Катя тоже пошла со мной и молча спросила, что случилось. Я ответила, что расскажу завтра, залезла под одеяло и стала стараться заснуть, но не получалось. Тогда я стала думать, почему мне так грустно, ведь должно быть весело и радостно, как Сеньке.

Может, из-за того что я почувствовала, как живётся зверям в цирке? Но ведь им живётся совсем неплохо: они сыты, здоровы, у них интересная работа, они могут общаться друг с другом… Когда я видела больную Ирму или подбитую Фросю, мне не было так грустно… А сегодня — почему?

Может быть, из-за того что я не могу им помочь?

Или потому, что Сенька ржал и толкал меня локтем, чтобы я тоже смеялась?.. Если бы его папы не было рядом, я просто сказала бы ему:

— Ты чего?! Я тоже всё это видела, и если бы захотела, то смеялась бы. Понял?!

И он бы сразу замолчал.

Нет, не поэтому. А потому, что его папа всё время следил за мной, и потому, что он переглядывался с этим своим Петром Сергеичем, когда я смотрела на животных и когда кричал попугай. И потому, что этот неприятный Пётр Сергеич старался залезть мне в мозг. Зачем? И не грустно мне, а беспокойно.

Спрашивать у Сеньки, чего его папе от меня надо, бесполезно, он даже не поймёт, о чём вопрос.

Сказать моим папе с мамой? Ну, скажу. А что они могут сделать? Может, его папа просто приглядывался ко мне, достаточно ли хорошая я девочка, чтобы его сын когда-нибудь на мне женился?

Ладно, надо спать. Завтра поговорю с Катей. И я заснула.

⠀

* * *

⠀

Прошла неделя. Ничего особенного. Я уже стала забывать о своих переживаниях, как вдруг вечером зазвонил телефон. Я взяла трубку и услышала мужской голос:

— Вика? Это говорит папа Сени. Попроси, пожалуйста, к телефону твоего папу.

Я так растерялась, что даже невежливо спросила его — зачем, а он засмеялся и сказал:

— Мы с ним поговорим, а он, если сочтёт нужным, сам всё тебе расскажет.

Я побежала к папе и сказала почему-то шёпотом, что его зовёт к телефону Сенькин отец. У папы поднялись брови, и он тоже шёпотом спросил:

— Что ты такое натворила?

— Ничего не натворила, просто спросила, зачем ты ему нужен, а он ответил, что ты сам мне скажешь, если захочешь.

Папа взял трубку, поздоровался, недолго слушал и сказал:

— Хорошо, буду через десять минут, — и положил трубку.

Я спросила:

Чего он хочет? — но папа не ответил, а сам спросил у меня:

— Что вы с его сыном такого натворили, что он вызывает меня на разговор в кафе? Кого-нибудь отколотили? В классный журнал клея налили? Нет, не может быть, я тебя знаю. Ты и сама не станешь, и Сеньке своему не разрешишь. Сознавайся, в чём дело?

— Папа, — закричала я. — Ничего такого не было! Наоборот, я правильно определила, что случилось, когда их собака подавилась куриной косточкой, и её успели спасти! И в цирке я себя хорошо вела. Я даже заметила, что тигр приготовился прыгнуть на дрессировщика, и крикнула ему: «Не смей!» И тигр не прыгнул!

Как это — «крикнула»?!

— Ну-у, мысленно…

— Вот оно что, значит, Сенькин отец тоже в курсе, — медленно сказал папа и ушёл.

⠀

* * *

⠀

Папа вернулся довольно быстро, зашёл в мою комнату, турнул Катю и сказал: 

— Сенькин отец увидел, как ты общаешься с животными на бессловесном уровне. Мысленно. Он рассказал об этом своему старому другу, который занимается сверхвозможностями человеческого мозга. В его лаборатории очень заинтересовались тобой, потому что об обмене мыслями с животными они даже не слышали. Разве что в сказках. Он просит, чтобы я разрешил их специалистам встретиться с тобой и поговорить, потому что ты, по-видимому, уникальный медиум, то есть передатчик и приёмник мыслей на расстоянии. Я не разрешил, Викуля! Не хочу, чтобы они исследовали тебя, это колоссальная нагрузка на мозг. Это опасно для тебя. Не хочу, чтобы они даже просто разговаривали с тобой, я знаю, это общение сразу превратится в исследование. Я это всё сказал Сенькиному папе. Он ответил, что абсолютно со мной согласен, и пошёл на этот разговор только потому, что его попросил об этом его друг. И сегодня же передаст ему мой ответ.

— Вика, — продолжал папа, — если кто-то незнакомый будет заводить с тобой странные разговоры, делать непонятные предложения, никоим образом не соглашайся, даже если они покажутся тебе совершенно безобидными. И особенно если кто-нибудь попросит показать твоё умение говорить с животными. Тут же уходи! И сразу звони мне. Я сам учёный и хорошо знаю учёных. Многие из них моментально перестают думать о том, как их эксперименты могут сказаться на людях. Я говорю с тобой сейчас как со взрослым умным человеком. Обещаешь? А маме об этом молчок, незачем её волновать. Что нужно, я ей сам скажу. И Кате своей не говори, её тоже не нужно пугать.

Я прижалась к папе. Мне стало по-настоящему страшно, потому что папа говорил очень серьёзно, не посмеивался и не поддразнивал меня.

А он гладил меня по спине и говорил:

— Ничего, Викуля, ничего, волчишка, обойдётся. Прорвёмся!

⠀

* * *

⠀

Я не забыла папины слова и долго боялась ходить одна в школу и обратно, но со мной всегда шёл Сенька, или Васька, или ещё кто-нибудь из ребят.

А потом начались новогодние каникулы. Мы все, папа, мама, я и Катя, уехали на бабушкину дачу. Встречали Новый год, катались на лыжах, делали ледяную горку, просто гуляли. Папа учил меня читать птичьи следы.

Лес был рядом. Однажды папа показал мне лисий и заячий следы, а ещё бобровую запруду. Посреди запруды возвышался шалашик из веток и земли, засыпанный снегом. Папа сказал, что это бобровая хатка: в ней живут бобры с бобрятами. А выходят они из хатки потайным ходом прямо в пруд. Я долго стояла возле хатки, хотела узнать, о чём бобры думают, но ничего не уловила. Они, наверное, спали.

Папа достал из сарая железный ящик на ножках без крышки, длинные железные спицы — шампуры, и мы с ним развели в этом ящике костёр. А когда он прогорел, положили над светящимися углями шампуры с насаженными на них кусками мяса и стали делать шашлыки. А потом мы их ели, я обжигалась, но всё равно ела, потому что было очень-очень вкусно. А Катя от шашлыков отказалась, и ей дали кусочек сырого мяса.

Папа скоро уехал, потому что ему нужно было на работу, а я осталась с мамой и бабушкой.

Я построила на участке снежный дом для Кати, но она даже не захотела зайти в него, чтобы посмотреть, как там хорошо. Катя не любила гулять по снегу. Она в нём тонула, её шёрстка намокала, лапки мёрзли. Поэтому Катя соглашалась только выходить на террасу и сидеть там на половичке. И поскорее обратно в тёплый дом.

Однажды утром мы с ней увидели на нашем участке зайца. Он стоял возле молодого клёна, который мы ещё не успели обернуть защитной сеткой, и обгрызал кору. Я сама не заметила, как мысленно крикнула ему:

— Ты что делаешь?

Заяц сел на задние лапы столбиком, уставился на меня, и я вдруг услышала его ответ:

— Я ем.

Ну, не этими человеческими словами, но понятными мне мыслями. И я подумала ему:

— Не ешь! Сейчас дам другую еду. Вкуснее.

Он понял и остался сидеть. Я сказала Кате, чтобы она поговорила с ним, пока я схожу в дом. Когда я вышла с капустной кочерыжкой и двумя морковками, заяц сидел уже совсем близко, и я поняла, что у них с Катей идёт разговор. Я не стала прислушиваться, положила овощи возле террасы и отошла. Заяц сразу стал есть. Он жевал часто-часто, изредка поднимал голову и смотрел на меня. Я ему подумала, что он всегда может приходить к нам, чтобы подкрепиться.

Заяц доел, подбежал к забору и вдруг исчез. Я удивилась и пошла посмотреть, куда он девался. Оказывается, в заборе был лаз: наверное, заяц подкопался под забор ещё летом, а сейчас только откапывал его от снега и пролезал к нам на участок.

Я кормила зайца ещё несколько раз, пока бабушка не заметила, что капусты и морковки сильно убавилось.

А потом случилось так, что я заблудилась. И этот заяц вывел меня из леса.

Я хотела посмотреть на бобровую хатку, отошла от дома совсем недалеко, но тут вдруг подул ветер и повалил густой снег. Я сначала радовалась: кусты и деревья, особенно ёлки, стали красивыми и пушистыми, как в сказке. Я ходила вокруг них, трогала ветки-лапы, а они стряхивали на меня снег. Когда же я собралась домой, оказалось, что я не помню, в какую сторону надо идти: от снега всё вокруг стало совсем другим. А мои следы замёл ветер!

Я стала прислушиваться: может, услышу машины на шоссе? Но из-за снега все шумы исчезли, в лесу стало тихо, как под одеялом. Я поняла, что, даже если начну громко кричать, меня никто не услышит. И мне стало страшно! Я подумала, что мама забеспокоится и пойдёт меня искать, но тут же вспомнила, что она с соседкой поехала на рынок. Бабушка одна не решится выйти на поиски, станет ей звонить, все начнут переживать… Ох, что начнётся!.. Я попробовала мысленно докричаться до Кати, но её ответа не услышала. Зато вдруг уловила незнакомый ответ, оглянулась и увидела моего зайца. Он сидел совсем недалеко и смотрел на меня. Уф! Я сразу перестала бояться и сказала ему:

— Проводи меня до дома, дам морковку.

— Иди за мной! — услышала я в ответ.

Заяц запрыгал по снегу, а я пошла за ним, хотя мне казалось, что нужно идти в другую сторону. У него лапы широкие, пушистые; он проваливался в снег, но не глубоко, а я — выше колена. Идти было тяжело, голова под шапкой взмокла, по спине потекли струйки пота, но мы очень быстро вышли из леса, и я увидела наш дом. Это же надо, как близко я находилась от опушки, а мне казалось, что я чуть ли не в самой глуши!

Заяц вдруг скакнул ко мне и прижался к ноге. Я оглянулась и увидела в поле лису, всю в рыжем пушистом меху и белом снегу очень-очень красивую. И я поняла, что он ужасно боится её. Лиса смотрела на нас и, наверное, решала: напасть на зайца или побояться меня. Я вытащила из-под снега какую-то ветку, погрозила лисе и постаралась мысленно передать ей, чтобы она и думать не смела напасть на моего зайца. Она поняла, ничего не ответила и стала прыгать и тыкаться носом в снег. А потом вдруг оказалась с мышью во рту. Оказывается, это она так охотилась на мышей.

Заяц сидел возле меня, не спуская глаз с лисы. Она уже не обращала на него внимания и занималась своей охотой.

Я спросила у зайца, как его зовут, но он ничего не ответил, наверное, не понял меня. Может быть, у них нет имён?

Тогда я спросила, как он сообщает другим зайцам, что неподалёку ходит-бродит лиса. И вдруг у меня в мозгу вспыхнула огромная лисья морда с распахнутой пастью, полной громадных зубов, со злыми жёлтыми глазами, такая страшная, что у меня сердце оборвалось: мне показалось, что я вдруг стала маленькая, меньше зайца, почти как мышь, и лиса сейчас меня съест. Я присела и закрыла голову руками, но сразу опомнилась, потому что поняла, что увидела лису глазами зайца. Ужас! Как же им, зайцам, страшно живётся! Я встала и опять поглядела на лису — до чего же хороша! Заяц тоже посмотрел на лису, и мы с ним пошли дальше.

Я решила, что зайца буду звать Тимохой.

Мы с Тимохой пришли к дому. Он остался во дворе, а я отправилась добывать ему еду. Бабушка уже волновалась, выходила во двор, искала меня. Пришлось рассказать, что я ходила в лес и чуть не заблудилась. Хорошо, что знакомый заяц меня вывел. А знакомый он потому, что недавно объедал кору с нашего клёна. И теперь я хочу угостить его морковкой и капустой.

— А мы с мамой гадали, куда девается морковка с капустой?! А оказывается, это ты скормила их зайцу. Так где же он, этот заяц? — спросила бабушка.

— Да вон он, у нас во дворе!

Бабушка выглянула в окно и увидела зайца, который сидел на задних лапах и смотрел на крыльцо — ждал, когда я выйду с лакомством.

Бабушка удивилась:

— Как же ты с ним объяснялась?

Тут я спохватилась. Ведь она не знает о моих разговорах с животными. Я пожала плечами и сказала, что пообещала ему морковку, а он почему-то пошёл со мной и привёл прямо к дому.

Бабушка покачала головой и пробормотала:

— Чудеса! Смотри-ка, он вправду кору с клёна не ест, сидит и явно ждёт подачки! Это, наверное, домашний или кем-то прикормленный заяц. Привык к людям.

Она дала мне морковку и яблоко. Я их отнесла зайцу и сказала мысленно, чтобы он переночевал на нашем дворе, а то вдруг лиса подстерегает его в поле.

Вскоре вернулась мама и привезла много очень вкусных вещей. Мы сели обедать, а за обедом бабушка, смеясь, сказала маме, что я привела в дом зайца из леса и этот заяц сейчас сидит на нашем участке в кустах малины. Мама глянула на меня, а я пожала плечами и промолчала.

Наутро я увидела цепочку следов от куста к лазу под забором. Ушёл. Мы с мамой обернули ствол клёна специальной пластмассовой сеткой, чтобы зайцы не объедали кору, иначе клён погибнет. Пусть едят кору с деревьев в лесу. Я рассказала маме, как познакомилась с зайцем, а про то, как заблудилась, не стала. Зачем маму волновать!

Кате я тоже рассказала про зайца, и она ткнулась в меня пушистой головой. Одобрила.

Через два дня папа забрал нас всех в Москву. Кончились каникулы, начиналась третья четверть.

Про зайца я рассказала только Сеньке, потому что он умеет хранить мои тайны.

⠀

* * *

⠀

За время каникул я совсем перестала бояться. Бегала одна за хлебом в мини-магазин в нашем доме и даже иногда возвращалась из школы одна.

Сенькин папа больше не смотрел на меня пристальным взглядом, а просто улыбался. И Сенькина мама улыбалась, когда видела нас вместе с Сенькой.

В тот день, в воскресенье, папа с мамой поехали в гости к своим друзьям: дяде Марку и тёте Наде. Хотели взять и меня, но я отказалась: у них двое мальчишек, младше меня, невоспитанные, приставучие, всё время чего-то требуют, орут, никого не слушаются, говорят глупости и громко хохочут. Когда мы к ним приезжаем, дядя Марк сразу отводит меня в их комнату и говорит:

— Ну, молодёжь, вы тут пообщайтесь, поиграйте друг с другом, а мы, взрослые, займёмся своими делами, вам не интересными, — и быстро уходит.