Пессимистические прогнозы, впрочем, пока сбываться не спешили. Напротив, весной 1925 года Лев даже отправился в краткосрочную командировку в Германию. На сей раз миссия его была связана с наследством Парвуса. Вернее, борьбой за него. В истории русского революционного движения Александр Парвус (Израиль Гельфанд) сыграл неоднозначную и отчасти зловещую роль. Начинал он как блестящий социал-демократ, близкий друг Плеханова, Бебеля, Каутского, Люксембург, один из учителей Троцкого. Во время Первой русской революции 1905 года Парвус находился в самой гуще событий, даже возглавлял перешедший на нелегальное положение Петербургский Совет рабочих депутатов. После того как революция потерпела крах, его вместе с «учеником» Троцким сослали в Сибирь, откуда оба вскорости бежали. Правда, в разное время.

Парвус перебрался в Германию (он был членом не только РСДРП, но и германской социал-демократической партии). Денег на жизнь там ему хватало. Дело в том, что ещё в 1903 году в театре Рейнхардта с большим успехом начала идти пьеса Горького «На дне». Сборы были колоссальными. Кроме того, за границей также скопились немалые средства от изданий других произведений Горького и его публичных лекций. Однако сам «Буревестник революции», который, как известно, неоднократно финансировал партию большевиков, всерьёз опасался, что не сегодня завтра ему придётся либо перейти на нелегальное положение, либо и вовсе отправиться в ссылку.

Требовался надёжный человек, чтобы по доверенности получать все заграничные гонорары Горького. И тогда известный деятель социал-демократического движения Пятницкий предложил кандидатуру Парвуса. Тот был не против. Сошлись на следующих условиях: двадцать процентов от всех гонораров, как посреднику, идут Парвусу, сорок он передаёт партии, а ещё сорок кладёт в банк на имя Горького. На бумаге всё выглядело прекрасно до тех пор, пока дело не дошло, собственно, до денег.

Очутившись после поражения революции 1905 года в Германии, Парвус вдруг резко осознал, что жизнь слишком коротка, и лучше тратить её на себя, чем на какие-то идейные химеры. Пользуясь доверенностью, он присваивал все гонорары Горького, до которых мог дотянуться, не выделяя ни единой копейки ни автору ни тем более – большевистской партии. Прикарманил Парвус и оставшиеся в его распоряжении деньги забастовочного комитета Петербургского Совета рабочих депутатов. И стал жить в своё удовольствие. Из партий, причём – обеих (русской и германской), его, разумеется, исключили, но на том все репрессии и закончились.

В 1910 году Парвус уехал в Турцию, где вскоре стал одним из богатейших дельцов, сколотив состояние на торговле оружием. Кроме того, он настойчиво подталкивал правящие круги Османской империи к вступлению в Первую мировую войну на стороне Германии. На недоумённые вопросы прежних товарищей по партии Парвус цинично отвечал, что от своих идеалов никогда не отказывался. Ведь поражение России в войне, несомненно, станет и началом новой революции.

По вступлению Турции в войну, Парвус переехал в Данию, где, пользуясь нейтральным статусом страны, было удобнее обделывать свои делишки. В Копенгагене он основал «Научно-исследовательский институт для изучения последствий войны». Ну и, параллельно, поставлял немецкий уголь в Британию, а английский бекон – в Германию. В общем, бизнес его никоим образом не пострадал. Напротив. Обороты росли, деньги на счета капали.

Ко всему прочему, Парвус не упускал ни единой возможности завязать полезные знакомства в военных и дипломатических кругах кайзеровской Германии. Считается, что именно ему принадлежит идея подрыва обороноспособности России посредством пребывавших в эмиграции русских социал-демократов. Кстати, в связи с этим не стоит валить все шишки на Ленина и его компанию. В знаменитых «пломбированных вагонах» на родину возвращались не только большевики, но и меньшевики, эсеры, «бундовцы». Места хватило всем!

Впрочем, когда уже после Октября Парвус захотел приехать в Россию, то Ленин ему этого не позволил. «Нельзя браться за дело революции грязными руками!» – патетично восклицал Ильич и, несомненно, в чём-то был прав. Парвус остался в Германии, где, окружённый множеством законных и незаконных жён, продолжал вести разгульную жизнь. 12 декабря 1924 года «Слон с головой Сократа» умер. Что автоматически привело к активизации всех его многочисленных наследников. Как законных, так и незаконных.

В России к тому времени подрос сын Парвуса от первой жены Евгений. Папаша после развода ни о нём, ни о его матери совершенно не заботился. В свою очередь, и возмужавший юноша не желал иметь ничего общего с Парвусом. Даже изменил свою подлинную фамилию Гельфанд на Гнедин. Что, впрочем, не помешало ему после смерти далёкого отца обратиться в ЦК партии большевиков со следующим предложением. Он готов побороться за наследство Парвуса, дабы все отсуженные деньги впоследствии передать на нужды Советского государства. И, естественно, встретил полное понимание. Ситуация облегчалась ещё и тем, что Евгений Гнедин уже работал заведующим торгово-политического отдела Наркомата иностранных дел и заграничные реалии знал довольно неплохо. Ну и был достаточно подкован идеологически. А потому визу ему выдали незамедлительно. Ещё бы! Ведь речь, по мнению многих, шла о миллионах.

В Берлин Евгений Гнедин прибыл после похорон своего отца. Там-то и выяснилось, что наследник он далеко не единственный. Поначалу главной фавориткой считалась бывшая секретарша Парвуса, незадолго до его смерти сумевшая женить босса на себе. Правда, боролась она не только за свои права, но и за права прижитой ранее от него же дочери. А потом появился ещё один внебрачный сын. И ещё одна незаконная жена с двумя маленькими сыновьями. Трагедия, связанная со смертью какого-никакого, но всё же человека, начала превращаться в откровенный фарс.

Однако и берлинские крючкотворы-законники недаром свой хлеб ели. Сначала они отсеяли тех детей, чьи матери не догадались или не смогли связать себя с Парвусом официальными узами брака. В конечном итоге, осталось всего трое наследников. Из них вдове-секретарше должно было отойти две восьмых из общей доли наследства, а её дочери и Гнедину – по три восьмых. Но и эти выплаты всячески тормозились. Вдову подозревали в том, что Парвус вступил с ней в брак уже будучи недееспособным. Гнедин же из-за своего советского гражданства и вовсе считался чуть ли не персоной нон грата.

Тем временем оставшееся без присмотра наследство потихоньку разворовывалось бывшими компаньонами, нечистоплотными судебными исполнителями и прочими ловкими пройдохами. Да оно, как выяснилось, и не было особенно большим. Парвус вёл свои финансовые дела удивительно безалаберно, спуская многие суммы буквально на ветер. Да и на разгульную жизнь его драгоценной особы, в антураже роскошных вилл, катеров и автомобилей, шло слишком много средств.

Впрочем, помимо денег Евгения Гнедина (и Москву тоже) интересовал и богатейший отцовский архив. Считалось, что там может храниться много всякого компромата как на немецких политиков, так и на лидеров социал-демократической партии. Разбором бумаг Парвуса занимался судебный исполнитель Пауль Рихтер. Гнедин сразу постарался завязать с ним дружбу. И это у него прекрасно получилось. Рихтер вообще смотрел на гостя из далёкой коммунистической России исключительно как на богатого наследника отца-миллионера, очевидно, рассчитывая на некие будущие дивиденды в случае своей лояльности. Оттого он и позволял Гнедину не только присутствовать при разборе архива, но даже снимать копии с интересующих того документов и делать всевозможные выписки.

Вот для помощи наследнику в столь кропотливой работе в Берлин и направили Льва. В столицу Германии он добирался поездом, с пересадкой в Риге. Стояла унылая ранняя европейская весна. То и дело с неба срывался нудный, мелкий дождь. На ещё лишённых листьев голых ветвях деревьев сидели мокрые, нахохлившиеся птицы. Да и сама Германия, только недавно пережившая чудовищную гиперинфляцию, особого впечатления не производила. Впрочем, свой НЭП был и здесь. В дансингах и ресторанах, под грохот многочисленных джаз-бандов, танцевали шимми и фокстрот, за игорным столом спускались целые состояния.

Как и Гнедин, Лев поселился в особняке советского посольства на набережной Кронпринценуфер. Неподалёку, за рекой Шпрее, находился знаменитый квартал Моабит со своей печально известной тюрьмой. В Берлине, конечно, было на что посмотреть, если бы не работа с архивами, поглощавшая практически всё свободное время Льва. К тому моменту опечатанные сундуки и чемоданы с бумагами Парвуса перевезли из подвала ландсгерихта на квартиру Рихтера, и дело пошло повеселее. Как уже говорилось, судебный исполнитель – полный краснолицый мужчина с короткими рыжими усами и неизменной сигарой во рту – сквозь пальцы смотрел на снятие копий с некоторых документов. Даже несмотря на использование Львом фотоаппарата.

Меж тем у нашего агента потихоньку начала закрадываться мысль о бессмысленности своего пребывания здесь. Дело в том, что бумаги Парвуса в основной своей массе были, мягко говоря, специфического свойства. Да, среди них иногда попадались интересные документы, подобные письму президента республики Эберта или бесконечной переписки с посольством Швейцарии о предоставлении гражданства. Зато всё остальное производило впечатление явного горячечного бреда. А как ещё можно оценивать исписанный пляшущими русскими буквами клочок бумаги следующего содержания: «Для того чтобы избавить Россию от голода и разрухи, нужно в первую очередь изгнать из Петрограда Ленина и Троцкого. Однако перед осуществлением этой акции жизненно необходимо вывезти из города всё население. Причём вагоны непременно должны быть тёплыми. Это очень важно! Вагоны можно оборудовать печками по разработанному мной проекту…»?!

Или вот ещё одно рассуждение о предприятии поистине планетарного масштаба: «Нам необходимо издавать двести ежедневных газет повсюду – в России, Китае, Афганистане, Японии! Смета – двести миллионов»! Похоже, к концу жизни Парвуса обуяла подлинная мания величия. По крайней мере, ничего особо ценного в его архивах обнаружить не удалось. За исключением сверхценных идей, разумеется. Забрав всё, что могло представлять хоть какой-то интерес для «конторы», Лев вскорости отбыл в Москву.

Тяжба же с наследием Парвуса тянулась вплоть до сентября 1927 года. В конечном итоге, Евгений Гнедин получил право на долю в размере около ста тысяч марок золотом. В счёт её, он получил богатейшую библиотеку отца и собрание документов «Института исследований причин и последствий мировой войны». Ну, что ж. Как говорится в народе: «С паршивой овцы хоть шерсти клок!»