Не успел Лев вернуться из Берлина, как его едва не отправили в новую загранкомандировку. И тут он позволил себе по-настоящему «взбрыкнуть»:

– Не поеду! Сколько можно?! И так жену месяцами не вижу! Неужели больше некого послать?

– Что с вами, молодой человек? – с интересом посмотрел на своего подчинённого начальник Иностранного отдела ОГПУ Меер Трилиссер. – Вы, часом, не перегрелись? Уж от кого, от кого, но от вас, Лев Лукич, я такого не ожидал!

– Ну и что, – продолжал гнуть свою линию Лев. – Может, вы мне и жить на работе прикажете?

– Понятно. А с женой поедете? – неожиданно уточнил Трилиссер. – Как же это я сам не догадался! Ведь семейная пара в Италии, по определению, вызовет меньше подозрений, чем одинокий молодой человек. Да ещё и из Советской России. К тому же Настенька ваша тоже в нашей структуре трудится. Её и в курс дела не нужно вводить!

– С женой – поеду! – просиял Лев. – Хотя всё зависит от самого задания. Если опасное, то рисковать жизнью супруги я не намерен.

– Нет, что вы! – усмехнулся начальник. – Никакой опасности здесь нет. Горького поедете уговаривать обратно в Союз вернуться. Не в лоб, конечно, а так – намёками. Расскажете, как Алексея Максимовича у нас до сих пор в стране любят и с нетерпением ждут его возвращения. Ну и так далее, в том же духе. Очень уж живой классик нашему правительству понадобился. Для идеологической обработки населения, не иначе…

Предложение поехать в Италию, да ещё и летом, оказалось для Насти подлинным сюрпризом. За годы замужества и работы в разведке она уже привыкла, что по заграницам в основном разъезжает Лев, а её уделом остаётся скромная должность машинистки в Главном управлении ОГПУ.

– Соглашайся, любовь моя, – с жаром убеждал её муж. – В самом деле, что мы теряем? Детей пока ещё не успели завести, да и с такой работой вообще неизвестно, сумеем ли. А в остальном нас здесь ничего не держит. Квартиру закроем и – в путь. Можно и вовсе смотреть на эту поездку как на заслуженный отпуск.

– Всё равно как-то страшновато, – неуверенно протянула Настя.

– Ай, брось! Там тоже люди живут. Ну, не съедят же они тебя, в самом деле? Тем более что мы не шпионить едем, а в гости к уважаемому человеку.

И жена дала себя уговорить. По легенде, Лев изображал из себя молодого литературного критика, с большим трудом выхлопотавшего разрешение, вместе с супругой, посетить великого пролетарского писателя за границей. Прикоснуться к легенде, так сказать. Обряжать их особо не потребовалось. Настя, как и любая женщина, по мере возможностей, старалась следить за современной модой, да и Лев, по роду службы, просто обязан был уметь носить элегантные костюмы.

До Италии молодая чета добиралась через Германию. Проехали Рапалло, Неаполь, Костелламаре и, наконец, очутились в Сорренто. С осени прошлого года Горький с семьёй жил на вилле «Иль Сорито», расположенной на мысу к западу от города. Отсюда открывался великолепный вид на переливающуюся перламутром гладь Неаполитанского залива. С противоположной стороны – пологие холмы, перемежающиеся стройными кипарисами и грибообразными пиниями. И всё это залито щедрым летним солнцем.

За время путешествия они уже привыкли к традиционной итальянской кухне – макароны во всех видах, ризотто, обилие зелени, морепродукты. Плюс, непременное красное или розовое вино. Входя в очередную остерию или тратторию, Лев, ухаживая за Настей, старался показывать себя опытным знатоком иностранной жизни, хотя и внутри храбрился отчаянно. Впрочем, хозяева, как правило, были веселы и добродушны и всячески старались помочь неопытным иностранцам. Тем более что те расплачивались с непременными чаевыми.

Поселившись в Сорренто в небольшой гостинице, Лев с Настей, не теряя времени, отправились к Горькому. Об их приезде классику уже было заблаговременно сообщено письмом. Алексей Максимович, невзирая на произошедшие в мире изменения, продолжал держать себя в стиле великого русского писателя прежних времён. Что входило в это понятие? Ну, прежде всего открытый стол, позволявший содержать не только множество домочадцев, но и огромную толпу совершенно посторонних прихлебателей. Те из них, у кого ещё оставалась совесть, пользовались гостеприимством Горького недолго, те же, у кого совести не было совсем, подобно художнику Ракицкому, сидели на шее у писателя вплоть до самой смерти.

Да и с домочадцами всё обстояло не так просто. Работать никто из них категорически не желал. В семье лишь один Горький старался казаться старше своих лет, производя впечатление ветхозаветного патриарха. Среди же остальных обитателей виллы «Иль Сорито», напротив, царил удивительный инфантилизм. Они готовы были день напролёт заниматься бесконечными играми, шарадами, розыгрышами – чем угодно, лишь бы не работать.

Взять, к примеру, сына Максима – тридцатилетнего оболтуса. Он, правда, пытался служить дипкурьером, но продлилось это недолго. Опасно, утомительно, да и, опять же, работать нужно. Гораздо проще гонять по горным серпантинам на мотоцикле или рисовать на больших листах бумаги многочисленных уродцев. Вот и все занятия. Даже рождение дочери не наставило Максима на путь истинный.

Или вот ещё один любопытный персонаж. Секретарша Горького (а по слухам – и его любовница) Мария Игнатьевна Бенкендорф-Будберг, урождённая Закревская. Ещё со времён знаменитого «Заговора трёх послов» 1918 года она числилась осведомителем ВЧК. От первого мужа у Закревской-Будберг осталось двое детей, которые воспитывались экономкой в Эстонии. За её услуги тоже требовалось регулярно платить. Откуда? Странный вопрос! Из средств Горького, разумеется.

Кроме того, какие-то деньги шли и первой жене писателя Екатерине Павловне Пешковой, его приёмному сыну Зиновию и приёмной дочери Марии Гейнце и так далее. А жизнь в Европе дорожала, да и спрос на самого Горького падал. Это до войны ему платили в Америке по две тысячи золотых рублей за печатный лист! Сейчас о подобных гонорарах можно было только мечтать. Конечно, в Европе Горького продолжали читать, но по популярности он уже заметно проигрывал новым литературным именам.

Одной из попыток сохранить былое материальное положение стало решение взыскать застарелый долг с упомянутого ранее одиозного Парвуса. Даже без учёта набежавших за семнадцать лет процентов общая сумма составляла порядка тридцати пяти тысяч долларов. На сей раз, зная нелюбовь Горького к сутяжничеству, на встречу с Парвусом, летом 1921 года, отправился его издатель Ладыженский. Тот не стал разводить церемонии и сразу припугнул «Слона с головой Сократа» уже не третейским, а самым натуральным немецким судом. Мол, если раньше Горький считал неэтичным выносить разбирательства между товарищами по партии (пусть и бывшими) на потеху публике, то сейчас обстоятельства изменились. Очень уж деньги нужны. И Парвус капитулировал. Правда, согласился выплачивать долг частями, в рассрочку.

Тут тоже интересный психологический момент получается. Неужели человек, ворочавший миллионами и с лёгкостью бросавший деньги на ветер, не мог найти каких-то несчастных тридцати пяти тысяч? Скорее всего, имел место своеобразный «синдром Плюшкина». Типа, сам творю, что хочу, но если меня вынуждают, то и копейки не дам!

Как известно, Парвус умер в декабре 1924 года. За это время Горький успел получить лишь двадцать шесть тысяч долларов. Оставшуюся сумму, вкупе с процентами, взыскивать уже было не с кого. Встал резонный вопрос, как жить дальше?

Единственным приемлемым выходом оставалось возвращение в СССР, где произведения «Буревестника революции» начинали издавать миллионными тиражами. К такому решению Горького усиленно подталкивала не только первая жена Екатерина Пешкова, но и (несомненно – по заданию Москвы) Мария Закревская-Будберг. Не дремало и ОГПУ. Со всей страны чекисты организовали непрерывный поток писем трудящихся в Сорренто с одной-единственной просьбой – вернуться. Об этом же говорили с Горьким и многочисленные посланцы Страны Советов, навещавшие его в Италии. От Всеволода Мейерхольда и Вячеслава Иванова до Леонида Леонова и Валентина Катаева. Попали в эту струю и Лев с Настей.

Молодую пару из Советского Союза сразу позвали на обед. При виде очаровательной девушки, даже сам хозяин – подстриженный неизменным бобриком Горький – постарался придать себе более молодцеватый вид, безуспешно пытаясь подкрутить свои опущенные книзу и пожелтевшие от беспрерывного курения усы.

– Ну что, барышня, помнят ещё в России вашего покорного слугу? – заинтересованно спросил он у Насти.

– Помнят, Алексей Максимович. Как не помнить! Как бы не пыжились доказать обратное Маяковский и прочие футуристы. А они сейчас в большой силе. Многие журналы и газеты в свои трибуны превратили.

– А если мы с ними по-волжски, а? – подняв над столом костистый кулак, нахмурил кустистые брови Горький.

– Можно и так, конечно! – засмеялась Настя. – Но, думаю, не стоит. Вы и так их своим авторитетом можете побить. Но для этого нужно личное присутствие. А то, чего доброго, вас и забывать станут, пока вы на чужбине обретаетесь.

– Так-так, – побарабанил пальцами писатель. – Ну-с, а вы, молодой человек, тоже так думаете?

– А с чем здесь спорить? – ответил вопросом на вопрос Лев. – Настя, по-моему, абсолютно права. Пока человек на виду, он в то же время – и на слуху. Да и, с другой стороны, будь вы в Союзе, разве осмелились бы все эти чужаки и прочие футуристы говорить о неактуальности творчества Горького? Ведь так и сдачу недолго схлопотать. Волжскую!

– Точно подмечено, молодой человек! Совершенно точно! – с характерным выделением буквы «О» подытожил классик.