Томас выскользнул из кухни и осторожно огляделся. Туман в коридорах замка Жус густо клубился, скрывая шаги, пока он петлял кругами – мимо конюшен, где стояли неподвижные лошади, мимо дремлющих у ворот стражников. Никто не должен проследить его путь, никто не должен узнать, куда он направляется. Томас спустился по винтовой лестнице, факел в его руке чадил, отбрасывая на стены неверные тени. Дверь в темницу скрипнула, ржавая и тяжелая, – он протиснулся внутрь, запер за собой, сердце колотилось. Затхлый воздух ударил в нос: плесень, гниль, моча и что-то сладковатое, как разлагающаяся надежда. Эхо его шагов отскакивало от камня. Он пошел вперед, светя себе факелом. В углу, за решеткой, на соломе сидела она – женщина, прикованная цепью к стене. Колдунья, которую привез Одрик откуда-то с юга, из-за реки. Ее серое, изборожденное морщинами лицо выделялось во мраке светлым пятном, а глаза в свете его факела горели безумием, как у тех, кто говорит с духами. Колдунья – ясно как день. Опасная, хоть и на цепи.

– Томас… – прошептала она хрипло. Цепи звякнули, когда она потянулась вперед, солома зашуршала под ней. – Ты снова пришел. Сумрак шепчет: сегодня – день тайн.

Он хмыкнул, садясь на корточки, подальше от ее взгляда – он пугал. Вытащил из кармана еду, которую ему дал Гельф.

– Поешь, – буркнул он, просовывая лепешки через решетку. – Не то сдохнешь тут, как крыса в ловушке.

Она схватила лепешку, жадно откусила, крошки посыпались на солому. Глаза ее вновь блеснули – не благодарностью, а чем-то хищным.

– Благодарю, Томас. В этом мире еда – иллюзия, но это тело должно что-то есть.

Она жевала медленно, цепи позвякивали. Томас вытащил сверток из-под рубахи и, чуть помедлив, развернул ткань. Внутри блеснул металлический предмет, странный и гладкий, с выемками и рунами. Он немного подумал.

– Это тебе, – сказал он, протягивая предмет. – Передали те, кто о тебе еще не забыл. Не знаю, что это за хрень, но… вдруг она тебе пригодится.

Колдунья замерла, едва увидев предмет. Уронила остатки лепешки. Кривые дрожащие пальцы коснулись металла, зрачки расширились.

– О, да. Это… ключ. К тайнам.

Она сжала предмет, бормоча какие-то неизвестные Томасу слова. Он поежился. Томас не верил в колдовство, но только не сидя рядом с самой настоящей колдуньей.

– Который день? – спросила она вдруг, отрываясь от металлического предмета, а ее голос дрожал, словно в лихорадке. – Сумрак смешивает все, явь и сон. Скажи, Томас. Сколько прошло времени? Какой сейчас день?

Он подумал, опираясь на стену – камень неприятно холодил спину.

– Э-э-э, так, сегодня первое Виктрикс 572 года от Основания. День первый пятого месяца, значит. Ха, как будто это меняет что-то для тебя.

Она несколько раз кивнула, что-то тихо пробормотала и вернулась к предмету, надавливая пальцами на его грани. Ее глаза загорелись ярче, цепи звякнули, когда она подалась вперед.

– Время течет, но не как река. О, не думай, что это река! Слушай меня, Томас Трилани, сын Бриана. Слушай внимательно! Эрра – непростой мир. Не зря люди прилетели сюда с далекой Терры. Они знали, что этот мир – ключ ко всему. Шамаш держит его в хватке, одной стороной к свету, другой – во тьму. Вечный Сумрак посередине, как наша жизнь: ни день, ни ночь, только серость. Но тайны… О, тайны Эрры глубже океана, где баргу плывут на своих лапутах. Кто правит Эррой, кто узнает их, эти тайны, – тот сможет править прошлым, будущим, тот будет править самим временем.

Томас фыркнул.

– Тайны? Уж не думаешь ли ты меня одурачить, ведьмачка? О каких тайнах ты говоришь?

Она усмехнулась, зубы блеснули в полумраке, металлический предмет в руках на мгновение вспыхнул странным светом, или ему это лишь показалось?

– Нет, молодой Томас. Кто узнает эти тайны – кунги мельтеров с их бак-хедами, Орден с его Верой, или квадры во мраке Архипелага? Кто их откроет, тот и дернет за нити времени. Я видела всё: радуги в тумане – знамения, гало вокруг Шамаша – двери. Но нужно знать, как эти двери открыть. Я тебе покажу, мы еще встретимся, но не здесь, а в будущем… Вот тогда, Томас Трилани, ты и узнаешь… вот тогда и узнаешь…

Томас уставился на нее, сердце екнуло – безумная, это точно, шепчется с духами в тумане.

– Но как можно управлять временем? – спросил он. – Если бы так можно было, отец давно бы вернул все наши земли. Прошлое – мертво, как труп, будущее – зыбко, как потоп.

Она подалась ближе, натянув цепи. Ее безумные глаза горели, как ложные маяки в океане.

– Я расскажу, Томас. Я покажу. Но не здесь, не в этой яме. Мне нужно в мою лабораторию – там, в руинах у Южной реки, где эхо Древних еще не исчезло. Артефакты, свитки, машины – все, что Орден зовет ересью. Там я открою тебе тайну: как дернуть нити, как повелевать. Прошлое не мертво, оно движется. Но слишком медленно, как узоры на лике Шамаша. Будущее – не потоп, если знать, как до него достучаться. Дай мне свободу, и ты увидишь: время согнется, как солома под ногой.

Вдруг она резко бросилась вперед, протянув костлявую руку и попытавшись его схватить. Томас в испуге отшатнулся, ударившись о камень. Отошел на пару шагов и снова поднял факел, защищаясь. Безумные глаза, в которых горели отсветы огня, неотступно следили за ним. Внезапно она расхохоталась. Ему стало жутко.

– Лаборатория? Да ну! Все колдуны врут, особенно пока сидят в темнице. – Он сделал еще шаг назад, факел дрогнул, тени заплясали по стенам. – Сиди тихо. Ешь свои лепешки. Считай время. Часы у тебя теперь есть. Я подумаю. Но… не верю я в эти твои нити.

Она хмыкнула, откидываясь назад.

– А ты подумай, молодой Томас. Подумай над моим предложением.

Томас ушел, запер дверь, его шаги эхом отдавались в коридоре. Он не доверял ей и одновременно верил – странное чувство. Томас петлял обратно к своей каморке, туман прятался по углам, мысли шли хороводом: тайны, время, лаборатория, колдовство. А вдруг это не обман? На Эрре все возможно. Или ничего.

В башне воняло дымом от чадящей лампы. И немного плесенью. Томас сидел за столом из кривых досок, разглядывая пожелтевший свиток. Напротив – сосредоточенная Тири с нахмуренным личиком и сдвинутыми бровями. Лукас беспокойно ерзал на стуле, роняя хлебные крошки. Как обычно, он жевал.

– Мать опять не встала? – спросила Тири.

– Не встала, – буркнул Томас. – Бормочет про сны, сегодня, кажется, про потоп и тени из океана. Так что опять учу я. Садитесь ровно. – Он ткнул в свиток. – Итак, метрополийский календарь. Еще со времен Старой Метрополии, стало быть. Год состоит из трехсот девяноста дней, разделен на тринадцать месяцев. Каждый месяц по тридцать дней. Все просто, легко запомнить. Каждый день разделен на двадцать часов. Но у нас в замке все равно нет часов, поэтому нам это не пригодится. А колокол наш в башне – честно скажу, в него бьют кто придется и как придется.

– А во дворце Капитула в Мидгарде, как говорят, есть целый зал, где собраны самые разные часы со всех уголков… – вступила Тири.

Лукас сосредоточенно ел и их совсем не слушал.

– Погоди, мы не в Мидгарде, сестричка. Лукас, тебе, наверное, очень интересно, почему именно такое разделение на месяцы, дни и часы? О да, вижу – только ты крошки сыпешь на пол… Это колонисты придумали, чтоб не сойти с ума без перемены дней.

– А почему месяцев тринадцать, ты не хочешь узнать? – Тири наклонилась к Лукасу чуть ближе. – На Терре же было на один меньше?

– Да. Потому что Эрра все ломает и портит, даже календарь, – фыркнул Томас. – Генезис – первый месяц, это значит Возникновение. То есть месяц, когда все появилось. Далее Примигения – Перворожденный. Его еще кличут месяцем примирения. Дальше… Кто помнит? Лукас, ну-ка…

– Фиделис! – выпалил Лукас. – Верный! Как рыцари!

– Как Орден, который отобрал честь нашей семьи, – поправил Томас. – Четвертый?

– Феррата, – сказала Тири. – Железный месяц.

– Как доспехи оптиматов! – Лукас подпрыгнул. – Я буду таким же! Разобью моготов, как отец!

– Сядь! – рявкнул Томас. – Пока ты можешь разбить только свой нос. Пятый – Виктрикс, Победоносный. Специальный месяц для дураков, мечтающих о славе.

– Эй, я не дурак!

– Посмотрим, жизнь покажет. Шестой?

– Микус, – подсказала Тири. – Дружественный. Хотя друзей у нас…

– …нет, – закончил за нее Томас. – Седьмой – Гемина, месяц Близнецов. Восьмой – Пайс, время Мира. Хотя какого мира? Когда это тут бывал мир?.. Девятый?

– Мартиа! – крикнули Лукас и Тири одновременно и переглянулись. – Месяц Войны! Вот это месяц! – добавил Лукас.

– Дурак, – пробормотал Томас. – Десятый – Констанс, Постоянный. Как Шамаш, который вечно торчит и смотрит.

– Мать говорит, он злится, – прошептал Лукас. – Может послать радуги смерти.

– Мать много чего говорит, – отрезал Томас. – Какие остались?

– Декорис, – продолжила Тири. – Награждение. Это был одиннадцатый. Двенадцатый – Мортури. Месяц Смерти.

Лукас внезапно притих.

– А тринадцатый?

– Экзодус. Исход. – Томас свернул свиток. – Кстати! Сегодня второе Виктрикс 572 года от Основания. Второй день пятого месяца. Близко середина года. Запомнил?

– Я запомнил! – Лукас снова оживился. – Я знаю, какой сегодня день! А до следующего такого же дня – целый год! То есть триста девяносто дней! Так много дней для подвигов!

– Для чего? – Томас уставился на него. – Ты видел отца? Шрамы на его лице – вот следы подвигов.

– Отец – герой!

Томас посмотрел на него – маленького, глупого, но упрямого. Уже сильного. Наверное, как Эрик в детстве. А до него – Одрик. Та же дурацкая вера в сказки. И такая же судьба.

– Покажешь им что? Как сдохнешь в грязи, как тот змей у мельницы?

– Нет! Покажу, что Лангобары не сдаются!

– А наша мать сдалась? – спросила Тири.

Вопрос повис в воздухе. Томас молчал. За окном всю долину опутывал туман. Внизу млоки-слуги что-то бормотали на своем языке – может, о волнах, а может, и о чудовищах. Кто их поймет.

– Она не сдалась, – наконец сказал он. – Она… устала. Это разные вещи.

– В чем разница, Том?

Их взгляды на секунду встретились, она вроде что-то хотела сказать, но потом передумала и просто пожала плечами.

Томас фыркнул, сворачивая свиток, – бумага зашуршала, как солома под ногами.

– Время – иллюзия, Лукас. Запомни это. Здесь, на Эрре, нет времени, это просто цифры, чтобы не сойти с ума. Каждый день как прошлый и как будущий, ничего не меняется.

– И все равно! – упрямо повторил Лукас, – Я покажу им всем!

– Не сомневаюсь в этом. Но для этого надо сначала хотя бы вырасти.

Томас проснулся от собственного хрипа. Опять эти сны – вода поднимается, заливает горло, а Шамаш смотрит сверху и хохочет. Пухнет и увеличивается. Кажется, что внутри он наливается кровью и когда лопнет, то зальет алым весь мир. Простыни промокли от пота. В Сумраке не было ночей, но тело все равно пыталось спать по старой памяти предков. Получалось не очень.

Он пошевелился и вспомнил позавчерашний день. Он вот так же точно лежал на соломенном тюфяке, считая глухие удары колокола. Восемь… девять… полночь. В замке воцарилась тишина, нарушаемая лишь храпом стражи да неясными скрипами по темным углам. Он поднялся, накинул плащ и беззвучно выскользнул из каморки.

Потайной ход в основании башни встретил его затхлым дыханием подземелья. Томас зажег огарок свечи и полез вниз. Камни были скользкими от вечной сырости, под ногами хлюпала вода. Что-то – многоножка? червь? – проползло по его сапогу, и он едва сдержал вскрик. Его передернуло, огонек свечи испуганно заколыхался. Свеча чадила, отбрасывала пляшущие тени на стены, покрытые наростами и слизью.

Наконец впереди забрезжил серый свет. Томас выбрался наружу и огляделся. Загасил свечу пальцами и сунул в карман – еще пригодится на обратной дороге. Туман стелился по земле густой пеленой, превращая знакомые очертания деревьев в чудовищ. Тропинка извивалась между холмами, словно змея, то теряясь в молочной мгле, то появляясь вновь. Каждый шорох заставлял его вздрагивать. Казалось, сам туман следит за ним тысячей невидимых глаз. Томас шел, постоянно оглядываясь, прислушиваясь к ночным звукам. Где-то заухала птица, и он едва не бросился бежать.

Виселица появилась из тумана внезапно, словно призрачное дерево. Повешенный покачивался на ветру, и Томас приметил, что его левая нога оборвана по колено. В прошлый раз она была цела – значит, кто-то отгрыз или отрезал ее. Для колдовства? Или просто ради мяса?

– Ты опоздал, ловек, – прохрипел голос из-под виселицы.

Томас вздрогнул. Из тумана выступила закутанная в лохмотья фигура – горбатая, бесформенная, больше похожая на кучу тряпья, чем на живое существо. Квадр.

– Дорога… туман… – начал оправдываться Томас.

– Неважно. – Квадр махнул когтистой лапой. Он был такой низкий, что, казалось, стоял на четвереньках. – Как пленница?

– Жива. Вчера кормил ее.

– Хорошо. Я нашел, кому продать. Заказчик платит двести пятьдесят анимов. Но за живую.

Томас присвистнул. За такие деньги можно купить небольшое поместье.

– Кто заказчик?

– Не твое дело. – Квадр достал из-под плаща сверток, обмотанный промасленной тканью. – Держи.

– Что это? Деньги?

– Еще нет. – Квадр криво усмехнулся своей крысиной мордой. – Это для нее.

– Так что это? – Томас на всякий случай положил руку на рукоять кинжала.

– Не дергайся. Это часы. Просто часы. Они помогут ей продержаться до выкупа.

Томас отступил назад.

– Не возьму. Принесешь задаток – тогда сделка будет! – Он чуть подумал. – Пятьдесят золотых!

– Так не будет, ловек! – Квадр ощерился и оскалил длинные желтые клыки. – Без часов сделка отменяется. Заказчик ясно сказал: она получит часы, а он будет уверен, что она продержится. Либо денег не будет.

Они еще некоторое время препирались под мертвым взглядом висельника. Томас поглядывал по сторонам – вроде бы вокруг никого не было. Вряд ли это ловушка. Наконец Томас, побежденный алчностью, взял сверток.

– Если что… имей в виду: обманешь – и мы с братом устроим охоту на вашей Ферме. Никого в живых не оставим… Ты моего брата знаешь!

– Ничего не будет. Нам не нужны никакие охоты больше. Просто передай это ей. И жди весточки вместе с грибным торговцем. Деньги получишь здесь же.

Квадр повернулся, чтобы уйти.

– Постой!

– Чего тебе, ловек?

– Скажи, а вы, в смысле квадры, которые живут здесь, знаете о том, что происходит на другой стороне земли?

– Не понимаю, ловек, ты говоришь неясно.

– Кто правит Архипелагом? Тем… в общем, теми островами, что там, на темной…

– Я понял.

Квадр помолчал, разглядывая Томаса и явно что-то прикидывая. Наконец он приоткрыл пасть и произнес с особым выражением:

– Радфалхас Снихфут Фелл.

– Что это значит?

– Там правит Великая Империя Квадров, – перевел квадр и сделал какой-то жест лапой. – Наш народ. Мы все поклоняемся Упавшему Имени Бога. Мы все живем по заветам Датхав. И запомни, ловек: договориться с Датхав, как с гнилой верой хебтов, подкупить его невозможно. Подчиняйся и поклоняйся – иначе умрешь.

Квадр растворился в тумане так же внезапно, как появился. Томас постоял еще немного, прижимая к груди таинственный сверток, затем поспешил обратно. Туман, казалось, стал еще гуще, а тропинка – еще более извилистой. У потайного хода он наконец обернулся. Вдалеке на фоне стены тумана все еще покачивался одноногий мертвец.

Радфалхас Снихфут Фелл. Даже сами эти слова на языке квадров казались ему чужими и неприятными. Угрожающими. А еще более пугающим было знание о том, что местные квадры и крысолюды с другой стороны мира живут по одним заветам и поклоняются одному неведомому богу. Они ненавидят всех, ждут в тени, набирают силу. Готовятся нанести удар, может быть, не сейчас, а через столетия. В каком-то смысле они уже управляют временем. И получается, что такие люди, как Теофил Хосс, служат им?

Томас встал с постели, но ноги его подкосились – голова кружилась от недосыпа. В замке было тихо, только где-то капала вода. Вечная сырость проедала камни, как ржавчина железо. Он закашлялся, а потом долго сидел, пытаясь успокоить дыхание.

– Не нравится мне это все, – пробурчал Томас, имея в виду свое утро, недавнюю сделку с квадром, пленницу-колдунью, а возможно, и в целом свою жизнь.

Он встал и пошел босиком по холодному полу – к чертям обувь, он не хотел, чтобы кто-то слышал его шаги. Прошел мимо комнаты матери. И тут он услышал ее голос – бормотание, как у безумной. Кажется, у нее был очередной приступ.

Приоткрыл дверь. Мать металась на кровати, простыни сбились в ком. Волосы прилипли ко лбу, ночная рубашка задралась, открывая бледные ноги.

– …вода идет… они все утонут… вода идет… крылья в крови…

Томас подошел ближе. Тронул за плечо.

– Мам? Мам, проснись.

Она дернулась, резко села. Глаза распахнуты, но смотрят сквозь него. Схватила за руку – ногти впились в кожу. Ткань тонкой рубашки натянулась, ворот распахнулся, открывая тяжелые груди с темными набухшими сосками. Томас тупо уставился на них, пока она сумбурно говорила, даже не пытаясь прикрыться.

– Томас! Слушай! Я видела… Шамаш плачет кровью! Твой отец… нет, не отец… другой… с крыльями! Они придут с моря, понимаешь? Рыбы, которые ходят вверх ногами! А замок… замок утонет, как тот змей!

– Мам, мам, это сон. Просто сон.

Она как безумная мотала головой, слюна потекла из угла рта.

– Нет! Баргу все знают! Они считают по линькам! Семь линек до потопа! Или восемь? Я забыла… Стиппер уже мертв, я видела его череп в водорослях! В нем живут рыбы… Они вверх ногами… Крылатые рыбы!

– Тише, мам. Прикройся. Ложись.

Томас попытался уложить ее обратно. Она сопротивлялась, ему пришлось схватить ее за руки и прижать к постели. Вскоре силы оставили ее. Она рухнула на подушки, закрыла глаза. Испарина выступила на ее лице, как роса.

– Где я? Кто ты? Том? Мальчик, прости меня… Я опять… Эти видения…

– Все хорошо. Спи.

Он вышел, прикрыв дверь. Сердце бешено колотилось. Перед глазами стояло ее безумное лицо. Мать сходила с ума – Сумрак доедал ее разум. Томас прислонился к стене, с трудом переводя дух.

И тут увидел то, отчего замер и неслышно отодвинулся в тень ниши.

Одрик Лангобар крался по галерее. В одной рубашке, босиком. Двигался тихо, как охотящийся кот. Как вор.

Томас замер, не дыша. Внутренний голос кричал: прячься, дурак!

Одрик подошел к двери комнаты матери. Оглянулся – Томас вжался в нишу, молясь всем богам, которые были и которых не было. Дядя толкнул дверь и тихо проскользнул внутрь.

Приглушенные голоса. Томас почти не дышал.

– …опять кошмары? – голос Одрика, мягкий и нежный. Звуки шуршащего покрывала.

– Одрик… я боюсь. Видела тебя мертвым. В водорослях рыбы ели твои глаза.

– Тише, милая. Я уже здесь. Да ты вся горишь.

Звук поцелуя. У Томаса похолодело в животе.

– Не уезжай в Андергейт. Останься со мной.

– Твой муж приказал. Я его брат, должен подчиняться. Боги, какая ты сладкая…

– К черту его! Он нас всех погубит своей войной!

– Тише. Мальчишки могут услышать. Иди ко мне.

– Когда? Когда ты уедешь? Сколько мне осталось?

– Дня через три, может, четыре – надо еще припасы из деревень собрать.

– Хорошо. О, как хорошо… Не могу без тебя…

Звуки поцелуев, от которых Томаса затошнило.

– Мальчишки… Томас был здесь. Я ему наговорила… бред какой-то…

– Он не догадается. Глупый еще.

Не такой уж и глупый, подумал Томас, вжимаясь в стену. Он стоял не шевелясь. Капли пота текли по спине. В галерее воняло плесенью и его страхом. Если он выйдет сейчас – Одрик услышит и убьет его. Тихо, без свидетелей. Скажет потом, что неуклюжий парень упал с лестницы. В Сумраке все рано или поздно спотыкаются.