Очнувшись и осознав, что по-прежнему жив, Отто застонал от отчаяния. Он был уверен, что умер, и это было такое восхитительное ощущение, что он удивлялся, почему так боялся смерти, если она – лучшее из того, что может преподнести жизнь.

Он сел и осмотрелся. Да, это та самая камера, куда его поместили после ареста и куда вернули после допроса. На столе стояла алюминиевая кружка с водой. Отто напился и плеснул немного воды на лицо. Дурнота отступила, но голова еще кружилась. Биологические часы подсказывали, что сейчас глубокая ночь. Значит, у него в запасе несколько часов, а потом за ним снова придут.

Надо признаваться, твердил внутренний голос. Даже если он подтвердит, что картины написала Уна, как это ей может навредить? Она в убежище, и вряд ли ее когда-нибудь обнаружат, а если обнаружат, нелегально написанные картины погоды уже не сделают.

Да, но они хотят, чтобы он признался еще и в том, что помог ей исчезнуть, а это куда серьезней. Это уже чревато последствиями для него самого.

Во всем виноваты чертовы ключи! Как он мог так проколоться? Как не заметил этих отметин? Роберт наверняка о них знал и должен был его предупредить, но в тот момент, когда отдавал (точнее, швырял) ему ключи, явно не думал о том, как уберечь тестя от неприятностей в случае поимки с поличным.

Сосредоточься, велел Отто внутреннему голосу. Отбрось всё ненужное, структурируй мысли, прими решение. Задача предельно проста: или молчать до упора, или признаваться сразу. В первом случае его почти наверняка ждут пытки; выдержит ли он их, или сломается и всё расскажет? Отто знал, что не сможет долго терпеть боль и в конце концов сознается даже в том, чего не совершал. Значит, геройствовать нет смысла. Пойдя на сделку со следствием, он не только избавит себя от ненужных мучений, но и сохранит жизнь, ведь тогда ссылку на Остров заменят тюремным заключением. Тюрьма, конечно, тоже не сахар, но в ней по крайней мере можно жить, надеясь на то, что рано или поздно адептов свергнут и всех политзаключенных освободят.

Приняв решение, Отто успокоился. Ему по-прежнему было страшно, но жестокие колебания больше не мучили его, что само по себе было серьезным облегчением. Теперь важно было не дрогнуть в последний момент, не поддаться призывам совести и не пойти на поводу у рефлекса, призывающего при любых обстоятельствах защищать жену и дочь.

Кабинет, куда его привели наутро, был тот же и участники те же: машинистка, френч (господин Тобольски), лысый (господин Фейми) и Бруно Куц, который выглядел значительно лучше, чем накануне.

– Надеюсь, вы хорошо отдохнули? – осведомился френч. – Итак, вчера мы остановились на том, что вы должны принять решение относительно наших дальнейших действий. Хотелось бы поставить точку прямо здесь и сейчас. И хотя полчаса назад я получил относительно вас соответствующие полномочия (эти бюрократические проволочки ужасно действуют на нервы, но мы живем в правовом государстве, и с этим надо считаться), я искренне надеюсь, что до этого дело все-таки не дойдет.

– Я готов дать признательные показания.

– Отлично! – с искренней радостью воскликнул френч. – Вот что значит – разумный человек! Мы вас внимательно слушаем.

– Может, лучше вы будете задавать вопросы? А я буду отвечать.

– Без проблем. Господин Куц, прошу вас.

Куц уселся напротив Отто, важно надул щеки и приступил к допросу.

– Господин Рейва, двадцать восьмого февраля вы тайно посетили квартиру Уны Льярве и вынесли оттуда девять вот этих картин. Верно?

– Да.

– Картины написала Уна Льярве?

– Да.

– Когда именно она их писала?

– В течение последних полутора лет.

– Где госпожа Льярве писала эти картины?

– По ночам, в ванной.

– Когда вы об этом узнали?

– Почти сразу, как вышел из больницы.

– Знали о нарушении Правил – и не сообщили куда следует? Довожу до вашего сведения, господин Рейва, что этот проступок, наряду с прочими, войдет в протокол совокупных обвинений.

– Я понимаю.

– Кому принадлежала идея выдать картины за ваши?

– Мне. Уна была против. Но когда она… исчезла, я решил забрать картины.

– Откуда у вас ключи от той квартиры?

– Уна мне их передала. Перед тем, как… – Отто замялся.

– Исчезнуть, – подсказал Куц.

– Да, спасибо.

– Передала лично?

– Нет. Через одного человека…

– Не говорите обиняками, сразу называйте имена и факты.

– Ключи мне передал Роберт Грег.

– Ваш зять? – удивленно уточнил Куц.

– Да.

– Но это же…

Куц бросил ошеломленный взгляд на френча, но тут же снова повернулся к Отто и, совладав с удивлением, продолжил:

– Как они к нему попали?

– Уна сама отдала ему ключи, попросив передать их мне. Я так и не понял зачем.

– Дату можете назвать?

Отто с минуту подумал, вспоминая.

– Двадцатого февраля… Или двадцать первого.

– Значит, ваша бывшая жена виделась с вашим зятем непосредственно перед тем, как исчезнуть вместе с дочерью? И она доверяла ему настолько, что отдала ключи от своей квартиры, несмотря на то, что вышеупомянутая дочь была с Робертом Грегом в таких отношениях, что ушла от него и даже собиралась, с ее слов, подавать на развод?

– Мы сэкономим время, если господин Рейва изложит всё, что знает, без этих бесконечных вопросов и ответов, – снова вмешался френч. – Господин Рейва, вам ведь всё известно, не так ли? И почему Уна Льярве виделась с Робертом Грегом в день своего исчезновения, и куда она подевалась вместе с дочерью, и кто им помогал… Я прав?

Отто рассказал про беременность Агнес, про то, почему она ушла от Роберта, про то, как они с Уной пытались ей помочь и как, не найдя выхода, он обратился за помощью к Роберту. Как Роберт рассказал про убежище и предложил переправить туда Агнес. Как было решено, что Уна отправится вместе с Агнес, и как Отто хотел их проводить, но не смог, потому что в тот вечер был с Ульрикой на открытии выставки, поэтому Уна передала ключи не лично ему, а через Роберта.

– Это всё, – устало сказал Отто, закончив. – Можно мне воды?

На этот раз френч самолично налил в стакан воду и подал Отто. Его тяжеловесное, изборожденное морщинами лицо оставалось невозмутимым, однако во взгляде читалось замешательство.

– Это всё, – на всякий случай осторожно повторил Отто.

– Да-да, мы слышали, – рассеянно отозвался френч. – Я, честно говоря, в некотором затруднении…

– Я сказал правду, клянусь!

– Я верю, что вы сказали правду, поскольку лгать – не в ваших интересах… Однако вы уверены, что Роберт Грег сыграл в этой истории именно такую роль, какую вы ему отвели? Из вашего рассказа выходит, что он знал о беременности жены, но не только не выдал ее властям, но и способствовал ее укрытию в гетто. Не наговариваете ли вы на своего зятя по причине личной неприязни?

– Нет. Я хорошо отношусь к Роберту, ведь несмотря на размолвку с Агнес он сделал всё, чтобы ее спасти. Если бы я мог вообще не упоминать его имя, то именно так бы и сделал. Но получается, что Роберт – ключевая фигура в организации исчезновения Уны и Агнес.

– Да, именно так… – задумчиво произнес френч. – Именно что ключевая…

– Почему вас это удивляет?

Отто сам не заметил, как перешел с френчем на формат обычного, чуть ли не житейского диалога: так могли разговаривать два приятеля, сидя в баре за кружкой пива. Френч больше не угрожал, не давил, не пытался подловить и не глумился; видимо, произошло нечто такое, из-за чего он на время забыл о своем профессиональном амплуа, обретя облик почти нормального человека.

Отто не понимал, что происходит. Он видел, что Куц и Фейми удивлены не меньше френча. Пока френч, меряя шагами кабинет, задавал Отто уточняющие вопросы, его подчиненные переглядывались и делали друг другу непонятные знаки.

«Может, отпустят? – мелькнула у Отто шальная мысль. – Этот Тобольски вроде и не уж такая сволочь. Может, им всего-то и нужно было, что мое чистосердечное признание? Как в прошлый раз, когда Бруно сказал, что главное – сознаться. Я тогда сознался, и меня действительно отпустили».

– Господин Рейва, вы готовы на очную ставку с Робертом Грегом? – неожиданно спросил френч.

– Зачем? – растерялся Отто. – Нет, нет, я не хочу! Мы так не договаривались.

– А мы с вами вообще ни о чем не договаривались. Я мог бы просто свести вас вместе, не спрашивая вашего согласия. Но за то, что вы, сами того не зная, очень нам помогли, я сделаю исключение и предложу вам сделку. Вы соглашаетесь на очную ставку с Грегом, а мы даем вам пожизненное, без отправки на Остров. Согласны?

– Как пож…жизненное? – заикаясь, пробормотал Отто.

– А вы чего ожидали? – удивился френч.

– Но вы говорили вчера, что если я во всем сознаюсь, то получу тюремный срок, и на Остров меня не отправят. То есть я уже заслужил то, чтобы не оказаться на этом вашем треклятом Острове! А теперь вы выдвигаете новое условие, хотя я уже выполнил то, что вы требовали, в обмен на заключение.

– Смотрите, как заговорил ваш бывший подопечный! – френч удивленно обернулся к Куцу. – Вот всегда так: стоит дать небольшое послабление, и они чуть ли не свободу себе начинают требовать. Господин Рейва, мы не на рынке, чтобы торговаться. Предлагаю в последний раз: вы готовы в присутствии Роберта Грега повторить всё то, о чем сейчас рассказали?

– Да при чем тут вообще Роберт?

Френч с минуту молча обдумывал, потом кивнул:

– Хорошо, я скажу. Так даже лучше. Когда вы узнаете, кем на самом деле является ваш зять, то вряд ли удержитесь от искушения свести с ним счеты – хотя бы даже в формате очной ставки.

– И кем он является? – мрачно спросил Отто.

– Адептом под прикрытием.

– Кем-кем?

– Двойным агентом. Вы наверняка читали шпионские романы, и фильмы про войну смотрели… Ваш зять – один из завербованных. Что характерно: согласился сразу, без колебаний. Причем выгод от этой тайной должности практически никаких. Можно не беспокоиться о неожиданном аресте, и телефон не прослушивается – вот, пожалуй, и все привилегии. При вербовке упор делается именно на идеологическую составляющую: никакой корысти, только искреннее желание служить общему делу.

Отто пытался осмыслить услышанное, но шок был настолько сильным, что некоторое время он молчал, собираясь с мыслями.

– Зачем ему понадобилось это прикрытие? Почему было просто не стать обычным адептом, как вы или господин Куц?

– Адептами, занимающими официальные должности, могут быть только рожденные 29 февраля. Таких людей крайне мало – что называется, штучный товар! Для того, чтобы покрыть потребность в Наставниках в одном лишь нашем городе, пришлось собирать их по всем соседним провинциям, но это все равно не решило проблему дефицита кадров в Ведомстве. Поэтому и нагрузка такая, что на работе мы днюем и ночуем, вот господин Куц не даст соврать… На чем я остановился? Ах, да. Роберт Грег стал адептом под прикрытием. Внешне обычный человек: строго следует букве Правил, занимает приличную должность, любит жену – по крайней мере, до тех пор, пока она не нарушила закон. Хотя и после этого, вероятно, тоже любит, любит даже больше Правил, впрочем, к этому мы еще вернемся. И вот, внешне являясь обычным человеком, господин Грег всё слышит, всё запоминает, помогает выявлять несогласных с новым режимом. Люди ему доверяют и откровенничают – вот вы, например, не побоялись рассказать зятю о беременности дочери.

– Это не прикрытие, а стукачество.

– Для кого как. Лично я считаю, что за последние двенадцать месяцев господин Грег принес Ведомству много пользы. Он был на хорошем счету и шел на повышение… хотя, почему я говорю в прошедшем времени? У него еще есть шанс продвинуться по негласной карьерной лестнице, если проверка покажет, что вы оклеветали зятя. А проверка обязательно будет, и очная ставка между вами – лишь один из ее этапов. Если вы сказали правду, вам нечего бояться. Вы просто повторите Роберту Грегу в лицо то, что рассказали нам, а он ваш рассказ либо подтвердит, либо опровергнет.

– Разумеется, он будет все отрицать!

– Для отрицания нужны неоспоримые доказательства своей невиновности.

– Можно вопрос?

– Да, пожалуйста, – немного удивленно ответил френч.

– Вы знали о существовании гетто?

– Догадывались. К нам поступали противоречивые сведения от информаторов, но точное местоположение назвать никто не мог. Задачей Роберта Грега как раз было найти туннель, через который беглецы попадали в убежище. Очевидно, он его нашел, хотя на собраниях регулярно отчитывался об обратном, говоря, что ему требуется больше людей и времени. Ему бы дан срок до первого апреля, после чего задачу планировали переложить на другого сотрудника Ведомства.

Этот ответ окончательно добил Отто. Он скрючился на стуле, изнемогая от тяжести содеянного и от жгучего стыда. Взгляды мужчин были устремлены на него, и в этих взглядах читалось презрение.

Осознание, что он предал человека, спасшего его дочь, усугублялось убийственным фактом, что по его вине Роберта теперь сошлют на Остров, но перед этим заставят рассказать, где находится тоннель, ведущий в убежище, – а значит, Уна и Агнес обречены.

Своим признанием он подписал смертный приговор не только Роберту, но и всем остальным: жене, дочери и нерожденному внуку, не говоря уже о сотнях других людей, населяющих гетто.

Френч ошибся. Отто не возненавидел Роберта за то, что тот был тайным приспешником адептов. Пусть его зять был груб с ним, пусть ни во что его не ставил, а при последней встрече не удержался от рукоприкладства, но он не сдал Агнес властям и, рискуя собой, отправил ее в убежище, подарив жене и ребенку шанс на спасение.

Отто вспомнил, как странно Роберт себя вел, каким нервным и дерганым он был, как болезненно реагировал на всякое упоминание Правил, как боялся неадекватного поведения Агнес после аборта…

Агнес, вероятно, о чем-то догадывалась – об этом свидетельствовали ее туманные замечания, стремительное охлаждение к мужу и презрение, с которым она в последнее время отзывалась о Роберте – теперь Отто стало понятно всё то, что раньше вызывало у него недоумение.

– Ну что, господин Рейва? – вывел его из оцепенения нетерпеливый голос френча. – Вы приняли решение? Очная ставка в обмен на тюремное заключение.

Отто поднял голову и посмотрел ему в глаза.

– Я отказываюсь.

– Потому что вы оклеветали Роберта Грега?

– Нет, я сказал правду. Причина в другом.

– Ему, вероятно, просто стыдно смотреть в глаза зятю, – предположил лысый. – Как сейчас стыдно перед нами. Хотя мы, наоборот, благодарить вас должны, господин Рейва. Вы помогли выявить крысу в наших сплоченных рядах.

– Думайте что хотите! – вспыхнул Отто. – Мне всё равно.

– Вы осознаете последствия своего решения? – холодно уточнил френч.

– Вы ясно дали мне понять, что меня ждет…

– Боюсь, господин Рейва, вы как раз не понимаете этого со всей ясностью. Иначе ваше решение было бы другим. Знай вы наверняка, что вас ждет, вы бы ухватились за возможность пожизненного заключения, как за спасательный круг. Впрочем, не мне вас уговаривать. Мы и без вашей помощи добьемся от Роберта Грега признания вины. Возвращайтесь в свою камеру. Два – три дня, пока формируются списки на отправку очередной партии заключенных, можете наслаждаться комфортными условиями, тишиной и покоем. Вскоре вы будете вспоминать эту камеру как нечто прекрасно- недосягаемое. Рад был с вами познакомиться.

Френч повернулся к Отто спиной, потеряв к нему всякий интерес.

В тот же день Отто выдали робу и грубые ботинки, а домашнюю одежду, включая тапочки, в которых у него ужасно мерзли ноги, забрали. Конвоир сказал, что отныне он не Отто Рейва, а заключенный под номером 184596, и велел этот номер запомнить и откликаться на него.

Хорошо смазанные шестеренки бюрократической машины крутились быстро, и уже через два дня, ближе к рассвету, за Отто пришли. Шагая по коридору к подвальной двери, распахнутой во внутренний двор, Отто утешался мыслью, что сейчас его могли бы вести на расстрел, однако ведут всего лишь к машине. Он по-прежнему жив, и, даст бог, проживет еще если не долго, то хотя бы какое-то время, а там, кто знает – может, Правила отменят раньше, чем он успеет отправиться на тот свет.

В грузовик, крытый брезентом, согнали около тридцати заключенных. Отто попытался завести разговор с соседями – за что их взяли, как долго держали в тюрьме и что они думают об Острове, – но соседи хмуро молчали, а один так и вовсе грубо велел Отто заткнуться.

В продуваемом ветром кузове было жутко холодно; одетый в одну лишь поношенную робу, Отто дрожал так, что стучали зубы, и плотнее прижимался к тучному соседу, который вначале вяло его отпихивал, а потом смирился и затих.

Ехали минут двадцать, потом машина остановилась на КПП. В кузов заглянул человек в военной форме, пересчитал всех по головам, сверился со списком и дал команду проезжать. Машина тронулась, но метров через двести снова остановилась, теперь уже окончательно. Всем велели выходить.

Они сгрудились на маленькой пристани, огороженной с трех сторон забором с колючей проволокой и освещенной мощными прожекторами. Впереди темнела громада баржи; остро пахло речной тиной и гнилью. Здесь было еще холоднее, ветер неистовствовал, а вскоре начался дождь.

Арестованных выстроили в цепочку и велели по одному подниматься по сходням. В начале сходней стоял конвоир и сверял по списку номера. На плече у него висел автомат.

Отто, надсадно кашляя (у него начинался жар, ломило тело и резало глаза), назвал свой номер и пошел по наклонной качающейся доске, перекинутой от пристани к барже. Внизу плескалась вода. Отто посмотрел туда, в масляную черноту, и у него закружилась голова. Едва удержав равновесие, он пошел дальше, невольно подумав: «Нырнуть бы – и всё закончится…» Но нет, его бы сразу выловили, и ничего, кроме нескольких ударов прикладом и гарантированного воспаления легких, он бы не получил.

Баржа была маленькая, старая, кренившаяся на один бок. Отто думал, что их загонят внутрь, словно скот, но кто-то из охранников сказал, что плыть до Острова меньше получаса, поэтому невелики птицы – переждут на палубе. Отто нашел место с подветренной стороны и сел, прислонившись спиной к металлическому ящику, немного защищавшему от ветра, но не от дождя. Холодные капли остужали разгоряченное лицо, стекали за шиворот. Сложив руки лодочкой, Отто набрал немного воды и напился.

Баржа, застонав и залязгав ржавым металлом, медленно отошла от причала и, по-прежнему кренясь на бок, взяла курс вверх по реке, туда, где река впадала в море. В устье располагалась целая гряда островов, на одном из которых, самом крупном, располагался бывший заброшенный форт, переоборудованный в тюрьму, куда свозили нарушителей со всех близлежащих провинций.

Сквозь струи дождя Отто видел размытые контуры арестантов, сидящих на палубе с отрешенными лицами. И эта покорность была страшнее всего, страшнее даже конечной точки их маршрута.

В его душе медленно поднималась волна протеста. В области солнечного сплетения зрела слепая ярость, направленная на самого себя, на арестантов и охранников, на френча с Куцем и на всех тех, с кем ему предстояло встретиться на Острове. Он не хотел быть козлом отпущения, одним из тысяч тех несчастных, кто попал в жернова Правил. Он не совершил ничего дурного, во всяком случае, ничего такого, за что полагалась смерть – причем не благословенно-быстрая, а мучительно-медленная.

Баржа вышла на середину реки и теперь медленно ползла против течения, стеная и содрогаясь, словно подыхающее от старости живое существо. В сером сумраке рассвета Отто видел удаляющийся берег, подсвеченный редкими огнями просыпающегося города, который он покинул навсегда.

Где-то там, в своей уютной постели, спала Ульрика; где-то там, глубоко под землей, в огромной карстовой пещере, спали, а быть может, бодрствовали Уна и Агнес, не подозревающие о скорой облаве; где-то там, в застенках тюрьмы, страдал Роберт, уже давший против себя показания. Все люди, с которыми когда-либо сводила Отто судьба, остались в прошлом, и ни о ком из них он не жалел, кроме Уны и Агнес.

А ведь он еще может их увидеть, вдруг подумал Отто. На Острове – если их привезут туда вслед за ним. Эта простая и, в общем, вполне здравая мысль потрясла его. Ему стало так страшно, что это и в самом деле может произойти, что он увидит Уну, сломленную пытками, и Агнес с плоским животом, без ребенка внутри, что он вскочил и побежал по узкой палубе, спотыкаясь о ноги арестантов, поскальзываясь на мокром настиле, задыхаясь от ужаса. Бежал он недолго и вскоре был схвачен за шиворот бдительным конвоиром, гаркнувшим:

– Ты куда собрался? А ну сядь на место!

Тяжело дыша, Отто смотрел на него безумным взглядом и не двигался. Конвоир отпихнул его от себя и, брезгливо вытерев руку о непромокаемый плащ, угрожающе повторил:

– Сядь! Кому сказано?

– Смотрите! – крикнул вдруг кто-то. – Впереди! Там, впереди… это Остров?

Арестанты задвигались, зашелестели. Послышались голоса: «уже… так быстро?», «неужели…?», «нет… верно, показалось…». Забыв про конвоира, Отто двинулся вперед, к носу баржи, где толпились люди, что-то высматривающие впереди.

Он увидел смутные очертания медленно приближающейся темной громады, похожей на осколок суши посреди бесконечной серой пелены воды и неба.

«Остров!» – вспыхнуло в его мозгу.

Поддавшись внезапному импульсу, он стремительно перемахнул через низкое ограждение, прыгнул в воду и камнем пошел ко дну.

Единственное, о чем он успел подумать, прежде чем его легкие заполнились водой, было:

«Свободен! Я снова свободен…».

И наступила темнота.