Васькин папа подбежал ко мне, прижал к себе:

— С тобой всё в порядке?! Как ты его остановила?!

Я пожала плечами.

Он помолчал, глядя на меня, повернулся и пошёл в дом.

А я подумала, что Сенька не стал бы прятаться в машине и остался защищать меня.

После обеда мой папа пошёл к машине — в ней всегда что-то надо чинить или налаживать. И мама с ним, чтобы помочь, если понадобится: подать что-нибудь или подержать инструмент.

Васька играл на компе в игру со вспышками и грохотом, а я стояла рядом и болела за него. Потом мне захотелось пить, и я отправилась в столовую за соком.

Дверь на террасу была открыта. Там сидели Васькины папа и мама, глядели на свой участок и разговаривали… обо мне. Ну и дела!

— Мне нравится эта девочка, — сказал Васькин папа. — Умная, серьёзная, чувствуется характер. Смелая. И при этом добрая и весёлая. И симпатичная. Недаром наш от неё не отходит.

Конечно, подслушивать было нехорошо, но уж очень интересно: ведь говорили про меня, и к тому же очень приятные слова. Я замерла и стала слушать дальше.

— Да, хорошая девочка, — ответила Васькина мама. — И, наверное, будет красивой, когда вырастет. Ты хотел бы, чтобы она вошла в нашу семью?

— Почему бы и нет? И сама такая славная, и родители отличные люди.

— Я бы тоже хотела, но вот узнала об её умении принимать и передавать мысли животных и засомневалась…

— Так это же здорово. Она сегодня на моих глазах молча, взглядом, остановила собаку, которая кинулась на неё и Ваську. Я чуть не умер от страха. Васька-то спрятался в машине…

— А если она не только звериные, но и человеческие мысли читает? Представляешь, каково жить с человеком, который всё-всё про тебя знает! А если она ещё и внушать сумеет? Ужас!

— М-м, да… Возможно, ты права. Жаль. Девочка уж очень хороша. И Ваську жаль, он на неё запал.

— О чём ты?! Им всего по десять лет. Всё ещё сто раз переменится. А пока пусть себе дружат.

Я сразу подумала, а что, если и Сенькины родители так же испугаются меня? А если и сам Сенька? И вообще, кто тогда со мной такой захочет жениться? Ведь никому не понравится, когда копаются у него в голове. А может, Сенька не испугается? И не расхочет со мной дружить? Ведь ушёл он из дома из-за Ирмы, а я всё же не собака…

Папе я решила пока ничего не говорить, ему и так со мной нелегко…

⠀

* * *

⠀

Когда мы вернулись на нашу дачу, папа с мамой высадили меня из машины, собрали вещи и уехали домой в Москву. Было уже поздно. Бабушка дала мне яблоко и велела идти спать. Я умылась, и мы с Катей поднялись на второй этаж, в мою комнату. Я села в постели, подсунула подушку под спину, Катя уселась напротив меня, и мы стали разговаривать. Я ей передала всё, что услышала от Васькиных родителей, и все мои страхи — что мне нужно постараться избавиться от моего дара, а то люди будут меня бояться, даже друзья и их родители. И из-за этого пропадёт любая дружба.

Я думала, что Катя пожалеет меня, начнёт утешать, а она зевнула во всю свою розовую пасть и сказала:

— Ничего плохого не случится. Кто надо — не испугается, а другие привыкнут. Если хочешь отказаться от своего дара, перестань им пользоваться, и он постепенно исчезнет. А сейчас давай спать.

Свернулась клубочком, укрыла нос хвостом и заснула.

Ух ты! Я даже обиделась: я к ней с такими важными делами, а она…

Вдруг мне стало спокойно: если очень захочу, то избавлюсь от дара. Да не захочу я этого никогда, вот ещё! А те, кто испугается меня, мне не нужны. И обязательно найдутся те, которые не испугаются, — они-то и будут моими друзьями. А про чужие мысли — папа и мама почти всегда угадывают, что я думаю и что натворила, и даже что собираюсь сделать, но я же не отказываюсь от них. И Сенькины мысли я часто угадываю без всякого дара и говорю ему, чтобы он этого не делал, он же не обижается. Ну, сердится иногда…

И ещё подумала: «А чего это Васькины родители решили, что я захочу жениться с их Васькой? Вот ещё! Хи-хи!»

Я тоже свернулась клубочком, подобрала под себя края одеяла и заснула.

⠀

* * *

⠀

В следующую пятницу папа с мамой, как обычно, приехали на дачу, и случилось вот что.

Папа весело сказал:

— Ну, малышка-волчишка, у меня хорошая новость. Меня пригласили в Америку, в Калифорнию, читать лекции в университете, который находится в городе Беркли. Это маленький городок рядом с большим городом Сан-Франциско на берегу Тихого океана. Да не одного меня пригласили, а вместе с семьёй. Так что через десять дней вылетаем.

Я успела сразу и обрадоваться, и расстроиться. Хорошо, что папа и мама отправятся в такую интересную поездку, но я-то целый месяц не буду видеться с ними.

— И ты, волчишка, — тут папа сделал долгую паузу, — летишь с нами. Я-то целый день буду занят, зато вы с мамой сможете гулять по Сан-Франциско и развлекаться. Это очень интересный город.

Я молча глядела на папу. Было ясно, что он не шутил, только глаза у него смеялись. Мама отвернулась, но я видела, что и она смеётся.

— Ты, конечно, можешь отказаться, если не хочешь уезжать с дачи. Может быть, у тебя тут неотложные дела с твоими зверями, — начал было папа, но я уже опомнилась, кинулась к нему на шею и завизжала на всю дачу:

— В Америку! В Калифорнию! Будем гулять по Сан-Франциско! И купаться в океане! Ура!

Про себя я сразу решила, что буду всё-всё фотографировать и рассылать своим друзьям: и Сеньке, и Ваське, и всем-всем! Васька уже был с родителями в Греции, Сенька — в Турции… Другие ребята из класса тоже ездили за границу, только мои мама с папой отдыхали всегда на даче. А тут — в Америку! И лететь на самолёте долго-долго. И в полёте будут кормить, Васька говорил, что вкусно. А что я надену? Что возьму с собой? Мои джинсы мне уже коротки… И кроссовки старые, и в свои туфли я уже с трудом влезаю, а там придётся много ходить… И шорты надо будет постирать… А что надеть на голову, там, наверное, жаркое солнце? И вообще, в чём там, в Америке, ходят?

И Кате надо будет объяснить, почему мы уезжаем. Ведь мы с ней впервые расстаёмся так надолго! Ужас!

— Мам!! — только и смогла сказать я, но мама сразу всё поняла без всякого чтения моих мыслей:

— Необходимый минимум купим здесь, а там походим по магазинам, не торопясь и не бросаясь на первое встреченное, купим то, что больше всего понравится.

Я зажмурилась.

⠀

* * *

⠀

Я раньше никогда не летала на самолёте, и мне было всё ужасно интересно: и аэропорт с таблицами, где было написано, какие рейсы улетают, какие прибывают, и стойки, где надо было показать билеты, и клейкие бумажки, которые прицепили на наши чемоданы.

Папа положил чемоданы на конвейер, и они уехали за резиновые шторки в темноту.

— В багаж, — объяснил папа. — Полетят в брюхе самолёта. Получим в Америке.

Мой рюкзачок мне разрешили взять с собой в самолёт. В нём были книжка, кофточка, тёмные очки, карта Америки из атласа, тетрадка с ручкой и карандашом — записывать что-нибудь, мобильник с наушниками и ещё всякие мелочи. Потом на нас смотрели пограничники и проверяли таможенники: не везём ли мы оружие или взрывчатые вещества? Все наши оставшиеся вещи пропустили через чёрный ящик, и вот мы оказались в никакой стране и сели ждать посадки на наш самолёт.

Потом объявили посадку, и мы направились к выходу. Там от наших билетов что-то оторвали, и мы пошли по длинному коридору, пока не дошли до низенькой двери — это был уже самолёт. Девушка в красивом синем костюме посмотрела на наши билеты, сказала: «Добро пожаловать. Ваши места — шестнадцатый ряд, а, бэ, вэ».

Моё место оказалось у самого окна, и я обрадовалась, что смогу видеть, как подо мной пролетает земля. На кресле лежал здоровенный ремень — пристёгиваться, чтобы не вылететь из кресла, на потолке над креслом были лампочка — читать, когда темно, а ещё штука, из которой дует ветер, если жарко. Это папа мне всё объяснил. И застегнул на мне ремень.

Я спросила, почему в самолёте ремень такой широкий и толстый, а в автомобиле тонкий и узкий. Папа ответил, что это «авиационная специфика». Я не поняла, но спрашивать дальше не стала. Когда папа так отвечает, значит, ему не до моих расспросов. Потом спрошу, если не забуду.

Наконец все пассажиры заложили свои вещи в ящики под потолком и расселись. Вышла девушка в синем костюме — стюардесса, — и голос на русском и на английском стал объяснять, как нужно застёгивать ремень, как надевать маску, если почему-нибудь уйдёт воздух из салона, и как надевать спасательный жилет, если самолёту придётся садиться на воду.

Потом стюардесса прошла вдоль прохода, посмотрела, все ли застегнули свои ремни, и самолёт медленно поехал. Он поворачивал, снова ехал, потом остановился — как будто приготовился к прыжку, двигатели загудели, потом заревели, самолёт помчался всё быстрее и быстрее, нас затрясло, прижало к спинкам кресла и вдруг перестало трясти, а земля быстро полетела вниз. Взлетели.

Я глядела в окно. Дома, деревья, дороги за окном стали сначала маленькими, потом ещё меньше и меньше, потом за окном побежал туман — я поняла, что это облака, — и вдруг прямо в глаза ударило яркое-яркое солнце. Я зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела, что солнце светит уже с другой стороны самолёта, и чуть не закричала, потому что в моём окне была видна далёкая-далёкая земля. Я вцепилась папе в руку. Он всё понял и сказал, что самолёт после взлёта поворачивает, чтобы лечь на правильный курс, а для этого ему нужно наклониться. И действительно, самолёт быстро выровнялся, и опять появилось чистое-чистое синее небо.

Потом между рядами покатили тележку с разными напитками. Мы попили, и мне захотелось спать, ведь мы встали очень рано, чтобы успеть в аэропорт. Папа поднял ручку между нашими креслами, подстелил мне под голову свою куртку и попросил у стюардессы плед. Я положила голову ему на колени и свернулась клубочком, как дома. Папа укрыл меня пледом, и я сразу заснула, а проснулась только к обеду.

Папа откинул столик перед креслом и поставил на него поднос с коробочками и пакетиками, в которых была еда, пластмассовые вилка и ножик, салфетка для протирания рук перед едой, ну и всякое такое. Я сделала всё, как папа, пообедала, всё сложила и отдала стюардессе. Но вообще обедать в самолёте не очень удобно: тесно. И салат у них невкусный.

А потом мы летели над облаками, которые были как снежные горы, снова над землёй, опять обедали, опять над облаками, и вдруг я увидела большой город. И океан — он был бесконечный! Самолёт стал снижаться, на океане стали заметны волны, потом океан исчез, дома и земля стали совсем близкими, самолёт ударился о землю, затрясся, замедлился, нас толкнуло вперёд, но ремни не пустили. Мы приземлились. Самолёт долго ехал по аэродрому, остановился, и наконец все двинулись к выходу. Стюардесса улыбнулась нам на прощание, и мы вышли в американский аэропорт.

На длинном конвейере мы высмотрели наши чемоданы среди других вещей, прилетевших с нашим рейсом. Потом нас осмотрели пограничники, и мы вышли в зал. Там стояли встречающие, многие держали плакаты с именами тех, кого встречают. Я сразу увидела плакат с большими красными русскими буквами: «Саша Ярославцев». Его держал в руках весёлый лохматый парень в очках. Я дёрнула папу за руку. Он тоже увидел его и заулыбался.

Парень сказал, что он Майкл, выхватил чемодан из маминых рук, подмигнул мне, быстро заговорил с папой по-английски и пошёл вперёд, а мы заторопились за ним.

Мы в Сан-Франциско!

В машине я прилипла к окну: всё странное, незнакомое. Улицы то поднимаются вверх, то наклоняются вниз. А по одной из них вверх ехал маленький трамвай без проводов. Папа объяснил, что его за канат тянет специальный мотор. Такой трамвай называется фуникулёр, и мы с мамой сможем на нём покататься.

На улицах было много машин и людей. Ну, положим, машин и прохожих в Москве ещё больше. Часто встречались негры. Папа предупредил, что здесь слово «негр» считается грубым, почти ругательством. Негров нужно называть афроамериканцами.

Все надписи были на английском. Я понимала только отдельные слова, хотя моя школа продвинутая и английский я учу со второго класса. Папе хорошо, он свободно говорит по-английски, и мама тоже хорошо говорит, а я буду носить с собой бумажку с адресом отеля, где мы будем жить. Если вдруг потеряюсь, спрошу у прохожих, где полицейский, — это я смогу, покажу ему бумажку с адресом, и он меня отведёт. Так мама сказала.

Майкл привёз нас в отель. Наш «номер», как сказал папа, был на одиннадцатом этаже. Я-то думала, что будет всего одна комната, а номер оказался огромным, трёхкомнатным.

В большой комнате стояли диван, кресла, журнальный столик, телевизор, бар с бутылками и посудой и шкаф, в одном отделении которого был сейф. Настоящий, с шифром. Папа установил изнутри на дверце нужные цифры и буквы, положил в сейф деньги и мамины украшения и захлопнул дверцу. Теперь, чтобы её открыть, нужно было снаружи набрать такие же цифры и буквы. Их папа сказал только маме. Мне не сказал. А мне и не надо.

В другой комнате большая кровать с двумя тумбочками, шкаф, письменный стол, стулья и три кресла с торшером. А третья комнатка была небольшая, для детей. Там было всё, как в больших комнатах, даже телевизор.

У меня в отеле в Сан-Франциско своя комната! Вот.

Я разложила свои вещи в шкафу и на столе, умылась, и мы все вместе пошли в ресторан прямо в отеле обедать. Потом папа сел за письменный стол и стал что-то писать на своём ноутбуке, наверное, готовился к лекции, а мы с мамой смотрели телевизор. Я мало что понимала, но всё равно было интересно. Как хорошо, что папу зовут читать лекции в другие страны вместе с семьёй! Повезло нам с мамой!

⠀

* * *

⠀

Наутро мама разбудила меня, и я сначала не могла понять, где нахожусь, потом вспомнила, и сон сразу соскочил с меня. Папы уже не было. Я быстро умылась, причесалась, надела безо всяких споров, что сказала мама, и мы пошли завтракать. Мама выбрала себе яичницу. Я захотела что-нибудь американское — кукурузные лепёшки с кленовым сиропом, но мама взяла мне невкусную овсяную кашу, по куску творожника с джемом нам обеим, себе кофе, а мне грейпфрутовый сок. И ещё чипсы, которые мы с ней очень любим, а папа сердится, когда видит, что мы их едим, потому что от них когда-нибудь обязательно заболит печень и мы станем жёлтыми, как лимон.