Первой ласточкой в длинной череде подобных предприятий стала командировка Льва в Японию. Там сложилась весьма непростая обстановка. Начать следует с того, что в Токио продолжало функционировать русское посольство, сотрудники которого назначались ещё императором, а полномочия их продлялись уже Керенским. Возглавлявший его поверенный в делах Дмитрий Абрикосов, естественно, и слышать ничего не желал о большевиках.

До поры до времени японцев это устраивало. Они всё ещё намеревались закрепиться в Приморье и на Северном Сахалине. Оттого и вели состоявшиеся в Чаньчуне мирные переговоры с правительством Советской России с позиции силы, требуя тщательного расследования известного Николаевского инцидента, принесения извинений и всяческих преференций. На все эти притязания большевики, уже вставшие твёрдой ногой на Дальнем Востоке, ответили решительным отказом.

Ставка на различных представителей белогвардейского лагеря тоже провалилась. Последним из деятелей подобного толка был председатель так называемого Временного Приамурского правительства Спиридон Меркулов. Когда японцы, наконец, решили вывести свои войска из Владивостока, он всячески предостерегал их от столь «опрометчивого шага» и даже отправил в Токио собственную миссию. Однако в японском министерстве иностранных дел её отказались принять.

Дальнейшая деятельность миссии Меркулова даже в среде лояльно настроенной белоэмиграции воспринималась как откровенный анекдот. Когда уже упомянутый русский поверенный в делах Абрикосов навестил их в гостинице, делегаты с таинственным видом указали ему на прогуливавшегося по коридору старенького японца в грязной и потрёпанной одежде. По их словам, он когда-то учил военного министра, а значит, вполне может повлиять на своего бывшего ученика, добившись отмены решения о выводе войск! Неизвестно, сколько взял с белогвардейцев находчивый «наставник», однако из посредничества его, ожидаемо, ничего не вышло.

Закулисные игры кончились. Правительству Японии со всей очевидностью стало ясно, что дипломатические отношения придётся устанавливать именно с большевиками и ни с кем иным. Инициативу здесь проявил министр внутренних дел виконт Гото Симпэй. Использовав в качестве предлога болезнь советского дипломата Адольфа Иоффе, он пригласил того в частном порядке пройти лечение в одной из японских клиник. Разумеется, всё это прикрывалось ссылками на заветы императора Мэйдзи, любимой идеей которого якобы всегда была дружба с Россией. Одновременно прежнему поверенному в делах Абрикосову прозрачно намекнули, что в случае установления нормальных отношений с СССР здание посольства будет передано советской делегации.

Встреча Иоффе с виконтом Гото состоялась 1 февраля 1923 года в токийской неврологической клинике в районе Цукидзи. Невзирая на то что на регулярно публиковавшихся в газетах фотографиях советский дипломат непременно изображался лежавшим в постели в ночной рубашке, переговоры велись достаточно интенсивно. Японцы вновь подняли вопрос о компенсации за Николаевский инцидент, в счёт которого они хотели получить нефтяные и угольные концессии на Северном Сахалине. Однако Иоффе не имел полномочий для принятия подобных решений, да и сам Гото Симпэй, напомню, действовал по личной инициативе. Поэтому переговоры прервали, с тем чтобы спустя некоторое время возобновить их, но уже на межгосударственном уровне.

Сделать это, впрочем, удалось не скоро. Сказала своё веское слово стихия. 1 сентября 1923 года в Японии произошло самое страшное и разрушительное землетрясение за всю историю страны, более известное как Великое землетрясение Канто. Погибло свыше ста сорока тысяч человек. Были практически стёрты с лица земли Токио, Иокогама, Йокосука и ещё восемь менее крупных городов. Помимо собственно подземных толчков большой ущерб нанесли начавшиеся вслед за землетрясением пожары. Пищу в то время практически все японцы готовили на открытом огне, лёгкой жертвой которого стали традиционные постройки с их обилием горючих материалов – ширм, циновок, рисовой бумаги и тому подобном. Водопровод во многих местах оказался разрушен, а пожарные машины зачастую не могли добраться до очагов возгорания из-за многочисленных завалов.

Вот после столь масштабной катастрофы в Японию и направили Льва, грамотно внедрив его в очередную партию русских беженцев с материка. Прикрытие со всех сторон подходящее. В Японию тогда многие из бывших белогвардейцев стремились. Да и проверяли теперь их не так тщательно. У армии и полиции хватало своих забот – поважнее. Наряду с ликвидацией последствий землетрясения, императорское правительство решило, фигурально выражаясь, затянуть гайки, развязав политические репрессии. В числе прочих противников режима были похищены и без суда и следствия убиты социалист Хиросава Кэйсити, анархист Сакаэ Осуги, феминистка Ноэ Ито, а также лидер местной китайской общины О Китэн. До прочих иностранцев руки власть предержащих пока не доходили. Чем и не преминул воспользоваться наш агент.

В задачу Льва прежде всего входило установить наблюдение за персоналом русского посольства в Токио. Окрестности его сейчас напоминали весьма живописный табор. Во время землетрясения само здание посольства устояло, однако ночевать в нём из-за страха повторных толчков ещё долго опасались. Из сложившейся ситуации удалось выйти не без доли некоего остроумия. Японские слуги вынесли из помещений ковры и подушки, устроив на прилегающей лужайке нечто вроде общей спальни под открытым небом, где коротали время как сами дипломаты, так и лишившиеся крова многочисленные представители русской общины Токио.

К сожалению, даже общее несчастье не сплотило людей. Когда первичный шок прошёл, наружу начали выползать прежние замашки. Далеко не все из них были приятными. Подобно прочим беженцам отиравшийся у посольства Лев однажды стал свидетелем некрасивой сцены, когда один из русских гостей Абрикосова принялся истерически требовать от японских слуг принести из подвала пива. Те вежливо, но твёрдо отказывались. По словам японцев, всё пиво давно закончилось, а лишний раз рисковать жизнями, чтобы доказать это, они не собираются. Но страждущий не унимался. Ситуацию удалось разрядить лишь самому поверенному.

– Господа, – небрежно бросил Абрикосов, – я не против, если вы сами спуститесь в подвал, однако снимаю с себя всякую ответственность в случае вашего погребения там при возобновлении землетрясения.

Эта невозмутимая реплика слегка отрезвила соотечественников. Но забыться, очевидно, хотелось многим. То и дело, переминаясь с ноги на ногу, они с надеждой смотрели по сторонам в поисках смельчака. Неожиданно вперёд вышел Лев.

– Ай, так уж и быть! Рискну!

Своей намеренно пролетарской одеждой он рисовал перед окружающими облик этакого рубахи-парня, завсегда готового и в пир, и в мир. Да и внимание на себя, какое-никакое, следовало уже обратить. В то же время сказать, что он не боялся – значит ничего не сказать. Путь по лестнице вниз показался парню поистине бесконечным. Но вот, наконец, и дверь кладовки. Электричества из-за обрыва проводов уже несколько дней как не было. Быстро осветив все углы лучом вручённого кем-то карманного фонарика, Лев стремглав выскочил обратно. Сердце бешено колотилось, по вискам стекал пот.

– Ничего там нет, – стараясь казаться разочарованным, протянул он. – Ни пива, ни вина…

Ещё одним стихийно возникшим пороком русских в Японии стал поиск золота и драгоценностей в развалинах разрушенных домов. Особенно часто промышляли этим в Иокогаме. Тут, впрочем, имелся свой резон. По мнению многих, некоторые сподвижники атамана Семенова, не доверяя банкам, хранили свои сокровища дома. А значит, их можно оттуда выкопать! На жилища же японцев русские старались не покушаться. За этим зорко следила полиция. Однажды увязался за «кладоискателями» и Лев. Он даже представить себе не мог, насколько это может быть опасно.

Как и в Токио, улицы Иокогамы после землетрясения больше всего походили на возвышавшиеся через равные промежутки пыльные кучи брёвен, камней и щебня. С одной стороны города открывался потрясающий вид на далёкие горы, с другой – на бескрайнее море. Однако приехавшим сюда «кладоискателям» было не до лицезрения окрестностей. Отыскав по одним им известным признакам нужные дома, они сосредоточенно копались в земле.

Вскоре неподалёку от Льва раздался дикий вопль радости. Его издал вплоть до недавнего времени служивший ординарцем некоего русского генерала эфиоп, сейчас отплясывавший какой-то замысловатый благодарственный танец на развалинах. Движимый вполне понятным чувством любопытства, наш агент повернулся в его сторону, как вдруг тот вскинул, очевидно, только что найденную золотую саблю хозяина и, бешено вращая белками, ринулся на нежданного свидетеля. Лев еле успел ударить его по руке своим заступом, после чего от души врезал кладоискателю кулаком в челюсть. Отлетевшая в сторону сабля зазвенела на камнях. Поднимать её Лев не стал. Какая-никакая, а добыча. Пускай забирает, когда очухается.

На самого же Льва зрелище разрушенных человеческих жилищ производило тягостное впечатление. Чем-то они напоминали ему разорённые птичьи гнёзда. Жили себе люди, обустраивались, создавали уют – и вдруг на тебе. Вся обстановка наружу. Словно, вывернутая наизнанку, смятая и разбросанная. Помнится, на улице Яматэ в Иокогаме среди развалин Лев вдруг заметил наполовину погребённый под обломками рухнувшей стены рояль с откинутой крышкой. Да, да, самый обыкновенный рояль, на открытую всем ветрам и стихиям клавиатуру которого изредка падали листья и каштаны с росшего рядом дерева. Вокруг в беспорядке валялось множество растрёпанных и размокших от дождя нотных партитур.

«Да, – невзначай подумалось агенту, – где сейчас эти любители музыки? Живы ли? Вот ведь злая ирония судьбы! Дом рухнул, а рояль уцелел. И, судя по звукам, издаваемым от ударов каштанов по клавишам, находится в более-менее исправном состоянии».

Уцелевшие тоже относились к землетрясению по-разному. Кто-то беспрерывно рыдал, оплакивая утраченное имущество, кто-то, стиснув зубы, пытался вновь наладить порушенный быт, а кто-то и вовсе предавался безудержным мечтаниям о прошлом, теперь кажущимся поистине золотым, спокойным и безмятежным. «Знаешь, – то и дело раздавалось повсюду, – прежде мы ведь жили в своей квартире в Яманотэ, ходили на концерты, гуляли по Гиндзе». И что было в этих рассказах правдой, а что – вполне понятным желанием приукрасить убогую действительность, пожалуй, уже никто разобрать не мог. Да и, если честно признаться, не особо и стремился.

Впрочем, это были ещё самые безобидные последствия. Почти сразу после землетрясения правительство, чтобы направить гнев народа в нужное русло, начало распускать ловкие слухи о восстании проживавших на территории страны этнических корейцев. Якобы те поджигают дома, отравляют колодцы и творят всяческие безобразия. Вплоть до изнасилований японских женщин. Повсеместно начали создаваться вооружённые бамбуковыми копьями отряды самообороны. Всё это привело к неслыханной по масштабам резне, продолжавшейся три недели и унёсшей жизни не менее шести тысяч корейцев, китайцев и прочих неяпонцев. Беспорядки прокатились по всей стране. В Токио реки Сумидагава и Аракава текли красными от крови. Полиция не только не препятствовала беспорядкам, но в ряде случаев сама организовывала и направляла их.

Конечно, погромный дух охватил далеко не всех. Как писал впоследствии знаменитый писатель Рюноскэ Акутагава: «Уже после того как было введено чрезвычайное положение, мы с Каном Кикути беседовали о том о сем, покуривая сигареты. Я говорю “беседовали о том о сем”, но, естественно, наш разговор вертелся вокруг недавнего землетрясения. Я сказал, что, как утверждают, причина пожаров – мятеж взбунтовавшихся корейцев. “Послушай, да это же вранье”, – закричал в ответ Кикути. Мне не оставалось ничего другого, как согласиться с ним: “Да, видимо, и в самом деле вранье”. Но потом, одумавшись, я сказал, что тогда, возможно, это дело рук агентов взбунтовавшихся корейцев и большевиков. “Послушай, да это же в самом деле чистое вранье”, – опять стал возмущаться Кикути. И я снова отказался от своего предположения: ”Может, и в самом деле вранье”».

Увы, но таких здравомыслящих людей было немного. Да и относились к ним с явным подозрением. Зато линчевателей, напротив, повсюду хвалили за «боевой дух» и следование кодексу бусидо. В скором времени этот дух вырвется за пределы Японии и зальёт кровью соседние страны…

Что до основного задания, то Лев сумел лишь выяснить, что среди персонала посольства в значительной мере преобладают антисоветские настроения. Склонить кого-либо из них к сотрудничеству не представлялось возможным. Все дипломаты предпочитали скорее уехать за границу, чем идти на службу к большевикам. Тратить время и ресурсы на их переубеждение откровенно не следовало.