Лев и представить себе не мог, как способна разбередить душу случайная встреча со старым боевым товарищем. Пусть и с момента их совместной службы минуло уже почти десять лет. Непрерывный поток времени уносит всё, но что-то остаётся незабываемым. Как написал служивший с ним в одной дивизии писатель Владимир Падучев: «Много лет прошло с тех пор. Война ушла в историю, и плуг сровнял брошенные окопы. Догорела незаметно молодость. Но через дождь и туман, по мосту уходящих лет, оживают в моем сердце неясные думы прошлого, вспоминаются друзья, разбитые деревни и полевые дороги, жаркие дни и холодные ночи, выстрелы пушек, железный стук пулеметов и свет печальных ракет. И не забыть товарищей, что делили со мной горькую тоску в потемках солдатского горя». Да словно продолжив за ним, пронзительно сказал поэт Эдуард Багрицкий:

Минувшая мировая война действительно стала первой большой школой жизни для Льва. В самом деле, что мог знать о думах и чаяниях простого народа мальчик из интеллигентной семьи, после успешного окончания гимназии поступивший в университет? Да, пожалуй, ничего. Война отрезвила, а на первых порах и ужаснула его. Причём даже не ежеминутным риском быть убитым или раненым, а именно её каждодневным окопным бытием. Любые иллюзии и домашние привычки пропадали здесь достаточно быстро.

И это касалось буквально всего. Любивший завтракать дома хрустящей французской булкой с чаем Лев тяжело привыкал к тому факту, что борщ может быть остывшим, если ездовой, опасаясь вражеского артиллерийского налёта, отсиживался в тылу, опаздывая привезти кухню к обеду. А то и вовсе – с песком, когда тот всё же попадал под обстрел. Да и вообще, любая пища считалась вкусной, если она сытна. А бывало, что и никакой не было. Тогда радовались и простому ржаному сухарю.

Ещё тяжелее чистоплотный юноша мирился с постоянной окопной грязью и копотью, с привычкой солдат умываться по утрам остатками вчерашнего чая (естественно – не сладкого), днями не ходить в баню (за неимением такой возможности) и не чистить зубы. А каким потрясением было обнаружить на себе первую вошь! Лев чуть в обморок не грохнулся, однако бывалые окопники его успокоили: «Эт ничаво. Эка невидаль! Энти враги унутренние у каждого имеются!»

Но и это ещё не самое страшное. По натуре своей Лев был крайне застенчив и стеснителен, а тут постоянно приходилось находиться на виду. Личного пространства не оставалось никакого. Да и случаи просто побыть в одиночестве выдавались крайне редко. А коллективные отхожие места, представлявшие собой выкопанный в земле ров с закреплённой сверху на козлах длинной жёрдочкой-насестом? Лев вспомнил, как мучительно покраснел, когда в первый раз увидел подобную конструкцию близ железнодорожной станции. После такого простая дощатая будочка на одного, в расположении батальона, казалась ему едва ли не королевским дворцом!

Лев выдержал и не сломался. А иначе было нельзя. Окопы – не место для белоручек. Опрощались в них стремительно.

На фронт вчерашний студент попал в середине 1916 года. Сначала он очутился в 26-м Могилевском пехотном полку 7-й пехотной дивизии, но так продолжалось всего несколько месяцев. Как имевшего университетское образование, Льва быстро направили в школу прапорщиков – постоянно испытывавшая кадровый голод армия нуждалась в офицерах. А там и Февральская революция приспела. При Керенском Лев послужил ещё немного в родном полку, счастливо пережил неудачное Июньское наступление, после чего выбрал совсем иную стезю.

Впрочем, ещё в бытность нижним чином, любознательный юноша уже начинал проявлять интерес к обдумыванию различных разведывательных операций. Причём размах их порой далеко превосходил его скромные возможности! С улыбкой Лев вспомнил, как загорелся одной идеей после случайной беседы с бежавшими из немецкого плена канонирами 3-й батареи приданной их дивизии 7-й артиллерийской бригады Чекмаревым и Массалитиным.

В начале войны оба служили в крепостной артиллерии Новогеоргиевска. 12 августа 1915 года крепость окружили германские войска и после недельного штурма взяли её. Вместе с остатками гарнизона Чекмарев и Массалитин угодили в плен. Дальше началась череда немецких лагерей, один другого хуже. Постепенно у русских солдат созрела мысль о побеге. Как вспоминал в разговоре со Львом Чекмарев:

– Потому что очень сильно били, невозможно стало терпеть. И работой замучили в отделку. Бывало, в лагере и слова хорошего не услышишь, а всё «русс-фарфлуктер». Ну, и дошли до ручки: так и так пропадать. Тогда уговорил меня Алешка Массалитин, подумали мы и рискнули на это дело.

Действительно, именно Массалитин был душой всего предприятия. В отличие от вялого, валуховатого Чекмарева, он представлял собой живого, сообразительного мужчину с быстрым умом и развитым воображением. Именно такой и мог решиться на отчаянный побег из опутанного колючей проволокой, с пропущенной по ней электрическим током, лагеря. К тому же, расположенного за триста вёрст от прежней русско-немецкой границы. А до своих, с учётом сдвинувшейся на восток линии фронта, было ещё дальше. Тем не менее Массалитин отважился. Но не просто так, а тщательно всё продумав. Внимательно изучив территорию лагеря, он нашёл слабое место в периметре его охраны и, однажды ночью сделав с Чекмаревым подкоп под колючей проволокой, вырвался-таки на свободу.

Однако до линии фронта ещё нужно было добраться. И здесь, без находчивости и опыта Массалитина, беглецам вряд ли улыбнулась бы удача. До войны он служил в Гродно, где в совершенстве овладел польским языком. Поэтому, когда от голода уже подкашивались ноги, он выходил к околице какой-нибудь деревни и обращался к проходившей мимо женщине со следующими примерно словами:

– Динь добрый, панна коханна. Не бросьте человиков, мы идем с германской неволи.

И, как правило, поляки помогали беглецам, снабжая их едой и гражданской одеждой. Некоторые, так и вовсе подсказывали имена людей в следующей деревне, к которым можно обратиться без опаски быть выданными. Так и шли Чекмарев с Массалитиным. Шли по ночам, а днём прятались. По мере приближения к линии фронта войск вокруг становилось всё больше – и опасности многократно возрастали. Но беглецам посчастливилось ни на кого не наткнуться.

Дойдя до немецкого сторожевого охранения, они несколько дней скрывались в разрушенном польском костеле. Лучшего наблюдательного пункта нельзя было и придумать. Иногда, осторожно взобравшись на самую верхотуру, Массалитин внимательно изучал прифронтовую полосу. Наконец, он решил проползти под проволочными заграждениями в том самом месте, где они проходили прямо по льду замёрзшего озера. Караулили там не так строго, очевидно думая, что весной там и так никто не пройдёт. Действительно, лёд на озере оказался рыхлым и заметно подтаявшим. Пару раз то Чекмарев, то Массалитин проваливались в незаметные в ночной тьме полыньи и с большим трудом вызволяли друг друга оттуда. Впрочем, главная опасность ещё поджидала впереди.

– Какая же? – наивно спросил Лев.

– Свои могли подстрелить, – просто ответил Массалитин. – К счастью, обошлось…

Внимательно выслушав эту историю, Лев загорелся одной идеей. А что, если попробовать пройти по пути Чекмарева и Массалитина, но только в обратную сторону? Ведь так можно глубоко в немецкий тыл забраться и ценные разведывательные данные добыть. В самом деле, чем чёрт не шутит! Если беглецы передвигались от деревни к деревне, то кто мешает поступить таким же образом и разведчикам? Нужно только знать имена всех надёжных людей. Ну, из числа тех, кто помогал пленным. Или, ещё лучше, взять кого-нибудь из этих двоих проводником. Чекмарев, конечно, вряд ли подойдёт, а вот Массалитин сможет. Он парень рисковый.

От открывавшихся перспектив поневоле захватывало дух. Поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, Лев сел и написал соответствующий рапорт с подробным изложением своего плана организации глубокого разведывательного рейда в тыл противника. Пройдя по всем инстанциям, бумага эта вскоре очутилась на столе командира полка полковника Лебедева. А тот пожелал воочию лицезреть автора столь дерзновенного замысла.

– Ну что ж, братец, рапорт я твой прочёл. Смело, очень смело. Размах у тебя и впрямь наполеоновский! По существу же предложенной операции можно сказать следующее. Новогеоргиевск когда сдали? Год назад. Кто даст гарантию, что за то время ничего в тех краях не поменялось? Да и зона ответственности там Западного фронта, а наш фронт теперь Юго-Западный. А посему лучше бы тебе поменьше бессмысленными мечтаниями заниматься, а больше о своих непосредственных обязанностях думать. Можешь быть свободен…

В общем, ничего из столь интересной затеи не вышло. Вместо разведки дальней приходилось вести регулярные поиски в ближнем тылу противника. Однако и тут не всегда дело шло гладко. Пусть и вины в том Льва, как простого нижнего чина, не было ровно никакой.

Однажды, в начале осени, группа их отправилась за очередным «языком». Для пущей маскировки (и по согласованию между командирами) линию фронта решили перейти на участке 3-й роты соседнего 25-го Смоленского пехотного полка. Из окопов выбрались, когда уже полностью стемнело, и поползли по изрытой воронками нейтральной полосе, стараясь вжаться в землю, как только в ночное небо взмывала очередная осветительная ракета, заливая всё вокруг мертвенно-белым колдовским светом. Кое-где постукивали отдельные винтовочные выстрелы, иногда тишину ночи раскалывал разрыв минометной мины.

Не успели доползти до позиций противника, как вдруг впереди, в свете очередной ракеты, закопошились какие-то тени.

– Никак, немцы? – донёсся до Льва свистящий шёпот разведчика Елфимова и тут же, словно в подтверждение его слов, оттуда грянул выстрел.

Наши тотчас ответили, и завязалась перестрелка, с каждой минутой становясь всё более ожесточённой. Отложив карабин, Лев отцепил от пояса ручную гранату и, размахнувшись, швырнул её в сторону немцев, удовлетворённо отметив раздавшиеся после разрыва стоны. Можно было попытаться полезть вперёд, в надежде добыть раненого «языка», но всем стало уже не до этого.

Негромкий хлопок ручной гранаты словно послужил неким спусковым механизмом. Сначала с нашей, а потом и с немецкой стороны загрохотали пулеметы, а затем к ним присоединилась и артиллерия. Очевидно, и те, и другие подумали, будто противник перешёл в наступление. Ужасающая канонада, разрастаясь до поистине вселенских масштабов, бушевала добрую половину ночи, пока, наконец, не начала стихать. Подобной мощи артиллерийского огня, как в Первую мировую, Льву на фронтах войны Гражданской никогда не доводилось встречать. Немудрено, что старина Брагин всегда в такие моменты старался бога вспоминать!