Между тем в СССР обострялась политическая борьба. Победив своего основного, на тот момент, оппонента Троцкого внутри страны, Сталин намеревался занять его место и в международном рабочем движении. Одновременно требовалось освободить «Коминтерн» от влияния долго возглавлявшего эту организацию Зиновьева и его сторонников. Вот в таких условиях 17 февраля 1926 года в Москве открылся VI расширенный пленум Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ). Лев, в числе прочих сотрудников ОГПУ, обеспечивал безопасность его проведения. Разумеется, в силу своего невысокого ранга, он ничего не знал о творившихся там интригах. А они были весьма примечательными.

Прежде всего состоялся своеобразный «бунт» делегатов итальянской компартии. Ожидалось, что они, подобно прилежным младшим братьям, послушно проголосуют за смену курса. То есть за переход «Коминтерна», при номинальном руководстве Зиновьева, под фактический контроль Сталина и Бухарина. Однако итальянцы позволили себе заартачиться.

21 февраля лидер компартии Антонио Грамши созвал делегацию для предварительного совещания. На нём он прочёл товарищам новые тезисы Зиновьева. Те самые, в которых тот завуалированно признавал собственные ошибки. И тут представитель крайнего левого крыла партии Амадео Бордига заявил, что по озвученным тезисам высказываться не будет, так как приготовил свои собственные. После чего покинул совещание. Назревал нешуточный скандал. Было ясно, что на предстоящем пленуме Бордига (да и не он один) выступит с точкой зрения, кардинально отличающейся от спущенных сверху установок.

В тот же вечер преданный сталинист Пальмиро Тольятти сообщил о произошедшем вождю Советского Союза. И тогда Сталин решил сам встретиться с итальянской делегацией, чтобы объяснить свою позицию. Разговор состоялся нешуточный. Вопросы задавали многие, но больше, конечно, усердствовал Бордига. За словом в карман он не лез и никакого пиетета к генсеку не испытывал.

– Думает ли товарищ Сталин, что развитие русской революции и внутренние проблемы русской партии связаны с развитием международного пролетарского движения?

На что советский вождь, по версии переводчика, ответил следующее:

– Такого вопроса мне никогда не задавали. Я не мог даже представить себе, что коммунист может обратиться ко мне с таким вопросом. Да простит вас бог, что вы это сделали.

Переубедить итальянцев Сталин не смог. На следующий день – 23 февраля 1926 года – Бордига выступил с резкой речью на пленуме ИККИ. Возразить ему попытался Бухарин, однако часть делегатов, особенно немецких, поддержали «раскольника». Более того, сам Грамши выказал серьёзную озабоченность внутриполитическими дрязгами в СССР и набирающим обороты очернением вчерашних вождей революции – Троцкого, Зиновьева и Каменева. Вскоре после пленума он засел за длинное полемическое письмо, которое и направил осенью в ЦК ВКП (б). Были в нём, в частности, и такие строки:

«Товарищи, на протяжении девяти лет мировой революции вы были для революционных сил всех стран организующим и вдохновляющим фактором. Роль, которую вы играли, по широте и глубине не знает себе равной в истории человеческого рода. Но сегодня вы разрушаете сотворенное вами, вы деградируете и рискуете аннулировать руководящую роль партии СССР, завоеванную благодаря стимулирующему толчку, данному Лениным».

Этого Грамши не простили. Когда в ноябре 1926 года лидер итальянской компартии оказался в застенках Муссолини, советское правительство не очень-то спешило его оттуда вызволять. Сталина гораздо больше устраивал послушный Тольятти. Десятилетнее заключение серьёзно подорвало здоровье Грамши. В апреле 1937 года, всего через несколько дней после выхода на свободу, он умер от кровоизлияния в мозг.

Инцидент на пленуме ИККИ послужил серьёзным уроком советскому руководству. Случаи «неповиновения» со стороны «братских» компартий происходили и ранее. Бывало даже, что и члены советской делегации ожесточённо спорили друг с другом на глазах иностранцев. Следовало положить конец подобной вольнице. И 22 марта 1926 года Бюро делегации ВКП(б) в ИККИ приняло специальное решение, согласно которому все важнейшие вопросы предписывалось предварительно обсуждать в узком кругу и лишь после выработки единого мнения выступать с ним на пленумах и конгрессах.

А потом пришла очередь и Зиновьева. Его, вместе с Каменевым и их сторонниками, быстро объявили «новой оппозицией». Разбор её фракционной деятельности состоялся на прошедшем в июле Объединённом пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б). Особо правоверных партийцев возмутили конспиративные приёмы, используемые оппозиционерами, как то – шифры, явки и тому подобные методы нелегальной работы. Так, например, во время тайного собрания, организованного ответственным работником аппарата ИККИ Беленьким в подмосковном лесу, применялась целая система паролей, а окрестности патрулировались и держались под постоянным наблюдением.

Отмечались попытки оппозиционеров привлечь на свою сторону и зарубежные компартии. Сделать то было не так уж и сложно, поскольку авторитет Зиновьева за границей по-прежнему оставался высок. Ведь он возглавлял «Коминтерн» с момента его создания. Это не мог не учитывать Сталин. В июне 1926 года в письме, адресованном Молотову, Бухарину, Рыкову и прочим членам Политбюро, он писал:

«Возможно, что после этого Зиновьев подаст в отставку по ИККИ. Во всяком случае, после вывода из Политбюро Зиновьев уже не может быть Председателем ИККИ. Это поймут все секции и сделают сами необходимый вывод. Тогда мы перейдем от системы председателя к системе секретариата в ИККИ. Это будет разоружением группы Зиновьева».

Вот в такой атмосфере и приходилось жить и работать Льву и его товарищам. Как правило, все новости из мира большой политики они узнавали из очередных газетных публикаций. Конечно, многим было непонятно, как это вчерашний «преданнейший солдат» партии сегодня вдруг оказывался её злейшим врагом. О домыслах своих, впрочем, предпочитали помалкивать, чутко уловив новые веяния в стране.

Кроме того, чекисты успокаивали себя спасительной мыслью, что так нужно для пользы дела. Иначе без внутрипартийной дисциплины единственное в мире государство рабочих и крестьян отстоять не удастся. А обстановка за пределами СССР продолжала оставаться напряжённой. В Италии стремительно набирал силу фашизм Бенито Муссолини. К апрелю 1926 года дуче укрепился настолько, что смог добиться отстранения откровенно не симпатизировавшего ему начальника SIM (Службы военной разведки) полковника Атилло Виджевано. А это был серьёзный звоночек! Если раньше военные относились к Муссолини, как к напыщенному выскочке, то теперь они были вынуждены с ним считаться.

Ещё во время прошлогодней поездки в Италию Лев смог получить подробное досье на Виджевано. Оно действительно впечатляло. Офицер альпийских стрелков, в годы войны – начальник разведотдела оперировавшей в Доломитах 4-й армии, автор нескольких исторических трудов. Как заметил один из итальянских исследователей: «Атилло Виджевано стал начальником SIM и в определенной степени преобразовал её, поставив на солидную основу. SIM обязана ему тем, что, пустив прочные корни, смогла противостоять всем превратностям фашистского двадцатилетия. Не будучи в силах скрыть антипатию к фашизму, Виджевано вынужден был в 1926 году оставить пост руководителя службы, после чего для неё наступил тяжелый период упадка и гонений, едва не уничтоживших её».

Вместе с тем, невзирая на свою популярность, Муссолини тоже устраивал далеко не всех. Некоторые историки считают, что ниточки загадочного покушения на дуче 31 октября 1926 года тянулись вглубь его собственной партии. Концов, правда, отыскать не удалось. Во многом это произошло оттого, что стрелявший в Муссолини пятнадцатилетний Антео Дзамбони был сразу же растерзан фашистами. Сам дуче не пострадал. Пуля лишь пробила подкладку его куртки, но не задела груди. Ответом стало ужесточение гонений на все оппозиционные партии, прежде всего – на коммунистов. Лев, впрочем, обо всех этих событиях узнал с заметным опозданием, поскольку вновь находился в очередной командировке за пределами СССР. И Европы тоже.