В конце лета 1925 года судьба свела Льва и с Сергеем Есениным. Особых восторгов у него это не вызвало. При всей своей гениальности в поэзии, в быту Есенин был далеко не ангелом. Пил, дебоширил, дрался. Женщинам и то от него доставалось. Вот этого Лев решительно не мог принять. К тому же он был категорическим противником высказывания, что, мол, гению дозволено больше, чем обыкновенному человеку. Ну, уж нет, дорогие! Раз вы живёте в человеческом обществе, то будьте добры соблюдать его законы. А не хотите – так переселяйтесь в свою особую башню из слоновой кости и творите там, чего душе угодно. Правда, при этом не ждите, что общество будет ещё и вас содержать.

Есенин тоже неоднократно «возносился над толпой». Один из наиболее известных (и печальных) дебошей с его участием произошёл в ночь с 20 на 21 ноября 1923 года в столовой на Мясницкой, где он кутил в компании с поэтами Сергеем Клычковым, Петром Орешиным и уже упомянутым идеологом «Ордена русских фашистов» Алексеем Ганиным. В отправленном затем на имя Троцкого письме сам Есенин описывал произошедшее следующим образом: «Я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего свое ухо, и бросил фразу: “Дай ему в ухо пивом”. Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой».

Но на этом страсти отнюдь не улеглись. «Пострадавший», которым оказался некий Марк Роткин, вызвал милицию, что сразу же было прокомментировано очередной язвительной фразой поэта: «один жид четырёх русских ведёт». Скандал разразился нешуточный. В центральной прессе немедленно появились погромные статьи с требованиями сурового осуждения «антисемитского буйства группы поэтов». В Литературном институте, Союзе писателей и Доме печати состоялись товарищеские суды над всей четвёркой. Время этому благоприятствовало. В середине двадцатых годов прошлого века основной идеологией Советского Союза продолжал оставаться интернационализм, а слово патриот считалось едва ли не ругательным. Как зловеще подытожил в «Правде» тогдашний пристяжной кремлёвский журналист Михаил Кольцов:

«Надо наглухо забить гвоздями дверь из пивной в литературу. Что может дать пивная в наши дни и в прошлые времена – уже всем ясно. В Мюнхенской пивной провозглашено правительство Кара и Людендорфа; в московской пивной основано национальное литературное объединение “Россияне”».

Вот от всех этих треволнений Есенин и уехал на Кавказ, где, с незначительным перерывом, и провёл почти год. Однако и там поэту не сиделось спокойно. В Баку он умудрился поссориться с небезызвестным Яковом Блюмкиным, в ту пору – политическим представителем ОГПУ и членом коллегии Закавказского ЧК. К тому же действовавшим под оперативным псевдонимом Исаков. Якобы Блюмкин приревновал Есенина к очередной своей пассии и даже грозил тому револьвером.

Зная неустойчивую психику своего резидента, ОГПУ периодически посылало на Кавказ сотрудников для пригляда за ним и поэтом. Мало ли что. Ещё до смертоубийства, чего доброго, у них дойдёт. А «конторе» лишний скандал ну совершенно ни к чему. В августе 1925 года в Баку выпало ехать и вернувшемуся из Италии Льву. Пользуясь счастливым стечением обстоятельств, он уговорил начальство взять с собой и всё ещё находившуюся в отпуске Настю. Вот она как раз была ярой почитательницей Есенина, с восторгом читала публиковавшиеся в местной прессе стихотворения, позднее составившие цикл «Персидские мотивы». Увы, но крушение идеала произошло достаточно быстро.

В конце месяца поэт засобирался в Москву. Компанию ему составила новая жена Софья Толстая. Поскольку обязанности по наблюдению за объектом никто с Льва не снимал, то он, вместе с Настей, взял билеты на тот же поезд. Очередное ЧП не заставило себя ждать. 6 сентября 1925 года, на перегоне у Серпухова, крепко поддавший Есенин направился в вагон-ресторан, очевидно, с целью «догнаться». Работник поездной бригады, видя, в каком состоянии находится пассажир, категорически отказался пускать его внутрь. Это вызвало бурю негодования со стороны нетрезвого поэта. Он принялся ругаться, хватать проводника за грудки.

Видя, что ситуация стремительно выходит из-под контроля, Есенина попытался приструнить ехавший в этом же поезде дипломатический курьер Альфред Рога. Ему тоже досталось на орехи. Словесно, разумеется. Как незамысловато свидетельствовал потом сам Есенин: «Сей гражданин пустил по моему адресу ряд колкостей и сделал мне замечание».

Поскольку усмирить поэта ни работнику вагона-ресторана, ни дипкурьеру не удалось, то нотации ему принялся читать уже начальник отдела благоустройства Москвы Юрий Левит. Последний, надо сказать, тоже повёл себя не очень красиво. Когда так и не добившийся своего Есенин вернулся в купе, то Левит побежал за ним следом и вломился внутрь, якобы намереваясь освидетельствовать состояние поэта. Причём он не постеснялся даже находившейся там же Софьи Толстой. Эта выходка ещё больше разъярила Есенина, и настырный врач узнал много о себе интересного. Особенно с учётом своей национальности.

Во время всей этой непотребной сцены Лев с Настей как раз обедали в вагоне-ресторане. Что случилось, они даже поначалу не поняли, так как основной конфликт разгорелся всё-таки в тамбуре. До посетителей ресторана сквозь закрытые двери доносились лишь отдельные пьяные выкрики. Лев хотел было вмешаться, но потом, видя, что никакой драки не намечается, решил остаться на месте. Сами разберутся, подумал он. Настя же, узнав, что настырным дебоширом оказался именно Есенин, только осуждающе покачала головой. Уж чего-чего, но такого она от любимого поэта не ожидала!

История эта вновь больно аукнулась Есенину. И Рога, и Левит по прибытии в Москву обратились в милицию. Поэту начал грозить суд. С него даже взяли подписку о невыезде. Дабы избежать всех этих треволнений, Есенин, по совету сестёр, лёг в клинику для душевнобольных. Мол, «психов не судят». С пониманием отнёсшийся к своему знаменитому пациенту (и земляку к тому же), профессор Петр Ганнушкин даже выписал ему соответствующее «удостоверение»: «Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с.г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен в суде».

Вообще, как уже выше говорилось, в лице Сергея Есенина удивительным образом сочетались как гениальный поэт, так и отъявленный хулиган. Одних только официальных приводов в милицию он имел целых шестнадцать. Говорят, мол, его провоцировали. Ну, так не поддавайся на провокации! Или выпивай дома и с друзьями, если знаешь за собой такой грех. К глубокому сожалению, и в гостях Есенин вёл себя не лучше, чем в кабаках. Известна, например, знаменитая история, как на квартире Николая Асеева он воспользовался скатертью вместо носового платка. Не постеснялся даже жены хозяина! Об этом в своих мемуарах рассказывают как Валентин Катаев, так и сам Асеев.

Отдельно следует упомянуть о бытовавшем в народе мнении, будто особенно упорно Есенина преследовали евреи. Ну, что на это можно сказать. Действительно, нацию эту поэт откровенно не любил, открыто говоря о своей неприязни. И получая такую же неприязнь в ответ.

Вообще, сугубо на мой личный взгляд, Есенина погубил его образ жизни, вкупе с его окружением. Лизоблюдов и любителей поесть-попить за чужой счёт там действительно хватало. Как написал в своём некрологе с примечательным названием «Казнённый дегенератами» писатель Борис Лавренёв:

«Есенин был захвачен в прочную мертвую петлю. Никогда не бывший имажинистом, чуждый дегенеративным извертам, он был объявлен вождем школы, родившейся на пороге лупанария и кабака, и на его славе, как на спасительном плоту, выплыли литературные шантажисты, которые не брезгали ничем и которые подуськивали наивного рязанца на самые экстравагантные скандалы, благодаря которым в связи с именем Есенина упоминались и их ничтожные имена».