Дикие превратности вкуса.

Присцилла решила навестить миссис Маккей – ту самую, с больной ногой и зеленым пузырьком. Генри охотно согласился составить ей компанию. Оказаться в тридцати милях от замка Томмель показалось ему отличной идеей.

Несмотря на расследование убийства, Генри пребывал в прекрасном расположении духа. Ему нанесли визит члены местной Ассоциации крофтеров и официально обратились с просьбой провести вручение призов на завтрашней ярмарке. Они были крайне учтивы и весьма любезны. Генри почувствовал себя местным сквайром.

Пока Присцилла мастерски рулила по дорогам Высокогорья, Генри наблюдал за проносящимися мимо, словно ветер, пейзажами и думал, что было бы неплохо прикупить какой-нибудь замок. Казалось, их продают по всей Шотландии. Это бы прекрасно способствовало его растущей популярности. Надо будет как-нибудь обзавестись гербом. Если продать права на экранизацию «Герцогини Дарлинг», съемки могли бы проходить в его замке. Ему бы хватило денег обставить все с шиком. А потом, после свадьбы, Генри пригласил бы туда журналистов, чтобы статья о нем появилась в воскресном приложении к газете[10]. Да, определенно, замок был отличной идеей.

Присцилла выглядела счастливой и совершенно неотразимой. Стоило сбежать от гнетущей атмосферы смерти, как они сразу почувствовали себя школьниками в самом начале каникул.

Когда они выехали на пустынный участок дороги, Генри попросил Присциллу остановиться и обнял ее. Она с готовностью подалась ему навстречу, и Генри испытал пьянящее чувство триумфа, когда его рука впервые скользнула ей под юбку. Однако его проворная ладонь не достигла своей цели. Вдруг он ощутил странный зуд в области затылка: чувство, будто за ним наблюдают. Он выпустил Присциллу из объятий и обернулся. Пожилой мужчина заглядывал в окно автомобиля со стороны Генри.

– Что, черт возьми, вы себе позволяете?! – вскричал Генри.

– Я мимо проезжал, – начал старик дрожащим голосом, – да и подумал про себя, вдруг заглох тут кто. Подумал, да и увидел, как вы тут возитесь.

– Мистер Макфи, – сказала Присцилла, узнав старика, – у нас все хорошо. Спасибо, что побеспокоились.

Мистер Макфи улыбнулся.

– Да что вы, что вы. Не беда. Уверены, что все хорошо со сцеплением?

– Уверена, – хихикнула Присцилла, и этот смешок еще больше разозлил Генри.

– Поехали, – сказал он.

– Я не представила вас, – продолжала Присцилла. – Мистер Макфи, это мой жених, Генри Уизеринг. Генри, это мистер Макфи.

– Ах, ну да, ну да, вы тот самый драматург, о котором все говорят, – сказал мистер Макфи. – Великий все-таки это талант – владеть словом. Помнится, младший сынишка моей дочери Элси, Дэвид, так красиво писал, когда учился в школе.

– Присцилла, ты дальше поедешь или мне выйти и пойти пешком?! – взревел Генри.

– До свидания, мистер Макфи, – вежливо попрощалась Присцилла. – Мне очень жаль, мы немного спешим. Передавайте привет от меня семье.

– С чего ты вообще разлюбезничалась с этим отвратительным престарелым вуайеристом? – разбушевался Генри, как только они тронулись.

– Он не вуайерист, – запротестовала Присцилла. – У него плохое зрение. Он, конечно, старик, но очень добрый и милый. К тому же его внук, Дэвид, обозревает театральные новинки в «Бюллетене Глазго». Дорогой, на пути к вершине стоит быть приветливее с людьми. Они могут повстречаться тебе и на обратном пути.

– Путь окончен! – сердито ответил Генри. – Я уже на вершине!

Дальше они ехали в напряженном молчании, пока не свернули на вересковую дорожку, ведущую к маленькому белому домику Маккеев, примостившемуся на склоне холма.

– Веди себя прилично, – предупредила Присцилла.

– Разумеется, – угрюмо ответил Генри, подумывая, не напомнить ли Присцилле, что один из ведущих лондонских колумнистов описал его как «самого обаятельного мужчину Лондона».

Как только они вошли в дом, Генри заметно оживился. Он всегда пребывал в поиске новых острот для бесед после ужина. Окинув взглядом гостиную Маккеев, он оценил каждое свидетельство дурного вкуса. На полу лежал ковер ядовито-зеленого цвета с вышитыми нежно-розовыми махровыми розами. На обоях – абстрактный черно-оранжевый узор. Все поверхности заставлены кошмарными фарфоровыми статуэтками: кошками, собаками, маленькими девочками, придерживающими юбочки. Чехол на чайнике тоже изображал куклу в кринолине. Над камином на стене висела украшенная мишурой фарфоровая тарелка с изображением домика в кричащих красно-желтых тонах с подписью «Дом моей бабушки Хилан»[11].

Генри твердо вознамерился развлечь собравшихся. Он рассказывал о знаменитостях, с которыми встречался, об экзотических странах, в которых побывал. Он часто повторял: «Это, конечно, станет для вас сюрпризом, но…» Однако постепенно он начал сомневаться, не сказал ли он лишнего.

Присцилла почти ничего не говорила. Маккеи, поначалу любезные и очень воодушевленные, теперь лишь безучастно поглядывали на него. Генри не мог с этим смириться. Он начал расспрашивать Маккеев об их жизни, но на все вопросы они отвечали вежливыми односложными фразами. Когда Присцилла поднялась и сказала, что им уже пора, Генри испытал большое облегчение.

Они ехали в тишине, а затем Присцилла негромко спросила:

– Обязательно было вести себя так высокомерно, Генри?

– Я был очень вежлив, – холодно ответил он. – Господи, Присцилла, да с ними невозможно было говорить. У них интеллекта не больше, чем у свиньи.

– Это не так! Они очень интеллигентные и очень чувствительные люди, и они сразу же поняли, что ты посчитал их дом просто смехотворным. Ты разглядывал все вокруг с таким нескрываемым злорадством.

– Что еще скажешь? Что мне надо было восхититься их вкусом? – усмехнулся Генри. – Все эти уродливые украшения… Да там непонятно, что хуже: ковер или обои.

– Это называется «домашний уют», – отрезала Присцилла. – Сам посуди, если бы ты рос в окружении только старых-престарых вещей, которыми до тебя пользовалось еще несколько поколений, ты бы тоже скупал все яркое и новое. Благодаря правительственным грантам все изменилось. У Маккеев впервые за всю их жизнь появились какие-то деньги. Только люди, привыкшие жить в роскоши, находят старую мебель красивой. Между прочим, сын мистера Маккея – искусствовед, он закончил Университет Глазго. Эти люди другие. И они почти всегда знают, о чем ты думаешь. Да и вообще, что такое «хороший вкус»? Перед отъездом, еще в Лондоне, мы ходили на ужин к твоим друзьям, к тем сбрендившим дамочкам на Понт-стрит. Все было очень изысканно, да и кухня первоклассная, но хозяйки – визгливые вульгарные тетки. И кстати, украшать уборные всяким якобы забавным хламом – это предел пошлости.

Ванную своей лондонской квартиры Генри украсил умеренно эротическими викторианскими фотографиями.

– Не надо меня поучать! – огрызнулся Генри. – А что насчет небывалого количества фальшивок у тебя дома? Фальшивые доспехи, фальшивые панели на стенах – твой отец, видимо, и полковник фальшивый.

Присцилла поджала губы. «Если бы Генри был женщиной, его бы прозвали той еще сучкой», – подумала она.

– Не вижу никакого смысла говорить с тобой, – сказал Генри. – Послушай, мы все на взводе из-за этого убийства.

– Я не на взводе! – Возмущенный голос Присциллы, казалось, наполнил всю машину. – Не было необходимости рассказывать о странах, в которых ты побывал, а потом так старательно объяснять, где именно на карте мира они находятся. Когда ты говорил о Лоуренсе Оливье, то мог бы называть его по фамилии, а не «дорогим Ларри». И я могу только предположить, что «дорогая Мэгги» – это принцесса Маргарет, поскольку вряд ли ты имел в виду Маргарет Тэтчер. Не понимаю, как тебя вообще выносили коммунисты. Им, должно быть, очень нравилось твое высокомерие. Ты что, был одним из тех придурков, кто развлекал левых милыми историями о разврате и побоях в Итоне?

– Заткнись! – заорал Генри, поскольку Присцилла попала в точку.

– И не подумаю, – ответила она. – Ты как будто специально разучился быть джентльменом, а теперь решил стать им снова, вот только забыл, что нужно говорить и делать. Ты даже нож с вилкой держал будто пару карандашей. Такие, как мистер Маккей или даже старый мистер Макфи, – вот настоящие джентльмены.

– Да что ты вообще понимаешь?! Строишь из себя белую кость со своим «не сегодня, Генри» и ханжеским промытым умишком, – прорычал Генри.

– Мы определенно не подходим друг другу, – тихо проговорила Присцилла.

– Ты сильно перенервничала и наговорила чепухи, – примирительно произнес Генри. – Разве я не прекрасно поладил с членами Ассоциации крофтеров? Честное слово, дорогая, я пользуюсь большим успехом в Лондоне, ты что, забыла?

– Так это в Лондоне, – мрачно ответила Присцилла. – А тут все по-другому.

Генри пожал плечами и замолчал. Она была в плохом настроении. Он поговорит с ней, когда они вернутся в дом.

Погода испортилась. С востока надвигались мрачные черные тучи, как бы напоминая, что осень на шотландском Высокогорье наступает рано. Засохшие деревья вдоль дороги с треском покачивались, а под нависшими тенями гор поблескивали горные озера, окруженные вереском. Две Сестры, две горы над Лохдубом, резко выделялись на фоне неба будто вырезанные из черного картона.

Присцилла проехала мимо главных ворот, где толпились замерзшие журналисты и операторы с камерами, и остановилась спустя милю у заброшенного охотничьего домика.

– Пройдешь немного вперед и попадешь домой в обход журналистов, – сказала Присцилла.

– А ты куда?

– Неважно, – процедила она.

Генри пробормотал что-то себе под нос и вышел из машины.

Как только машина с ревом отъехала, он повернулся и направился обратно к главным воротам. И почему он должен упускать такой прекрасный шанс засветиться перед камерами? Проезжая мимо, Генри разглядел в толпе журналистов лондонского телевидения. Когда он подошел, пресса встретила его с восторгом.

Хэмиш вернулся в полицейский участок. Старший детектив-суперинтендант Чалмерс остановился в гостинице Лохдуба. Блэр, Андерсон и Макнаб перебрались в пансион на другом конце набережной.

Его вечерние хлопоты были прерваны двумя американскими туристами, у которых сел аккумулятор. Хэмиш помог им завести автомобиль, а потом пригласил на чай. Это была очень милая пара из Мичигана. Хэмиш, как и большинство шотландцев, с американцами чувствовал себя гораздо свободнее, чем с англичанами. Он с удовольствием проболтал с ними почти час, а на прощание велел обязательно зайти в автомастерскую, когда та откроется в девять утра, и пообещал встретиться с ними на ярмарке крофтеров.

За разговорами Хэмиш заметил, что кухонный пол нуждается в хорошей чистке. Он переоделся в старую одежду, набрал ведро мыльной воды, вооружился щеткой и приступил к работе, отбиваясь от Таузера, который принял происходящее за новую игру.

Вдруг Хэмиш ощутил, что кто-то за ним наблюдает, и поднял голову. На улице уже стемнело, и он еще не включил свет на кухне, но все равно узнал стройную фигуру, замершую в дверном проеме.

– Присцилла, заходи, – сказал Хэмиш. – Я только закончил.

– Стоило бы газеты постелить, пока пол не высохнет, – ответила Присцилла. – Иначе Таузер все заляпает.

– Вон там на стуле лежит стопка, подай мне ее.

– Я сама постелю, – сказала она, включая свет.

Хэмиш взглянул на Присциллу, но та поспешно опустила голову, и густые волосы упали вперед, скрывая лицо.

– Как раз собирался ужинать, – сообщил он. – Я бы предложил присоединиться, но полагаю, ты вернешься к ужину домой.

– Я бы с радостью присоединилась, – непривычно тихо ответила Присцилла.

– Ну, тогда тебе бы позвонить родителям. Скажи, где ты, а то они волноваться будут.

– Не хочу говорить им, что я здесь.

– Ну, тогда просто скажи, что ты собираешься сейчас в церковь, чтобы обсудить благотворительный прилавок. Съездим туда после ужина, тогда все нормально будет.

– Хорошо, Хэмиш, – кротко ответила Присцилла.

Она вышла из кухни, и он с любопытством посмотрел ей вслед, после чего мрачно задумался о двух пирожках с бараниной, купленных к ужину по дороге домой. Затем крикнул:

– Я ненадолго! Скоро вернусь!

Хэмиш побежал в огород, одним прыжком перемахнул через забор и постучался в соседскую дверь.

Ему открыла миссис Каннингем, увядшая англичанка, державшая небольшой пансиончик.

– У меня тут гостья, – запыхавшись, начал Хэмиш, – а у меня на ужин только два пирожка с бараниной. Не могу же я накормить ее этим.

Миссис Каннингем сложила худые руки на впалой груди.

– Констебль Макбет, – сурово произнесла она, – вы обещали мне прочистить водосточную трубу.

– Завтра, – ответил Хэмиш. – Я приду утром и стремянку свою прихвачу.

– Точно?

– Вот вам крест.

– Хорошо. Встретила сегодня миссис Веллингтон в церкви, она меня угостила жарким из оленины в качестве благодарности, я ведь обещала ей помочь с пирогами и сконами на ярмарку. Но я терпеть не могу оленину. Поэтому можете забрать.

– Спасибо, – поблагодарил Хэмиш.

Вскоре он вернулся на кухню. В ванной шумела вода: Присцилла решила умыться и нанести свежий макияж.

Хэмиш поставил жаркое в духовку и откупорил бутылку красного болгарского вина, которое один рыбак купил в Аллапуле у какого-то мужика из рыболовного флота Восточного блока и передал Хэмишу.

Когда Присцилла вышла из ванной, Хэмиш предложил в ожидании ужина выпить в гостиной (жаркое из оленины, в отличие от пирожков, вполне можно было назвать ужином).

– Попробуй это, – сказал констебль, доставая бутылку виски, которую покупал еще для Андерсона.

– Перешел на крепкое? – спросила Присцилла. – Я думала, ты больше любишь пиво.

– Так и есть, но иногда, Присцилла, случается такое, что глоток хорошего виски просто необходим.

– И правда, – угрюмо пробормотала Присцилла. – Мне сейчас как раз такой и нужен.

– Так что случилось? – спросил Хэмиш, когда они оба уселись.

– Не хочу говорить об этом. Лучше расскажи, как продвигается дело.

– У нас был тяжелый день, – сказал констебль, откинувшись в кресле. – Сэр Хамфри принял нас у себя в спальне, пробурчал две фразы и уснул. Потом эта Диана начала метаться по кабинету и скандалить. Ты не говорила, что они с Бартлеттом были помолвлены.

– Я думала, ты знаешь.

– Теперь знаю. Но она утверждает, что сама бросила Бартлетта. В ночь перед убийством ее видели у его спальни. Но Диана говорит, что шла на кухню. Настаивает, что не спала с ним, но, когда мы сказали, что бравый капитан за одну ночь побывал и с ней, и с Верой, и с Джессикой, Диана не выдержала и начала кричать, что это была Вера… Ну, убила его, имею в виду. Джессика оказалась еще хуже. Начала доказывать, что Диана очень опытный стрелок и…

– Подожди, получается, Питер переспал со всеми тремя? Да он просто мерзавец.

– Возможно. А возможно, и дамы не без греха. Потом пришла очередь Хелмсдейлов. У нас не получилось поговорить с ними по отдельности. Бартлетт чуть не спалил их дом, Хелмсдейл пытался застрелить его, а его жена сломала капитану челюсть. Когда мы предъявили им эти факты, они заявили, что мы лжем. Вразумительного мы от них ничего не добились. Это было все равно что пытаться взять показания у Труляля и Траляля.

– Не думаешь, что убийца – это кто-то не из дома?

– Вполне возможно, но что-то мне подсказывает обратное. А ты где была сегодня?

– Мы с Генри ездили к Маккеям.

– Как ее нога?

– Лучше, но ей нужна операция по удалению варикозных вен.

– Зачем тогда Броуди пичкает ее таблетками?

– Потому что он понимает, в чем дело. Да она и сама понимает, просто боится больницы, к тому же она довольно старомодна и думает: если вызвать врача, то он пропишет ей какое-нибудь лекарство. Видимо, в ее зеленом пузырьке не что иное, как просто подкрашенная вода.

– Ну да, этот доктор Броуди ужасно не любит всякие таблетки да склянки. Я очень удивился, когда он выписал сэру Хамфри успокоительные.

– Наверное, простую магнезию. Броуди говорит, мол, если человек убежден, что ему дали успокоительное, то поразительным образом затихает.

– А еще капитан Бартлетт разбил ценную фарфоровую чайную пару, когда гостил у сэра Хамфри.

– Кошмар, – ответила Присцилла. – Сэр Хамфри же ярый коллекционер.

Они выпили еще виски и перебрались на кухню, чтобы поужинать. Жаркое из оленины оказалось превосходным, и Хэмиш без всякого смущения принимал комплименты Присциллы относительно его стряпни. Они посмеялись над тем, каким противным оказалось болгарское вино, а после ужина отправились к дому пастора.

Присцилла выпила довольно много и слегка пошатывалась, поэтому Хэмиш взял ее за руку. Погода снова переменилась, и небо прояснилось. Холодный ветер утих, хотя мелкие волны все еще яростно бились о гальку берега.

– Ко мне на чай заглянула пара туристов из Америки, – сказал Хэмиш.

– Это Голдфингеры из Мичигана, – ответила Присцилла. – Они остановились в гостинице Лохдуба.

– Откуда ты знаешь?

– Мне Джесси рассказала, я ее в деревне встретила, пока к тебе шла. Она как раз хотела взглянуть на них мельком.

– А зачем? В них же ничего особенного.

– Глупый, все дело в их фамилии. Джесси думает, что они прямиком из фильма про Джеймса Бонда.

Присцилла дошла до дома священника как раз вовремя. Через две минуты после ее прихода зазвонил телефон: это был ее отец, который резким от волнения голосом спрашивал, когда она будет дома.

– Скоро буду, пап, – ответила Присцилла.

– Хорошо, оставь машину у полицейского участка и попроси этого бестолкового констебля Макбета привезти тебя. Не нравится мне, что ты ходишь там одна, пока по округе разгуливает убийца.

– Так ты наконец признал, что это было убийство!

– Неважно, что я признал, – проворчал ее отец. – Жду тебя дома через полчаса.

Присцилла была рада, что появился предлог прервать свой визит: ей не особо нравилась миссис Веллингтон, жена священника, очень властная и придирчивая женщина, изводившая своего мужа.

Когда они уходили, Присцилла сказала Хэмишу, что он должен отвезти ее домой.

– Я бы в любом случае тебя отвез, – серьезно ответил Хэмиш. – И я хочу, чтобы ты заперла дверь своей спальни.

Присцилла вздрогнула.

– Странное дело, – размышлял Хэмиш вслух, пока они ехали к поместью вверх по извилистому холму. – Мы перекинулись парой слов с капитаном Бартлеттом, когда я уходил с приема. Он стоял на улице, на подъездной дорожке. У него было предчувствие, что с ним что-то случится. Значит, в тот вечер произошло нечто такое, что заставило его почувствовать опасность.

– Скорее бы все это кончилось, – вздохнула Присцилла.

Хэмиш глянул на нее искоса.

– Генри присмотрит за тобой.

– Да, – нервно усмехнулась Присцилла. – Мне так повезло, правда?

Хэмиш поехал по объездной дороге, хотя был уверен, что господа журналисты уже покинули на ночь свой пост. Он остановился у нависающей темной громады поместья, вышел из машины и открыл дверь для Присциллы.

– Не зайдешь? – спросила она.

Хэмиш покачал головой.

– Мне понравился наш вечер, – вежливо ответил Хэмиш. – Жаль, что ты занята, а то я думал завтра вечером сходить в новый ресторан на Краск-роуд.

– В «Глумливую форель»? Я слышала не очень хорошие отзывы о нем, Хэмиш, но он и открылся всего несколько недель назад. То есть ты хотел пригласить меня на ужин?

– Да. Хотел вроде как отпраздновать ярмарку крофтеров.

Присцилла повернулась и взглянула на дом. Генри наверняка гадает, что с ней случилось. Завтра предстоял долгий день. На ярмарке будут журналисты, и Генри рассчитывает, что она будет с ним позировать для прессы.

– Будет выглядеть немного странно, но мы ведь с тобой старые друзья, и да, я бы хотела поужинать с тобой.

– Это большая честь для меня, – вежливо ответил Хэмиш. Когда она отвернулась, он вдруг добавил: – Присцилла, будь осторожна.

Она подавила всхлип и бросилась в его объятия. Он неуклюже похлопал ее по спине и пробормотал:

– Ну-ну. Все хорошо будет. Хэмиш присмотрит за тобой.

Наконец Присцилла отступила и вытерла слезы.

– Прости, Хэмиш, – выдохнула она. – Увидимся завтра.

Хэмиш наблюдал за ней, пока она не скрылась в доме. Он неторопливо доехал до ворот и выехал на дорогу. Затем он включил полицейскую сирену на полную мощность и помчался к Лохдубу.

– Этот полицейский, видимо, перепил, – пробормотала миссис Каннингем, выглядывая из-за кружевной занавески. К ней подошли два постояльца. – Видели? Врубил эту сирену без надобности и теперь ходит колесом по двору.