Не убивай; но нет нужды

Всерьез бороться за живых.

– С каждым днем это все больше напоминает фильм ужасов, – проворчал Генри Уизеринг.

Ему никто не ответил. Все столпились в гостиной, прислушиваясь к шагам полицейских, снующих наверху в спальне Веры.

– Как стало известно, что ее отравили? – шепотом спросила Присцилла у Генри.

– Понятия не имею. Видимо, хватило одного взгляда на тело. Все это просто ужасно. Еще в комнате обнаружили повешенного.

– Повешенного?! – ахнула Присцилла.

– Куклу. Кто-то смастерил вполне реалистичное чучело, даже снабдил его подкрученными усами, и подвесил над кроватью Веры.

Пруни, не перестававшая плакать с того момента, как Присцилла вернулась домой, только сильнее зарыдала, раздражающе хлюпая носом.

– Давай выйдем, – сказал Генри. – Нас позовут, когда потребуется дать показания.

В саду ветер трепал рододендроны, окаймляющие подъездную дорожку. Высоко над головой сквозь черные рваные тучи плыла маленькая луна.

– Я должен спросить тебя, – начал Генри. – Понимаю, еще одно убийство, мы в ужасе и все такое… но какого черта ты пошла ужинать с этим деревенским констеблем, да еще и вырядившись так?

– Хотела проветриться, – ответила Присцилла. – Генри, ты не поймешь. Я согласилась встретиться с Хэмишем, потому что он мой старый друг и с ним легко. Знаю, что мне не стоило этого делать, и я вообще-то собиралась все отменить, но потом ты вдруг вылез со своей пресс-конференцией, и я не выдержала. Мне просто хотелось сбежать. Генри, ну как ты можешь силой гнать меня к журналистам ради очередной пары мутных снимков в газете?

Генри вздохнул.

– Ты еще так юна, Присцилла, – сказал он, невольно вторя Хэмишу.

«Да что она знает, – думал Генри, – о том, каково это – годами ждать признания, осознавать собственный талант и видеть, как слава достается недостойным?» Присцилла относилась к его связям с коммунистами со сдержанным сарказмом, будто его интерес к ним был очередной данью моде. Но коммунисты переживали за Генри и верили в него. Генри внезапно ощутил тоску по былым денькам и сколотым чашкам с чаем в продуваемых репетиционных залах. Теперь он прославился, но ему не хватало атмосферы братства, царившей в экспериментальном театре, и нежной заботы и бескорыстной любви молодых девушек, готовых умереть на баррикадах, чтобы изменить мир.

Он снова вздохнул. Иногда было сложно понять, что в жизни реально. На ярмарке ему на миг показалось, что он нашел свое место в жизни. Он ощутил себя частью чего-то большего. Теперь же все выглядело так, будто он попал в постановку какого-то мюзикла вроде «Бригадуна»[12]. Вслух же он произнес:

– Хватит возиться с этим констеблем, Присцилла. Или же ты хочешь расторгнуть помолвку?

– Да. Нет. Не знаю, – отчаянно ответила она. – Мама и папа были так рады, что мы обручились.

– Хочешь сказать, что согласилась выйти за меня только потому, что сочла меня подходящим мужем? Так недалеко и до кринолина.

– Мне сложно объяснить, Генри, – сказала Присцилла. – Не могу ни о чем сейчас думать. Кто все-таки убил Веру?

– Она могла отравиться сама.

– Мне кажется, нет. Она же гордилась тем, что, по ее мнению, сделал Фредди.

– Думаешь, на самом деле Фредди не убийца?

– Ну, Хэмиш думает, что нет.

Генри набрал воздуха в грудь.

– Пока ты не решишь окончательно разорвать помолвку, сделай одолжение – не упоминай этого человека при мне.

* * *

Тем временем Чалмерс говорил Хэмишу:

– Убийство произошло ранним вечером.

Оба они стояли в спальне Веры. Тело уже увезли в Стратбейн.

– Похоже, она поднялась в свою комнату около семи вечера и начала визжать на весь дом. Все бросились наверх. Вера что-то бормотала себе под нос и указывала на манекен, висящий над кроватью. Она набросилась на остальных гостей и обвинила их в этом гнусном розыгрыше, выгнала всех и заперлась. Около восьми Диана поднялась в свою спальню, прошла мимо комнаты Веры и якобы услышала какой-то скрежет и хрип. На вопрос, почему она не позвала на помощь, Диана ответила, что просто подумала, будто Вера хочет привлечь к себе таким образом внимание. Все гости и хозяева дома теперь убеждены, что Вера покончила с собой. Но я так не думаю. Мне кажется, в тюрьме Стратбейна сидит не тот, кто нам нужен, а Бартлетта убил кто-то еще – а затем и Веру, потому что она слишком много знала.

– Возможно, так и есть, – сказал Хэмиш. – Она любила деньги. Может, решила шантажировать убийцу. А что она ела и пила перед смертью?

– Чай с пирожными. На тарелке только крошки и остались; их забрали на экспертизу вместе с остатками чая.

– Она была страшной сладкоежкой, – сказал Хэмиш. – Если кто-то хотел отравить десерт… Ну, мы все были в деревне и суетились на кухне как сумасшедшие, носились с мисками для теста да с противнями.

– Нам лучше поехать туда и все проверить. Будем надеяться, что они оставили уборку на утро.

Макбет и Чалмерс поспешили к полицейским машинам. Генри и Присцилла как раз заходили в дом: он обнимал ее за талию, а она старалась не смотреть на Хэмиша.

Директриса начальной школы не открыла им дверь, заявив, что они только прикидываются полицейскими, а она вообще-то уже читала о таких бандитах, как они.

– Это я, миссис Маккензи, – окликнул ее Хэмиш, – Макбет! Выгляните через щель для писем.

Шторка почтовой щели на двери осторожно приподнялась. Чалмерс чиркнул зажигалкой у лица Хэмиша. Раздалось громкое оханье, после чего металлическая шторка резко захлопнулась.

– Хэмиш Макбет, – произнесла миссис Маккензи дрожащим голосом, – не носит смокинги.

– У миссис Веллингтон есть запасной ключ, – сказал Хэмиш. – Пойдемте к дому пастора.

Миссис Веллингтон встретила их в пышной фланелевой сорочке. Хэмиш про себя порадовался, что мистер Веллингтон обратился к вере, ведь все указывало на то, что блаженство его будет ждать только на небесах. Миссис Веллингтон вернулась в дом, закуталась в большое твидовое пальто, взяла ключи и настояла на том, чтобы пойти вместе с полицейскими.

Одного взгляда на школьную кухню хватило, чтобы Чалмерс и Макбет поняли: им повезет, если они найдут тут хотя бы один отпечаток пальца. Все столы были вымыты, а столешницы начищены до блеска.

Хэмиш порылся в кармане смокинга дяди Гарри и достал записную книжку, удовлетворенно отметив, что не зря переложил ее вместе с другими мелочами в карман перед ужином. Он облизнул кончик карандаша и принялся скрупулезно записывать за Чалмерсом, выспрашивающим у миссис Веллингтон, кто где стоял и что делал. Однако миссис Веллингтон была одной из тех властных женщин, которые отдают приказы исключительно ради собственного удовольствия. Она изрыгала очередную команду и тут же переключалась на следующую жертву, не дожидаясь выполнения предыдущих указаний. Тем не менее Чалмерс продолжал задавать вопросы, а ночь все длилась, и поднявшийся ветер завывал над зданием школы тоскливо и жалобно.

Когда с опросом, наконец, было покончено, Хэмиш подал голос:

– Не возражаете, если мы осмотрим шкафчики, где хранятся чистящие средства и тому подобное?

– Я очень устала, – заявила миссис Веллингтон, – и не вижу причин… Ох, ну хорошо. Вот здесь, под раковинами.

Памятуя о брюках дяди Гарри, Хэмиш достал чистый носовой платок, постелил его на пол, встал на колени и засунул свою рыжую голову в шкаф. Вдруг он замер и навострился, словно собака. Вытащив платок из-под коленей, Хэмиш намотал его на руку, прежде чем запустить ее в шкаф и вытащить оттуда картонный цилиндр с этикеткой «Бугго». Он внимательно прочел состав и открыл крышку.

– Пусто, – сообщил он. – Это порошок от тараканов. Ни разу в жизни не слышал, чтобы в Лохдубе встречались тараканы.

– Это оставила та американка, миссис Фицджеральд, – пояснила миссис Веллингтон. – Ну, вы должны ее помнить, мистер Макбет. Та, что заехала в гостиницу Лохдуба два года назад с полным чемоданом аэрозоля от комаров, дезинфицирующих средств, порошка от блох, спрея от муравьев – все в таком духе. Она и вручила этот порошок миссис Маккензи для школьной кухни.

– А миссис Маккензи им когда-нибудь пользовалась? – спросил Хэмиш, сидя на корточках.

– Не знаю. Спросите ее сами.

– Вам лучше пройти с нами. С час назад миссис Маккензи приняла нас за грабителей, прикинувшихся полицейскими.

– К чему это вы клоните? – спросил Чалмерс.

– Миссис Форбс-Грант обожала сладкое, – пояснил Хэмиш. – Это все знали. Сегодня утром на кухне она таскала все, что только могла. Возможно, кто-то испек для нее отдельную партию сладостей и добавил туда отраву. Этот порошок содержит фторид натрия. В спальне Веры нашли крошки от пирожных.

– Надо найти коробку и забрать с собой все, что здесь есть, – мрачно проговорил Чалмерс. – Дезинфицирующие, чистящие средства – все вместе.

Миссис Веллингтон убедила миссис Маккензи открыть дверь. Последняя взглянула на упаковку с отравой.

– Помню, это та американка привезла, – подтвердила она. – Мне не хотелось ее разочаровывать и говорить, что у нас тараканы не водятся, поэтому я просто сунула банку под раковину к остальным средствам.

– И вы ни разу не пользовались этим порошком? – спросил Чалмерс.

– Ни разу. Не было причин для этого.

Чалмерс и Макбет вернулись к своим машинам, прижимая к груди коробки с содержимым кухонных шкафов.

– Этот убийца наверняка сейчас смеется над нами, – мрачно заметил Чалмерс. – Мало же было просто отравить Веру Форбс-Грант, он или она еще и подвесили над кроватью это жуткое чучело.

– Да нет, это было сделано совсем по другим причинам.

– И кто, по-вашему, это сделал?

– Думаю, эта кошмарная парочка, Джессика с Дианой. Забавно, что при знакомстве я счел их типичной парой деревенских девиц, а теперь они мне кажутся безмозглыми и жестокими. Уверен, чучело подвесили они.

– Но почему? Зачем пугать женщину, мужа которой только что обвинили в убийстве?

– Потому что у Веры была интрижка с Бартлеттом, а они все еще ревнуют его. Потому что Вера, видимо, упивалась драмой после ареста мужа.

– А может быть, мы должны были догадаться, что это они устроили этот гнусный розыгрыш. Тогда их не будут подозревать в убийстве…

Присцилле Халбертон-Смайт казалось, что эта ночь никогда не кончится. Одного за другим их вызывали в кабинет полковника для дачи показаний, и каждый, казалось, проводил там не менее часа. К тому моменту, когда настала очередь Присциллы, она слишком устала, чтобы мыслить ясно. Ей казалось, что она попала в кошмар, где обречена бесконечно пребывать в этом кабинете и давать показания. Хэмиш сидел у окна, все еще в смокинге, и выглядел далеким и очень элегантным. Присцилле хотелось, чтобы он был одет в свою обычную старую одежду или подержанную форму. Сейчас он не был похож на привычного ей Хэмиша.

Наконец ее отпустили. Генри ждал ее у подножия лестницы.

– Ну как? – заботливо поинтересовался он.

– Ничего нового, – устало ответила Присцилла. – Я уже поднаторела в даче показаний.

– Ну, меня тоже уже допросили, да и рассвет уже скоро. Пойдем-ка в постель.

Присцилла настороженно посмотрела на Генри.

– Дорогая, послушай, – сказал он, – сейчас уж точно не время строить из себя монашку.

– Генри, секс – последнее, о чем я сейчас думаю. Я не верю, что Питера убил Фредди. Это значит, преступник – или преступница – по-прежнему среди нас. Поэтому грелка – единственное, что будет согревать меня этой ночью.

– Все ясно, – холодно ответил Генри. – Мне начинает казаться, что этот цирк не кончится и после свадьбы. А вдруг ты в постели полное бревно? Ты продаешь мне кота в мешке.

Присцилла схватилась за перила.

– Возможно, ты прав, – устало сказала она. – Но я все равно буду спать одна, и дверь моей спальни будет заперта изнутри.

Она отвернулась и пошла вверх по лестнице.

– Полагаю, если постучится этот деревенский констебль, ты тут же и дверь откроешь, и ноги раздвинешь! – прокричал Генри ей вслед.

Присцилла опустила голову и взбежала по оставшимся ступеням, после чего столкнулась с мощной фигурой леди Хелмсдейл.

– Что вы забыли в моей спальне?! – закричала Присцилла.

– Я искала аспирин, – ответила леди Хелмсдейл.

Хотя Присцилла была выше, леди Хелмсдейл, казалось, нависала над ней в темноте коридора. Ее светлые глаза пугающе вперились в лицо Присциллы. Страх охватил Присциллу. Она вдруг поняла, что никогда толком не знала леди Хелмсдейл. Да и вообще, что она знала о каждом из гостей – включая Генри? Она сдавленно всхлипнула, протиснулась мимо леди Хелмсдейл в свою комнату, хлопнула дверью и заперлась.

Присцилла разделась, легла в постель и прижала к себе грелку, но у нее никак не получалось согреться. Раздался слабый стук в дверь, и Присцилла так и подскочила.

– Кто там? – спросила она.

– Это я… Пруни.

– Пруни, у меня нет сил. Это очень важно?

– Да.

Присцилла вздохнула. Она выбралась из постели и открыла дверь. Пруни стояла на пороге, глядя на нее сквозь огромные очки.

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь, – прошептала она.

– Заходите, – сказала Присцилла. – Все равно я не могу уснуть из-за холода.

Она оставила дверь открытой, надеясь, что Пруни уйдет через пару минут, и опустилась на край кровати. Пруни села рядом, нервно теребя в руках носовой платок.

– В чем дело? – осторожно спросила Присцилла.

– Он любил меня.

– Кто?

– Капитан Бартлетт. Он любил меня, – произнесла Пруни, похлопав себя по груди, скрытой за вышитой кокеткой старомодной ночной сорочки.

– Он сам вам об этом сказал? – усомнилась Присцилла.

– Не словами – действиями… На приеме он был так добр ко мне, и… потом я поднялась наверх и увидела его. Он сказал, что собирается поговорить с Верой. Я спросила: «Не будет ли Фредди против?» Он засмеялся и сказал: «Фредди не узнает. Я просто стукну разок в дверь и тут же уйду. Она знает, что это сигнал явиться ко мне».

– Но разве это не говорит о том, что Питер был тем еще бабником? – неловко уточнила Присцилла.

– Нет-нет! – взволнованно ответила Пруни. – Он все объяснил. Он говорил мне: «Вы, должно быть, считаете меня страшным развратником, но это все в прошлом. Мне нужно обговорить с Верой одно дело. Я подумываю о том, чтобы исправиться и остепениться». А затем он поднес мою руку к своим губам и поцеловал. – Пруни прижала правую руку к щеке. – Я взглянула в его глаза, увидела там искреннюю любовь и заботу и поняла, что благодаря мне он встал на путь исправления. Мне приходилось выслушивать всякий вздор Джессики и Дианы, утверждающих, что у Питера были интрижки с ними. Но это неправда. Он бы и не взглянул на них. А Вера! Эта отвратительная, грязная женщина. Она ведь замужем…

– Была замужем, – поправила ее Присцилла. – Вера мертва. Вы не забыли?

– Туда ей и дорога, – с неожиданной злобой ответила Пруни. – Скорее всего, ее убил кто-то из прислуги. Она из тех женщин, кто крутит романы со слугами, молочниками и прочими представителями этого класса. Вера была убийцей. – Она крепко сжала руку Присциллы. – Питер любил меня! – воскликнула Пруни. – Вы же мне верите? Кто-то должен мне поверить.

– Все в порядке, мисс Халбертон-Смайт? – раздался суровый голос из-за двери.

Пруни ахнула и вскочила на ноги. На пороге стоял Хэмиш Макбет.

– Мне пора, – пролепетала Пруни и прошмыгнула мимо него.

Хэмиш вошел в комнату и закрыл дверь.

– Что это было? – спросил он.

– Ну, Питер не пропустил ни единой юбки. Он поцеловал ей руки и заставил бедную Пруни думать, что влюбился в нее. Что ты здесь делаешь?

Хэмиш сел на кровать, зевнул, затем лег и потянулся.

– Я собирался уходить, – сказал он. – Просто хотел удостовериться, что с тобой все хорошо. Подумал, ты еще не спишь.

– Генри мог быть здесь.

– Мог бы, – спокойно ответил Хэмиш. – Но я услышал не его голос.

– Куда ты сейчас? – спросила Присцилла, ложась рядом с ним и сцепив руки за головой.

– Чалмерс решил попытать удачу. Он раздобыл адрес тетки Бартлетта в Лондоне и хочет, чтобы я съездил к ней.

– Но ведь этим может заняться лондонская полиция, разве нет?

– Ага, но он считает, что я раскопаю что-нибудь с помощью своего прославленного обаяния. Дело застряло на мертвой точке, а ситуация очень серьезная. Бартлетт обручился с Дианой в Лондоне, бросил Джессику тоже в Лондоне. Должно же быть там что-то. А если нет, то, возможно, тетка знает о его отношениях с другими гостями.

– Долго тебя не будет?

– Я поеду ночным поездом. У меня не получится достать спальное место во втором классе, а на первый полицейские не зарабатывают. Проведу весь день в Лондоне, а потом сразу вернусь.

– Лучше бы отправили не тебя, – тихо проговорила Присцилла. – Я начинаю бояться всех, кроме мамы и папы, а они у меня не такие родители, с которыми можно поговорить по душам, ты же знаешь. Сегодня вечером мама со слезами на глазах сказала, что единственное светлое пятно во всей этой неразберихе – моя помолвка с Генри.

– Ну хоть что-то, – сказал Хэмиш, уставившись в потолок.

– Но все совсем не так, Хэмиш, – пожаловалась Присцилла. – Мне кажется, я будто ледышка!

Хэмиш успокаивающе приобнял ее за плечи.

– Ну-ну, – сказал он, – из-за двух убийств у кого угодно кровь в жилах застынет.

Присцилла только сдавленно всхлипнула, а потом уткнулась ему в грудь и расплакалась.

– Ну что ты… – Хэмиш притянул ее к себе, поглаживая по волосам. – Когда дело будет раскрыто, ты взглянешь на все другими глазами.

Внезапно Хэмиш посочувствовал Генри. Присцилла в легкой, короткой ночной рубашке прижималась к нему в поисках утешения. Он понял, что она совершенно не осознает, как именно воздействует на него. Он угрюмо пытался отвлечься от этих мыслей, укачивая ее, будто ребенка, и бормоча на ухо ласковые глупости.

– Надо было догадаться, – сказал Генри Уизеринг, войдя в комнату и окинув взглядом пару в постели. – Верни мне кольцо, Присцилла.

Она начала что-то говорить, но Хэмиш обнял ее еще крепче и молча посмотрел на Генри. Присцилла сняла кольцо. Хэмиш взял его и протянул Генри, который подошел к кровати и выхватил кольцо.

– Тебе лучше подумать, что ты скажешь утром отцу, потому что он точно обо всем узнает, – сказал Генри.

Присцилла с трудом высвободилась из объятий Хэмиша.

– Генри! – отчаянно позвала она.

Но тот лишь хлопнул дверью в ответ.

– Ну, только не нужно снова плакать, – сказал Хэмиш. – Ты же хотела разорвать помолвку, так ведь?

Присцилла опустила голову.

– Но папа будет в ярости.

Хэмиш опустил длинные ноги на пол.

– Если ты не начнешь думать своей головой, то нелегко тебе придется. Мне до смерти надоело слушать про то, что же подумают твои мама с папой. Ты хорошая девушка, Присцилла, но они относятся к тебе как к ребенку ради твоего же блага. Вот мой тебе совет: иди, разбуди отца и изложи ему свою версию событий. И постарайся выражаться предельно ясно. У Генри были все основания предполагать самое худшее. Ему пришлось нелегко! Ты бы и святого довела до белого каления. Я твой старый друг, конечно, но вообще-то у меня тоже есть чувства – и глаза, кстати, а ты расхаживаешь здесь почти голая.

Присцилла схватила халат и накинула на себя.

– Прости, Хэмиш, – пробормотала она.

– Да уж, Бог свидетель, я ничего тебе не сделаю. Только не забывай прикрыться, если рядом будет кто-то еще. Я вернусь из Лондона так скоро, как только смогу. А пока не доверяй никому. Если сильно переживаешь, то попробуй поговорить с матерью или отцом – как взрослый со взрослым, а не как ребенок с родителем.

– Перестань читать нотации, Хэмиш, – сказала Присцилла.

– Мир относится к тебе так же, как сама ты относишься к миру. Ты ведешь себя со мной как со старшим братом. Чего еще ты ожидала?

– Хотя бы немного сочувствия и понимания. А ты ничем не лучше Генри.

– Бедняга Генри. Я иногда думаю, что тебе нужна хорошая взбучка, чтоб ты в себя пришла.

– Ох, иди уже, – устало сказала Присцилла, – и забери свое так называемое обаяние с собой.