вперед. Только когда заметившая его медсестра что-то прокричала ему из дверей, он вернулся в действительность.

Его сразу повели в процедурную. Он покорно сидел на табурете, пока сестра снимала с него бинты. Терпел, пока промывала рану и накладывала новую повязку. Не такую огромную и нелепую, во всю голову, а простую, через лоб, какая бывает у выздоравливающих или у героев Гражданской войны в кино. Такую, в которой человек может чувствовать себя достойно и даже гордо.

— Где ты ходишь? — неожиданно строго спросил Грач, когда Ватагин вернулся в палату.

— Да так, — начал было объяснять Николай.

— Быстро иди в четвертую палату, там тебя ждут, — распорядился Грач. — Начальство приехало, а тебя нет на месте.

— Какое начальство? — не понял Ватагин, — Когда успели?..

— Вот у них и уточните, товарищ лейтенант, — бросил Грач и вытолкал Николая в коридор.

В четвертой палате присутствовали трое.

— Разрешите? — сказал Ватагин, увидев начальника отдела майора Маслова.

— Заходите, лейтенант, — сказал майор. — Садитесь где удобно.

Николай вошел и сел на стул рядом с Костиковым. Тот сразу же сунул ему в руки еще свежий листок дивизионной многотиражки.

— Ознакомься, Николай, — коротко приказал сидевший у стола Шадрин. — Там в конце…

Николай развернул газету, пробежал глазами по столбцам и остановился на фотографии Серпик. В газетной статье сообщалось о гибели капитана Серпик в результате трагического случая на пожаре. Там же приводилась краткая характеристика и фронтовая биография погибшей.

— Ознакомились, лейтенант? — спросил Маслов.

— Хорошая статья, — ответил Ватагин. — Видно, что писавший хорошо знал погибшую.

— И вопросов у тебя нет? — с неподдельным интересом и пытливой интонацией спросил Шадрин.

— И похороны были? — спросил Николай.

— Молодец, — усмехнулся Маслов, обращаясь к Шадрину и кивая на Ватагина.

— И похороны были, и салют, и даже обелиск поставили, — подтвердил Шадрин. — С этого момента капитан Серпик считается официально погибшей и похороненной.

— А вы, лейтенант, входите в группу капитана Костикова, — сказал Маслов. — Задача группы — розыск и задержание особо опасного агента абвера. Нам известной как капитан Серпик, но мы хотим знать все ее имена. Так что заканчивайте тут валяться и приступайте к службе.

Майор козырнул и вышел, оставив оперативников с Шадриным.

— Значит так! — начал Шадрин, когда в коридоре затихли звуки шагов майора. — Работать будете вдвоем. Извини, Антон, никого больше дать не могу, сам понимаешь. Ватагина просил — получай. Тем более вижу, ты с ним сработался.

— Что у нас есть нового? — уточнил Костиков.

— В том-то и дело, что ничего, — ответил Шадрин. — Ориентировка по Седому сохраняется в действии. Вам сутки, чтобы привести себя в порядок и быть готовыми доложить Маслову хотя бы предварительный план поиска.

— Катя что-то накопала? — с надеждой спросил Костиков.

Шадрин уклончиво покачал головой, кивнул в сторону лежавшей на столе папки и вышел, оставив оперативников вдвоем.

Некоторое время они оба собирались с мыслями, пока наконец Ватагин не нарушил молчания.

— Ну маскарад с похоронами сделан правильно, — заключил он, посмотрев на тираж дивизионной газеты. — Это должно ее успокоить, если, конечно, она еще где-то рядом. Хотя я бы на ее месте бежал как можно дальше.

— Она же не просто сбежала, — потер подбородок Костиков. — Она инсценировала свою смерть. Причем напоказ. Она работает против нас не один месяц, а может, и не один год. Заброска к нам и легализация этих «миклунов» может быть только частью ее задач.

— Остается Седой, — вставил Ватагин.

— Он мертв, — напомнил Костиков.

— Но у нас есть задержанные, так или иначе с ним связанные, — ответил Ватагин. — Их надо допрашивать, но теперь уже предметно в свете того, что мы уже знаем. И нужно еще раз поговорить с доктором.

— С доктором? — задумался Костиков.

— Она бросилась в бега после того, как увидела в морге Седого, — пояснил Ватагин. — Хорошо бы узнать, как это происходило, в деталях. Доктор внимательный человек, вдруг ему что-то показалось необычным.