Отто открыл глаза. Он лежал в незнакомой комнате, по виду – больничной палате. Высокий белый потолок. Белые стены. Белая дверь в дальнем конце. Слабый запах лизола. Приглушенный свет, льющийся откуда-то сбоку.

Ему хотелось пить. Во рту пересохло, шершавый язык царапал нёбо. Должно быть, он не пил уже очень давно. Отто осторожно повернул голову, которая показалась ему чужой – как и все тело, накрытое простыней до середины груди. Внезапно его охватил страх: а если он парализован?

Путаясь в простыне, Отто выпростал обе руки и облегченно перевел дух. Потом пошевелил ногами.

Страх отступил, осталось только удивление.

– Отто! – раздался сдавленный вскрик, и к кровати бросилась женщина.

В первую минуту он не узнал ее. На женщине был белый халат, наброшенный поверх платья; на голове – больничная шапочка, из-под которой выбивались темные вьющиеся волосы.

– Уна? – пробормотал он. – Уна, что ты здесь делаешь?

– Ты очнулся, Отто, милый! Слава Богу! – опустившись на колени перед кроватью, Уна осторожно обняла его и поцеловала в лоб. – Как мы волновались за тебя, мы думали…

– Я в больнице? Что со мной случилось? Почему ты плачешь?

– Тебя сбила машина. Ты был в коме.

– В коме? – удивленно повторил Отто. – И как долго?

– Почти три года.

– Три года?! Невероятно. Это же чертова уйма времени!

– Тсс, тише. Тебе нельзя волноваться. Сейчас я позову доктора.

– Доктора? – настороженно переспросил Отто. – Какого?

– Доктора Порвиса, твоего лечащего врача. Он предупреждал, что ты можешь очнуться в любую минуту, и позволил мне дежурить в твоей палате…

– Ты медсестра? Работаешь в этой больнице?

– Нет! – Уна удивленно посмотрела на него. – Почему ты так решил?

– Кто же ты тогда?

– Я художница. А ты писатель. Неужели забыл?

– И мы по-прежнему женаты?

– Конечно. Неужели ты думал, что я могу с тобой развестись? Сейчас я принесу воды, ты, должно быть, ужасно хочешь пить. И заодно позову доктора. Жди, я быстро! – Уна пропала за дверью.

Откинувшись на подушку, Отто закрыл глаза. Сердце бешено колотилось, словно он пробежал полумарафон или чего-то смертельно испугался. Какие-то смутные обрывки проносились в его голове… Дождь… палуба… темная бездна ледяной воды… Кошмар, от которого он проснулся. Но как же долго он спал! И сколько всего ему приснилось.

Дверь снова открылась, и вошел врач – пожилой улыбчивый мужчина. «Ежи Порвис. Врач высшей категории», значилось на бейджике, пристегнутом к его халату. Он дал Отто напиться и сказал, потирая руки словно в предвкушении чего-то приятного:

– Так-так, голубчик. Вы наконец-то решили нас порадовать.

– Уна сказала, я почти три года был в коме…

– Да, и чудесным образом из нее вышли. Вы что-нибудь помните?

– Только смутные обрывки… и абсолютно не помню, как меня сбила машина.

– Это нормально. Память постепенно к вам вернется. Вам надо побольше спать и не подвергаться эмоциональным перегрузкам. Поэтому все посещения, – доктор перевел строгий взгляд на Уну, стоящую у него за спиной, – строго дозированно и только по моему разрешению, вы поняли?

– Конечно, доктор.

– Я назначу обследования, но это всё завтра. Сейчас – отдыхать!

Когда врач вышел, Уна присела на краешек кровати и взяла Отто за руку.

– У тебя что-нибудь болит? – прошептала она, глядя на него с любовью и смаргивая слезы.

– Голова. Как будто внутри лежит камень и давит изнутри.

Отто осторожно провел рукой по бритому черепу и с отвращением отдернул пальцы, нащупав бугорчатый шрам, опоясывающий голову сзади практически от уха до уха.

– Мне вскрывали черепушку? – удивленно спросил он.

– Пришлось делать трепанацию. Ты упал и сильно ударился головой, внутри образовалась обширная гематома. Когда тебя привезли по «скорой», сразу же отправили в операционную. Но не волнуйся, доктор сказал, что обойдется без последствий.

– Расскажи мне новости.

– За последние три года? – Уна рассмеялась.

– Хотя бы за последние два.

– Агнес полтора года назад вышла замуж.

– За Роберта?

– Конечно. У нее есть для тебя приятный сюрприз, но она сама тебе расскажет… Ах, да! Вышел твой последний роман. Ой, прости… Не последний, конечно, а тот, который ты отдал редактору незадолго до…

– «Путь к вершине» все-таки издали?

– Да. Только они изменили название. Роман теперь называется «Остров».

– Как? – переспросил Отто, приподнимаясь.

– Знаю, они должны были согласовать это с тобой, но ты был в коме, и они не могли ждать, ведь врачи не давали никаких прогнозов… Главный редактор сказал, что это исключительный случай, но вряд ли ты стал бы возражать, ведь речь в романе идет именно про Остров, и…

– Замолчи! – хрипло выкрикнул Отто. – Не произноси при мне это слово! Никогда!

– Отто, что с тобой? – испуганно пробормотала Уна.

– Со мной все в порядке.

– Не волнуйся. Постарайся уснуть. Я скоро вернусь.

Отто закрыл глаза и с трудом вынес поцелуй, которым Уна осторожно коснулась его губ. Он услышал ее удаляющиеся шаги и облегченно выдохнул. По какой-то необъяснимой причине жена действовала ему на нервы, хотя они не успели пообщаться и четверти часа после трехлетнего перерыва. Странно, но он не был ей рад, а ведь должен был. Уна вызывала у него смутное раздражение; Отто не мог понять, с чем это связано, и решил, что подумает об этом позже.

Он уснул, а когда снова проснулся, в палате были сумерки, и часы на стене показывали половину пятого – вряд ли утра, скорее вечера. Отто подумал, что забыл спросить у Уны, какое теперь время года, но, судя по ранним сумеркам, была середина осени.

Внезапно дверь открылась, и вошел Роберт, а следом за ним – Агнес с младенцем на руках.

– Папочка! – воскликнула Агнес, подходя к кровати. – Прости, что не могу тебя обнять, но ты же видишь, у меня руки заняты, – она зарделась от удовольствия и гордости.

– Агнес… Роберт… – Отто сел, изумленный и обрадованный, переводя взгляд с дочери на зятя, потом на ребенка и снова – на дочь. – Это… неужели это… мой внук?

– Внучка! – поправила Агнес, сияя улыбкой. – Мы назвали ее Уной, в честь мамы.

– Какая она крошечная…

– Ей всего пять месяцев. Она очень похожа на тебя, правда, Роберт? – Агнес устремила сияющий взгляд на Роберта, который все это время молча стоял в изножье кровати.

– Да, очень похожа, – подтвердил Роберт. – Поздравляю с выздоровлением, господин Рейва.

– Ну, до выздоровления мне еще далеко, если верить доктору Порвису.

– Я очень рад, что вы пришли в себя.

– Спасибо, Роберт. А я, в свою очередь, поздравляю тебя с дочерью.

– А меня? – с шутливым возмущением воскликнула Агнес. – Меня ты не хочешь поздравить?

– И тебя, родная, конечно, и тебя поздравляю. Ты ведь так хотела ребенка, и ты будешь отличной матерью, я уверен.

– Ладно, я пойду – знал бы ты, чего мне стоило пробиться сюда с малышкой! Церберша на сестринском посту взяла с меня слово, что я только на пять минут – и сразу обратно. – Агнес двинулась к двери. – Я завтра еще приеду, уже без маленькой Уны, хорошо?

– Конечно, милая.

– Я тоже, пожалуй, пойду, – сказал Роберт. – Отдыхайте, господин Рейва.

– Там мама за дверью, ждет своей очереди, чтобы войти, – сказала Агнес. – И с ней эта женщина! – она закатила глаза.

– Какая женщина?

– Ее подруга… забыла имя. Она настояла, чтобы мы взяли ее с собой. Сказала, что очень хочет тебя повидать. Такая настырная!

– Ну, хорошо. Пусть войдут.

«Какой-то аттракцион лиц, – устало подумал Отто, снова откидываясь на подушки. – «Спроважу этих двоих – и хватит на сегодня. Завтра разрешу прийти только Агнес. Остальные подождут».

Дверь в очередной раз открылась, пропуская Уну и какую-то женщину, нерешительно остановившуюся у двери. Когда она подняла голову и посмотрела на Отто, он задохнулся от внезапной сумасшедшей радости и едва удержался от вскрика, почему-то твердо зная, что не стоит выражать свою радость в присутствии Уны.

– Посмотри, кто тут со мной, – улыбнулась Уна. – Ульрика Мамё, моя коллега по Выставочному комитету, вы с ней знакомы. Мы с Ульрикой сдружились, пока ты был в коме, она очень меня поддерживала… Ничего, что я взяла ее с собой?

– Ульрика, рад вас видеть! – Отто сел, едва удерживаясь от того, чтобы не вскочить с кровати и не подбежать к ней. – Идите сюда, ближе.

Ульрика склонилась над Отто и неловко поцеловала его в щеку. Его окутало знакомым ароматом восточной туалетной воды; он заглянул в бездонные, полные слез глаза женщины, которую любил всем сердцем, хотя она не была его женой, и сам едва не заплакал от счастья. Ульрика молча смотрела на него, улыбаясь натянутой улыбкой, и молчала.

Пауза затягивалась, и периферийным зрением Отто видел недоумение на лице Уны. Внезапно закашлявшись, он попросил:

– Уна, дай мне воды. Стакан стоит на тумбочке.

– Тут нет стакана… Сейчас принесу.

– Давайте я принесу, – предложила Ульрика, – а вы пока побудьте вдвоем.

– Нет-нет, ты же не знаешь, где пост медсестры. – Уна вышла.

Дождавшись, пока закроется дверь, Ульрика исступленно прильнула к Отто и горячо зашептала:

– Ты жив! Какое счастье, ты жив! Я думала, что сойду с ума, я ни с кем не могла говорить о тебе, только с Уной, но она ведь ни о чем не догадывается, она уверена, будто я просто сопереживала ей, ты представить себе не можешь, через что мне пришлось пройти… О, любимый!

Она прижалась к его губам жарким, жадным поцелуем. Обхватив Ульрику за плечи, Отто целовал ее до тех пор, пока она не оторвалась от него и не отпрянула:

– Уна сейчас вернется.

– Ты придешь завтра? – спросил Отто. – Придешь?

– Да, да… а сейчас мне пора, не нужно, чтобы она видела нас вместе, она может догадаться! Ульрика выбежала из палаты, и вскоре вернулась Уна со стаканом воды.

– А где Ульрика? – удивленно спросила она.

– Я попросил ее уйти. Я устал от людей. Столько впечатлений за один день.

– Прости, – виновато сказала Уна, – мне не следовало ее приводить. Ведь ты только сегодня очнулся, да еще и Роберт с Агнес приходили…

– Все в порядке. Но сейчас мне лучше остаться одному.

– Да, конечно. Я приду завтра.

– Не надо! – быстро сказал Отто, но, увидев горестное изумление на лице Уны, поспешно добавил.

– То есть, я хотел сказать, приходи, конечно, только не с самого утра. Чтобы я мог подольше поспать.

– Договорились. – Уна улыбнулась. – Я люблю тебя, милый.

Она ждала, что Отто ответит тем же, но он молчал, и тогда она вышла из палаты и тихо прикрыла за собой дверь, и пошла по больничному коридору в сторону выхода. Щеки ее были мокры от слез, а в сердце ядовитой змеей вползало отчаяние.