Несколько оставшихся до регистрации брака дней пролетели стремительно, заполненные разнообразными делами. Подача заявления в деканат на недельное освобождение от занятий в связи со свадьбой, выбор отеля и бронирование номера для новобрачных, покупка костюма и прочие хлопоты не оставили Отто времени на тревоги и сомнения. Он почти не вспоминал о пейзаже, а Ульрика не говорила, показала она его коллегам или еще нет. Они вообще редко виделись в эти дни, поглощенные решением неотложных дел, которые поделили между собой и отчитывались о их выполнении по телефону.

Иногда Отто думал об Уне, но эти мысли больше не вызывали угрызений совести и горечи потери. Шаг, который собирался сделать Отто, был настолько необратим, что не оставлял даже призрачных надежд на воссоединение с Уной. Он женится на Ульрике и будет жить с ней до конца своих дней (если, конечно, она сама не решит с ним расстаться). И речь не только о безопасности (Правила ведь могут отменить): этого требует долг чести. Он всегда будет благодарен Ульрике за то, что она спасла его от тюрьмы, пусть и не зная истинной причины. И если по справедливости, она не так уж плоха, а в некоторых аспектах и вовсе даст фору многим женщинам. Он, конечно, будет у нее под каблуком, и зарабатывать она всегда будет больше, поскольку в отличие от Отто давно состоялась в профессиональном плане.

Такой расклад полностью устраивал Отто. Он готов был подчиняться, если Ульрика не станет слишком на него давить и показывать свое превосходство на людях. После того, как они притрутся друг к другу, смогут взять ребенка из детского дома, если пожелают.

Так рассуждал Отто, облачаясь в парадный костюм в день регистрации, которая была назначена на 10 утра. Он должен был заехать за Ульрикой, вызвавшей на дом парикмахершу и маникюршу. Платье из атласа цвета слоновой кости, сшитое на заказ и отделанное натуральным жемчугом в ювелирном салоне, ей доставили еще накануне. Отто, разумеется, платья не видел – плохая примета, но Ульрика пообещала, что он будет сражен, увидев ее при полном параде.

Когда раздался звонок в дверь, Отто хмыкнул, удивившись, кого это принесло в такую рань, и, неторопливо застегнув запонку на рукаве, пошел открывать. Позже он вспоминал, что у него не возникло ни дурного предчувствия, ни даже легкого беспокойства, хотя столь ранний визит был подозрительным, ведь он никого не ждал.

Увидев на пороге Крепыша и Носача, Отто так изумился, что даже успел обрадоваться им, как старым знакомым.

– Доброе утро, господа! – приветливо сказал он. – Вы ко мне?

Гости молча вошли в прихожую, и Носач прикрыл за собой дверь.

– В загс теперь принято приезжать с эскортом? Хотите убедиться, что я не сбегу в последнюю минуту? – рассмеявшись, Отто хлопнул Крепыша по плечу. – Но это не в моих интересах, поверьте.

– Шутки в сторону, господин Рейва. Собирайтесь.

– Да я уже почти готов, осталось только галстук надеть.

– Галстук – это лишнее. Впрочем, костюм тоже. Наденьте что похуже. И поторопитесь. Улыбка сползла с лица Отто.

– Что происходит? – пробормотал он.

– Переодевайтесь! – рявкнул Носач. – Дверь в комнату оставьте открытой, чтобы мы вас видели.

– Да объясните, ради бога, что стряслось? Мне за невестой ехать, у нас регистрация через два часа…

– Забудьте про регистрацию. И нет у вас никакой невесты.

– Вы разве не в курсе, что я сегодня женюсь? На Ульрике Мамё, можете ей позвонить, и Наставнику моему позвоните, если мне не вер…

Молниеносный удар в солнечное сплетение заставил Отто согнуться пополам. Он попытался вдохнуть и не смог; дикая боль парализовала тело, из глаз хлынули слезы, размывая фигуры визитеров, явно начинавших терять терпение.

– Хотите еще? – вежливо поинтересовался Крепыш. – Или начнете уже делать то, что вам велят?

– Начну… делать… – прохрипел Отто.

Доковыляв до шкафа, он попытался открыть дверцу, но руки его не слушались. Носач отодвинул его в сторону, распахнул шкаф, бесцеремонно в нем порылся, снял с одной вешалки джемпер, а с другой – джинсы и швырнул их на диван.

Пока Отто одеревеневшими пальцами пытался расстегнуть пуговицы на парадной рубашке, Носач зачем-то продолжал рыться в шкафу. Вскоре он издал звук, похожий на победный возглас, и подозвал Крепыша. Тот заглянул в шкаф, поскреб подбородок и удивленно произнес:

– А он еще глупее, чем мы думали.

– Тем лучше. Не придется тратить время на обыск.

– Что вы… господа… я прошу… – промычал Отто, с трудом стягивая рубашку: утихшая немного боль усиливалась при малейшем движении.

Не обращая на него внимания, визитеры извлекли из-под одежды сверток с картинами. Размотав полиэтилен, Носач разложил их на столе и воскликнул:

– Да тут целая коллекция! Чьи это картины, господин Рейва?

– М…мои…

– В смысле, вы владелец? Или автор?

Внезапный ужас был настолько сильнее физической боли, что Отто как-то сразу перестал эту боль чувствовать. Еще не сознавая, что всё кончено, однако предчувствуя неизбежность грядущих проблем, Отто даже не пытался возражать, когда Крепыш небрежно замотал картины полиэтиленом и куда-то ушел, а Носач принялся методично и тщательно обыскивать комнату.

– Может, сами отдадите? – предложил он. – Мы торопимся.

– Чт…что отдам?

– Ну мало ли что. Нам, конечно, нужнее всего именно эти картины. Но если есть еще что присовокупить, не стесняйтесь.

– Больше ничего нет.

– Ну-ну, – сказал Носач, привстал на цыпочки и провел рукой по поверхности шкафа.

На его лице отразилось спокойное удовлетворение, когда он снял со шкафа свернутую рулоном большую фотографию Уны, которую Отто распечатал в ателье для работы над «Утренним пробуждением», потом снял со стены, положил на шкаф и благополучно про нее забыл.

Носач развернул фотографию, хмыкнул и отнес ее в прихожую.

Сидя на полу, Отто натягивал штанины и пытался обдумать свое положение, но кроме мысли, что сегодня он вряд ли женится, в голову ничего не приходило. Он хотел поймать некую важную мысль, связанную с изъятыми картинами, но она постоянно ускользала, поэтому он оставил попытки, а тут как раз Крепыш вернулся и напомнил Носачу про цейтнот. Вдвоем они подняли Отто на ноги и, не дав ему надеть пальто и ботинки, вывели из квартиры и усадили в машину как есть: в тапочках и с расстегнутой ширинкой.

Ехали уже привычным маршрутом, приехали в то же самое место, по тому же коридору шли, и Отто мог бы поклясться, что и в камеру его поместили прежнюю. Его и раньше посещало ощущение дежа-вю, но еще никогда оно не было настолько сильным. Тот же продавленный матрац на железной койке, та же тусклая лампочка в обрешетке, та же ржавая раковина с подтекающим краном и вонь от унитаза…

Впрочем, разница все-таки была. В прошлый раз он вышел из этой камеры и отправился домой, а в этот раз если и выйдет, то домой вряд ли попадет. Ему даже не сказали взять вещи – плохой знак.

«За что меня забрали? Всё складывалось хорошо, даже Куц от меня отстал, а уж он-то никогда не упустит возможность… Неужели нашли Уну и Агнес? Да, могли. Тогда впереди очная ставка, и если их заставили сознаться, я пойду как соучастник побега. Не поэтому ли Носач и Крепыш забрали картины? Если за мной следили, когда я ходил к Уне, тогда они знают, что я вынес картины, а это косвенное доказательство моей причастности к ее исчезновению, хотя с другой стороны… Нет, буду стоять на своем: картины я сам нарисовал, и точка. Пусть попробуют доказать обратное! Ни в коем случае нельзя признаваться, что их Уна написала. Ульрика подтвердит, что я пишу маслом: она видела мои наброски и тот морской пейзаж… Ульрика! Господи, он совсем забыл про Ульрику. Она с ума сходит от беспокойства, не понимает, куда я подевался и что произошло. А если ее тоже арестовали? Она – моя невеста, значит, ее точно будут допрашивать и на работу могут сообщить… Это конец. Она мне этого не простит».

Какое-то время Отто сидел неподвижно, сжавшись на тощем матраце и обхватив себя руками. Потом его начала бить нервная дрожь, усиливаемая холодом и сыростью. Зубы стучали так, что грозили раскрошиться друг о друга. Мышцы вначале ходили ходуном, а потом их свело судорогой – ощущение не из приятных, но Отто безропотно принял эту боль, посчитав ее своеобразной репетицией перед ожидаемыми пытками.

Он не знал, сколько просидел вот так, поскуливая и слизывая слезы со щек. Должно быть, прошло несколько часов, но ему не приносили ни еду, ни питье. Впрочем, он всё равно не смог бы проглотить ни кусочка, а что до воды – она текла из крана, но Отто пребывал в таком оцепенении, что дойти до раковины было равносильно тому, чтобы пешком дойти до Луны.

Он сделал всё, чтобы вновь не оказаться здесь, и все же он здесь. Отто думал об этом снова и снова, гоняя мысль по кругу, удивляясь извращенной капризности фортуны и несправедливости, допущенной высшими силами, управляющими его судьбой. Он не хотел доискиваться до причины ареста, справедливо полагая, что всё выяснится на первом же допросе. У него просто не осталось сил проанализировать свои поступки и понять, в чем же он прокололся.

Отто ждал, чутко прислушиваясь, не раздадутся ли в коридоре шаги или голоса, одновременно страшась и надеясь их услышать. Скорее бы закончилось это мучительное ожидание! Пусть что угодно – допрос, ссылка на Остров, даже казнь – но хоть какая-то определенность.

Наконец лязгнул замок, дверь распахнулась. Отто вскочил, позабыв о сведенных судорогой ногах, и тут же стоном рухнул обратно на койку.

– Что с вами? – грубо спросил конвоир. – Паралич разбил со страху?

– Кто вы? – пробормотал Отто, испуганно глядя на него снизу вверх.

– Идемте.

– Я не могу встать…

– Даю две секунды, чтобы подняться.

Стиснув зубы, Отто заковылял по длинному коридору мимо бесконечного ряда камер. Когда они достигли лестницы, процесс пошел быстрее: конвоир пребольно тыкал Отто в спину, если тот запинался на очередной ступеньке, придавая процессу эффективное ускорение.

В кабинете (не в том, где месяцем ранее Отто подписывал бумагу об освобождении, а в более просторном и отлично обставленном) за массивным столом сидели трое в штатском, и одним из них был Бруно Куц. В углу кабинета за пишущей машинкой застыла в ожидании секретарь-машинистка.

Конвоир толкнул Отто к стулу, стоящему посреди кабинета, и вышел.

Взгляды присутствующих устремились на Отто. Незнакомцы смотрели хмуро, а Куц слабо улыбался, и вид у него был слегка помятый. «Ему, наверное, досталось из-за меня, – догадался Отто. – Возможно, теперь снимут с должности. Бедняга Куц…».

Поскольку мужчины продолжали хранить молчание, он стал исподтишка осматривать кабинет. Взгляд его почти сразу уперся в картины Уны, разложенные на дополнительном столе. В груди у Отто похолодело. Он сглотнул и быстро отвел глаза.

– Вижу, вы начинаете понимать причину своего ареста, господин Рейва. – сухо сказал седой жилистый мужчина в сером френче, по виду – главный над остальными.

Пишущая машинка ожила и затарахтела.

– Я… – просипел Отто и, прочистив горло, сказал громче. – Нет.

– В самом деле? Мне показалось, вы узнали это, – мужчина кивком указал на картины.

Второй в штатском – бритый и мерзкий лицом – наклонился и что-то прошептал френчу на ухо, поведя глазами на секретаршу.

– А, да. Мне показалось, вы узнали эти картины, – поправился френч.

– Они мои, но я не понимаю, какое отношение…

– Отвечайте кратко и по делу!

– Извините, – испуганно пробормотал Отто, втянув голову в плечи.

– В каком смысле – ваши? – вкрадчиво спросил лысый. – Вы их купили? Вам их подарили?

Отто понимал: если сейчас начать лгать, то придется лгать до конца, а это повлечет неприятные последствия. Впрочем, последствия его ждут в любом случае – даже если он будет говорить только правду.

– Картины мои в том смысле, что я их написал, – выпалил он. Брови лысого изумленно взлетели.

– Да вы талант, господин Рейва! – хохотнул он.

Френч тоже рассмеялся, и только Куц сидел с таким выражением лица, словно его уже ничто и никогда не смогло бы развеселить.

– Впрочем, талантливый человек талантлив во всем, – глумливо продолжал лысый. – В бытность свою писателем вы сочиняли неплохие вещи, однако я и представить не мог, что за четыре месяца переобучения можно достичь такого уровня мастерства, чтобы писать маслом полноценные картины.

– Ну-ну, господин Фейми, – вмешался френч, – не будем строить предположений. Выслушаем самого господина Рейву. Возможно, его талант художника развивался параллельно с талантом писателя, проявившись задолго до начала переобучения.

Отто чувствовал, что его заманивают в ловушку, и судорожно искал способ ее избежать, однако мозг был слишком измучен, к тому же стрекочущая машинка действовала на нервы и мешала думать.

– Мы ждем, господин Рейва, – напомнил френч.

– Я не понял вопроса, – пробормотал Отто, облизав пересохшие губы. – Повторите, пожалуйста.

– Господин Тобольски имел в виду, что вы, возможно, рисовали и раньше, еще до Правил. Иными словами, когда были писателем. Это действительно так?

– Нет. Я начал рисовать в Институте переквалификации.

У Куца сделался такой вид, будто с ним сейчас случится припадок. Он закатил глаза и странно дернул головой. Потом вперил в Отто яростный взгляд и беззвучно изобразил губами какое-то слово, очень похожее на слово «идиот».

– Отлично! – френч довольно потер руки, словно не верил в свою удачу. – Значит, художником вы раньше не были. Тогда как вы объясните, что картины, якобы принадлежащие вашей кисти, написаны год или даже полтора года назад?

Отто похолодел. Предчувствие надвигающейся беды переросло в паническую уверенность, что ему крышка, только он пока не понимал – почему именно, но эта загадка, очевидно, должна была вскоре разрешиться.

– Как полтора года? Почему? Нет, вы ошибаетесь, я только недавно… – он осекся.

Ловушка начала обретать смутные очертания, но Отто все еще не видел картину в целом, лишь отдельные фрагменты, упорно не желавшие стыковаться друг с другом, как элементы сложного паззла.

– Ну-ну, продолжайте, – подбодрил лысый. – Расскажите, каким образом вам удалось за столь короткий срок написать маслом девять полноценных и весьма недурных с художественной точки зрения картин, на что даже у опытных художников уходят долгие месяцы, если не годы?

– И не забудьте рассказать, – добавил френч, – каким образом вам удалось искусственно состарить свежие краски так, чтобы обвести вокруг пальца опытных экспертов, утверждающих, что работы, лежащие перед нами, созданы по меньшей мере год назад. У вас имеются связи с черным рынком поддельных картин? Вы покупаете краски у мошенников, выдающих подделки за полотна известных мастеров?

– Ничего подобного! – крикнул Отто. – На каком основании вы…

– Тише! – властно приказал френч. – Не смейте повышать голос в нашем присутствии. Если вам не по вкусу наши предположения, расскажите всё сами, этим вы сбережете наше и свое время. Мы в любом случае докопаемся до правды, вот только дорога эта, если мы по ней пойдем, вам вряд ли понравится.

Опустив голову и нервно кусая губы, Отто усиленно думал. Ловко они загнали его в ловушку – он и опомниться не успел. Что делать? Что теперь делать?! Очевидно, что на этом они не остановятся – у них явно есть еще козыри в рукавах, вопрос лишь в том, как много им на самом деле известно.

Нельзя говорить, что картины написала Уна. Это признание послужит катализатором, дальше из него вытянут всю правду, ведь Уна служит связующим звеном в этой бесконечной цепочке лжи. Он лгал, что больше не любит ее; лгал, что не имеет отношения к ее исчезновению; и сейчас любое слово правды приведет к катастрофе, заставит их усомниться во всем остальном, в том, что он с таким тщанием выстраивал, чтобы выжить в этом безумном, перевернутом с ног на голову мире.

– Можно воды? – попросил Отто, отчасти для того, чтобы выиграть время, отчасти из-за мучившей его жажды: он целый день ничего не пил.

Френч подал знак секретарше, та встала из-за пишущей машинки, налила из графина воды и принесла Отто. Подавая стакан, она наклонилась близко к нему, и он уловил аромат духов, смешанный с запахом молодого женского тела, и увидел жалость в ее больших карих, словно переспелые вишни, глазах, опушенных густыми ресницами. Это длилось всего мгновение, но за это короткое мгновение Отто отчетливо понял, что больше ему не видеть молодых красивых девушек, не вдыхать их запах, не говорить с ними, не мечтать о них. Что она – последняя девушка, которую он видит вот так запросто, хорошо одетую, здоровую, не сосланную на Остров, не ожидающую, как он сам, неминуемой смерти.

Отто жадно осушил стакан и, повертев в руках, поставил на пол подле стула. Френч и лысый ждали. Куц сидел, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, его мучнисто-белое лицо лоснилось от пота. Ему явно было плохо, но, в отличие от своего кабинета, здесь он был мелкой сошкой, выполняющей приказы вышестоящих, и Бруно мужественно пережидал приступ.

– Так вы будете говорить, господин Рейва? – снова заговорил лысый.

– Я не понимаю, что вы от меня хотите! – не выдержал Отто. – Говорю вам: я написал эти картины. Почему их вообще у меня изъяли? Я умею рисовать маслом, у меня есть для этого все необходимое. Освоив новую технику, я в рекордные сроки написал девять работ. Так бывает, если посвящать любимому делу каждую минуту свободного времени…

– … которого у вас, господин Рейва, как раз и не было! Поскольку вы его, то есть время, даром не теряли: и на лекции ездили, и светские мероприятия посещали, и личную жизнь активно устраивали. Вы могли бы, конечно, писать картины по ночам, однако и ночи вы проводили по большей части не дома, а если и дома, то не в одиночестве.

– Всё равно, я…

– Хватит, это становится утомительным. Пригласите свидетеля!

Вздрогнув, Отто обернулся и быстро взглянул на дверь. Дверь открылась, впустив Афдала Курвуази.

Он вошел, втянув голову в плечи, и остановился у порога, не решаясь идти дальше.

– Господин Курвуази… – потрясенно прошептал Отто.

Преподаватель поднял голову, и их взгляды встретились. Курвуази тотчас опустил глаза в пол. На его впалых щеках, поросших седой щетиной, вспыхнули алые пятна.

– Не бойтесь, господин Курвуази, – приветливо сказал френч. – Проходите и садитесь. Да, вот сюда, к столу. Вы знаете этого человека?

– Да. Это один из моих учеников, Отто Рейва.

– Когда господин Рейва поступил в вашу группу?

– В ноябре прошлого года.

– У него уже был художественный опыт? Хотя бы минимальный?

– Нет. – Курвуази покачал головой. – Первые несколько занятий я посвятил тому, что учил господина Рейву правильно держать кисть.

– Как вы считаете, он мог внушить вам эту мысль обманом? То есть возможно ли, что на самом деле он уже был опытным художником, но по какой-то причине это скрывал?

– Господин Рейва не имел никакого отношения к живописи, когда поступил на переобучение.

– Ну хорошо. Он многому успел научиться за эти неполные пять месяцев?

– Господин Рейва показал себя очень способным учеником, одним из лучших – не только в моей группе, но и на потоке, и может достичь еще больших успехов, если не бросит живопись.

– В чем именно проявились его способности?

– К аттестации, состоявшейся в середине февраля, он самостоятельно написал акварелью портрет, который получил высокие оценки комиссии. Члены комиссии даже решили вначале, будто я ему помогал. Но я не видел портрета до того момента, пока господин Рейва не привез его в Институт.

– Акварельную технику вы проходили на занятиях? Курвуази кивнул.

– Ответьте вслух, пожалуйста.

– Да. Проходили на занятиях.

– А технику маслом?

– Нет, что вы. На первом этапе переобучения такая сложная техника не преподается.

– Тем не менее, господин Рейва этой техникой владеет.

– Он сказал, что освоил ее самостоятельно.

– Вот как! И когда господин Рейва вам это сказал?

– Неделю назад, восемнадцатого марта, когда после занятий показал мне морской пейзаж.

– И как вы оценили эту работу?

Курвуази бросил быстрый взгляд на Отто и смущенно заерзал.

– Вы можете откровенно высказать свое мнение. Господин Рейва вряд ли на вас обидится.

– Пейзаж был неплох – для первого опыта маслом, разумеется.

– Первого опыта? – живо подхватил френч. – Вам сам господин Рейва это сказал?

– Я не уверен, что он именно так сказал, но смысл был очевиден. Он показал работу именно затем, чтобы услышать мое мнение, насколько хорошо он продвинулся в изучении новой техники.

– Пейзаж действительно заслуживал высокой оценки?

– И да, и нет. Работа была довольно сырой – не в том смысле, конечно, что краски не просохли…

– Понятно. Дальше.

– Однако, несмотря на технические недоработки, для первого опыта пейзаж был выполнен недурно. Я подробно разобрал эти недоработки, и господин Рейва со мной согласился.

– Что было дальше?

– Он отправился домой, пообещав учесть мои замечания в новой работе и привезти ее мне, как только она будет готова.

– А пейзаж он забрал с собой?

– Конечно. Я не коллекционирую дебютные работы учеников, – преподаватель слабо улыбнулся.

– Господин Курвуази, потрудитесь обернуться и посмотреть вон на тот стол. Видите картины? Пойдите туда и рассмотрите их поближе.

Преподаватель подошел к столу и стал осторожно перебирать холсты без рам. Он брал каждый холст в руки, внимательно смотрел, откладывал в сторону и брал следующий. Закончив, он поднял вопрошающий взгляд, ожидая дальнейших указаний.

– Ваше мнение, господин Курвуази? – спросил френч.

– Прекрасные работы. Отличная, уверенная техника. Чувствуется рука профессионала: посмотрите, с каким мастерством выписаны детали, какая потрясающая игра света и тени, как легли краски, как…

– Хватит, мы поняли. Как по-вашему, эти картины мог написать господин Рейва?

– Вы шутите? Разумеется, нет.

– Уверены?

Курвуази вспыхнул и метнул на френча негодующий взгляд. Тот примирительно вскинул ладони:

– Я не сомневаюсь в вашем профессионализме. Однако господин Рейва утверждает, будто все эти картины написал именно он.

Курвуази удивленно взглянул на Отто; в его взгляде читалось замешательство. Покачав головой, он тихо, но твердо произнес:

– При всем уважении к господину Рейве, он не может быть автором этих работ.

– Иными словами, он лжет? – прямо уточнил френч.

– Я не знаю, что именно сказал вам господин Рейва, поэтому не могу обвинить его во лжи. Я лишь высказал свое мнение, но оно может не совпадать…

– Ну хорошо. – нетерпеливо перебил френч. – Вы узнаете среди этих картин пейзаж, который господин Рейва привозил в Институт?

– Его здесь нет.

– Теперь найдите морской пейзаж с бухтой. Поднимите повыше, чтобы все видели. Если верить дате, этот пейзаж был написан господином Рейвой за восемь дней до того, как он показал вам свой дебютный опыт живописи маслом.

Курвуази покачал головой.

– Я повторяю: это невозможно. Да и с чего бы ему показывать мне работу гораздо более слабую при имеющейся этой? В чем смысл?

– На этот вопрос может ответить только сам господин Рейва.

Отто не отрываясь смотрел на холст, который он сам отдал Ульрике, и чувствовал, как стынет кровь в жилах. Как этот пейзаж здесь оказался? Ульрику арестовали? В ее квартире тоже учинили обыск? Но даже если так, то как же они поняли, что этот холст – один из тех, что были изъяты у Отто? Ведь он не подписал картину своим именем, поэтому они не могли догадаться, что он претендует на авторство и этого пейзажа тоже, если только сама Ульрика не…

Сердце дало сбой, и Отто испугался, что сейчас у него случится приступ. Он прижал руку к груди, словно уговаривая сердце немного потерпеть. Время остановилось, и в наступившей тишине сбивчивый стук сердца был слышен, должно быть, даже секретарше в дальнем конце кабинета.

Отбросив ужаснувшую его мысль, он попытался найти разумное объяснение тому, как злополучный пейзаж, собственноручно отданный им Ульрике, вновь оказался в компании других картин Уны.

Ульрика была последней, кто держал пейзаж в руках, – если только она его не потеряла, не продала или не подарила кому-нибудь за эти несколько дней. Вероятность всех трех вариантов сводилась к нулю, но даже случись нечто подобное, пейзаж попал бы в руки совершенно постороннего человека, но никак не сюда, не в это жуткое здание… Нет, тут что-то другое.

Ульрика сказала, что покажет пейзаж коллеге. Возможно, этот коллега – тайный адепт Правил. Сейчас никому нельзя доверять, ее могли подставить, да, наверняка так и случилось. Зачем, ну зачем он позволил ей забрать картину?!

Курвуази отпустили, после чего френч взял от стола стул и сел напротив Отто.

– Итак, господин Рейва, мы выяснили, что к созданию этих работ вы не имеете никакого отношения. Однако вас наверняка мучает вопрос, как восемь картин, найденных сегодня утром у вас дома, внезапно трансформировались в девять. Я прав?

Отрицать было бессмысленно. Отто кивнул.

– Позвольте мне еще немного подержать интригу. Вскоре вы всё узнаете, но многие знания – многие печали, поэтому подумайте, не лучше ли сознаться в своих грехах самому и таким образом не узнать того, что, поверьте, сильно вас расстроит.

– Я ничего не соображаю, – пробормотал Отто. – Я устал, измучен, у меня болит голова…

– Нам всем нелегко! Взгляните на господина Куца. На нем лица нет – так переживает. Я тоже устал, но вместо того, чтобы идти отдыхать, вынужден тратить время на таких несговорчивых субъектов, как вы. Признайтесь – и мы тут же вас отпустим. Не домой, конечно, но в камеру вернем гарантированно, а там есть и кровать, и вода… Хотите, я вам помогу? Задам несколько вопросов, а вы на них правдиво ответите. Говорить правду легче, чем придумывать убедительную ложь. Согласны?

Отто снова кивнул.

– Эти картины написала Уна Льярве?

– Нет.

– Ну же, господин Рейва, будьте благоразумны. Повторяю вопрос: эти девять картин написала Уна Льярве? И попросила вас присвоить авторство?

– Нет, нет…

– Она писала их в течение последних полутора лет – это подтвердила экспертиза – а значит, делала это незаконно, в нарушение Правил, следовательно, Уна Льярве – преступница. Когда она неожиданно исчезла, вы вспомнили про картины, сходили к ней домой, забрали их…

– Всё не так! – задыхаясь, выкрикнул Отто.

– Ваше упрямство поразительно. – Френч встал и отодвинул стул. – Что ж, я хотел как лучше…

– Вы будете меня пытать?

Френч и лысый, переглянувшись, рассмеялись. Их смех был настолько искренним, что у Отто мелькнула шальная надежда, что его разыграли, как в передаче «Вас скрытно снимают». Что сейчас статисты поднимутся со своих мест и уйдут, френч пожмет ему руку и поблагодарит за отличную выдержку, и скажет, что он волен идти на все четыре стороны…

– Пытать? – отсмеявшись, повторил френч. – Да, можно и так сказать. Готовьтесь: будет больно. Он распахнул дверь и кого-то позвал.

Ульрика, чеканя шаг, пересекла кабинет и села на диван, стоящий в простенке между окнами. Она была бледна и сосредоточена. Ее волосы были гладко зачесаны и сколоты шпильками, губы сжаты, на лице застыло отстраненное выражение, во взгляде читалась холодная решимость. На Отто она не смотрела, словно его и не было в комнате.

Вначале он ничего не понял. Он просто рад был ее видеть, рад, что она жива и здорова, что они не причинили ей вред…

Но когда френч заговорил с нею, в мозгу Отто словно вспыхнула лампочка, он задохнулся от ужасного предположения, которое не могло быть правдой, однако обретало пугающе правдоподобные очертания, подтверждая его худшие опасения, от которых десять минут назад он отмахнулся как от совершенно невозможных.

– Госпожа Мамё, я надеялся, что ваше присутствие не понадобится, но ваш несостоявшийся жених прискорбно несговорчив. Вас не затруднит повторить то, что вы уже рассказывали ранее? Надеюсь, это вдохновит господина Рейву на чистосердечное признание.

– Пять дней назад Отто Рейва показал мне картину…

– Эту? – френч продемонстрировал Ульрике морской пейзаж. Она кивнула и продолжила:

– … и сказал, что это он ее написал. Я не поверила.

– Почему?

– Пейзаж, хотя и посредственный, написан профессиональным художником. Отто таковым не является. И кроме того… – Ульрика запнулась.

– Продолжайте.

– Мне показалось, я узнала руку художника. Точнее, художницы.

– Ее имя?

– Уна Льярве.

Отто охнул и попытался заговорить, но из горла вырвалось лишь хриплое сипение.

– Почему вы решили, что пейзаж написала Уна Льярве? – спросил френч.

– Я видела работы Уны Льярве раньше, еще до Правил, когда они выставлялись на вернисаже. И запомнила, в какой технике она пишет. Дата на пейзаже не смогла меня обмануть.

– Десятое марта сего года, да. Экспертиза показала, что пейзаж написан около шести месяцев назад. Ульрика кивнула, глядя прямо перед собой.

– Вы сказали господину Рейве о своих подозрениях?

– Если бы я это сделала, то спугнула бы его. Я догадывалась, что он планирует сделать. Догадывалась, что эта картина – не единственная, которую он собирался выдать за свою. Требовалось усыпить его бдительность, и я сказала, что хочу показать пейзаж коллеге, – она иронично улыбнулась, – чтобы узнать мнение профессионала. Господин Рейва не принял в расчет, что я сама – профессионал, и мой опыт позволяет не только отличить фальшивку от оригинала, но и определить уровень мастерства, а иногда даже руку художника – при условии, что ранее я уже сталкивалась с работами этого автора.

– И тогда вы забрали пейзаж и выполнили свой долг, в очередной раз доказав свою преданность нашему общему делу.

Ульрика снова кивнула.

– Не каждая женщина решилась бы на такой шаг. Вы ведь собирались выйти замуж за Отто Рейву, причем бракосочетание было назначено на сегодня.

– Не думаете же вы, что я всерьез собиралась связать себя с этим человеком? – фыркнула Ульрика и наконец посмотрела на Отто.

В ее взгляде он прочел такое презрение, что опешил от изумления, хотя вообще-то пора было перестать удивляться чему-либо, происходящему в этом кабинете.

Зачем же вы дали ему ложную надежду, если не собирались выходить за него замуж? – полюбопытствовал френч.

– Я хотела проучить его за то, что он решил воспользоваться мной в корыстных целях. Я ведь знала, под какое условие его освободили: прочла в аттестационной характеристике. Его обязали жениться – и его выбор пал на меня! Сомнительная честь… Хотя надо отдать господину Рейве должное: он был весьма убедителен. Иногда я почти верила, что он и в самом деле в меня влюблен. Но потом он смотрел на меня этим своим расчетливым взглядом, и морок рассеивался. Когда мы подали заявление в загс, господин Рейва настолько осмелел, что не постеснялся обсуждать со мной выгоды, которые принесет ему этот брак. Он не стесняясь говорил о том, что я поспособствую его устройству на выгодную должность, ведь муж не может зарабатывать меньше жены. Это было так унизительно, что я едва сдерживалась, чтобы не послать его к черту. Но я рада, что мне хватило терпения довести всё до конца и разоблачить его намерения.

Отто смотрел на нее со все возраставшим изумлением. Как она может так спокойно, а главное – так убедительно лгать? Не она ли сама на их первом свидании предложила свою помощь в обустройстве его профессионального будущего? Не она ли сулила ему всевозможные выгоды, если он согласится с ней встречаться? Он страстно желал остановить поток этой лжи, рассказать, как всё обстояло на самом деле, как она сама преследовала его вначале. Но его никто не стал бы слушать. Выступление Ульрики напоминало хорошо режиссированный спектакль, в которым не было места случайным репликам и отхождению от сюжетной линии.

– Кроме того, – продолжала она, – я знала, что он продолжает любить Уну Льярве.

– Он вам об этом говорил?

– Прямо – нет. Да и не стал бы он так рисковать. Но каждый раз, когда он упоминал в разговоре бывшую жену, его взгляд и интонация… – Ульрика пожала плечами. – Словом, всё было ясно без слов.

Френч взял со стола и показал ей увеличенную фотографию Уны, конфискованную носачом.

– Вот косвенное доказательство вашей правоты, госпожа Мамё, – сказал он. – Всё то время, что вы встречались с господином Рейвой, в его квартире хранилось вот это.

– Значит, я правильно сделала, что не поверила ни единому слову этого лжеца и негодяя.

– И когда вы собирались расставить все точки над «i»?

– Если бы не арест господина Рейвы, я бы просто не явилась в загс, вот и все. Но я была уверена, что его арестуют – у меня не было сомнений в справедливом возмездии, уготовленном всем нарушителям Правил. Я уверена, что картины, которые господин Рейва пытался выдать за свои, написаны его бывшей женой. Еще не родился человек, способный обвести вокруг пальца Ульрику Мамё!

Ульрика горделиво вскинула голову, ее ноздри трепетали, глаза метали молнии. Охваченная праведным гневом, она была прекрасна, и Отто испытал искреннее сожаление, что эта женщина не будет ему принадлежать. Он должен был ненавидеть Ульрику за то, что она его предала, однако испытывал восхищение ее проницательностью и умелой игрой – гораздо более умелой, чем его дилетантские потуги.

– Это всё, госпожа Мамё. Благодарю вас за содействие.

Френч подал Ульрике руку, помог ей подняться и проводил до двери.

– Побольше бы таких адептов – честных, принципиальных, преданных делу. А мужа вы без труда найдете. Вот я, например, холост! – френч игриво рассмеялся, и Ульрика с готовностью подхватила его смех.

– Так вы не пропадайте надолго. Обещаете?

– Обещаю! – откликнулась Ульрика, и это было последнее, что Отто услышал от нее, прежде чем за ней закрылась дверь.

– Что с вами, господин Рейва? – участливо спросил френч, снова садясь напротив Отто. – Вы как-то нехорошо побледнели. А ведь я предупреждал, что будет больно. Самое время вам одуматься и дать показания, иначе будет еще хуже, надеюсь, теперь вы мне верите? Вам всего-то нужно подтвердить, что картины нелегально написала Уна Льярве и что вы решили выдать их за свои. А потом вы отправитесь в камеру и будете отдыхать столько, сколько захотите. Да и нам по домам пора, ночные допросы тарифицируются совсем по другой ставке!

Френч и лысый рассмеялись, и даже приободрившийся Куц изобразил слабую улыбку.

– Хорошо, – сказал Отто. – Я сознаюсь.

Пишущая машинка вновь застрекотала. Френч моментально посерьезнел.

– В чем именно вы сознаетесь? – уточнил он.

– В том, что нашел эти картины. И решил выдать их за свои. Согласен, это недостойно начинающего художника, но я не смог справиться с искушением. Картины были так хороши, что сулили неплохой заработок. Я стер даты и подпись автора и решил начать с морского пейзажа, а в случае успеха поступить так же с остальными картинами. Я не хотел присваивать чужую славу, только заработать.

– И где вы их нашли? В квартире Уны Льярве? – иронично поинтересовался лысый.

– На помойке. Представляете, кто-то выбросил! Я пошел выносить мусор, смотрю – лежит сверток.

Решил посмотреть, что внутри. Принес домой, развернул…

– Мда-а, – протянул френч с невольным уважением. – В вашем рукаве, господин Рейва, припрятано не меньше козырей, чем в моем. Только ваши – крапленые, а с такими картами играть рискованно. Господин Куц!

– А? – Бруно встрепенулся и вскочил. – Да, господин Тобольски?

– Пообщайтесь со своим подопечным. Освежите его память – она ему, похоже, изменяет.

Френч вернулся на свое место за столом, а Наставник уселся напротив Отто, вытирая платком потный лоб, и воодушевленно зачастил:

– Мы, как обычно, вели за господином Рейвой наружное наблюдение. Вечером двадцать восьмого февраля он отправился к дому, где проживала Уна Льярве, на тот момент уже неделю как исчезнувшая, вошел в подъезд и долго не выходил. Мой агент наблюдал за окнами, но в квартире было темно. На всякий случай он обошел дом и посмотрел на окно, выходящее во внутренний двор. Через штору пробивался свет, который через некоторое время погас. Агент вернулся на свой наблюдательный пост, но господин Рейва всё не выходил. Тогда агент вошел в подъезд и спрятался на технической площадке над пятым этажом, где расположена квартира Уны Льярве. Он видел, как Отто Рейва вышел из квартиры с объемным свертком в руках, как закрыл дверь ключом и пошел вниз. Агент сопроводил его до самого дома. Больше в тот вечер господин Рейва свою квартиру не покидал.

– Что вы на это скажете, господин Рейва? – спокойно полюбопытствовал френч.

– Скажу, что это еще ничего не доказывает! Мало ли что было в том свертке? К примеру, книги, которые я хотел почитать и потом вернуть на место…

– Из квартиры Уны Льярве после вашего визита ничего не пропало, зато в кладовке обнаружился беспорядок, как если бы там искали что-то и в спешке не вернули вещи на свои места.

– Значит, я взял книги из кладовки, – огрызнулся Отто. – Или не книги, какая разница? Никаких картин там не было.

– Значит, вы подтверждаете, что в тот вечер ходили домой к бывшей жене? – уточнил френч.

– Глупо это отрицать, если мной следили.

– А откуда у вас ключи?

– То есть как откуда? Они всегда у меня были.

– Поясните.

– Я ведь жил там прежде, забыли? Ключи лежали в моем портфеле: я положил их туда, уходя на работу утром того дня, когда меня сбила машина, а после выписки Уна вернула мне портфель, и там среди прочих вещей лежали ключи.

– И с помощью именно этих ключей вы проникли в квартиру Льярве?

– Конечно. К чему все эти вопросы?

– А к тому, господин Рейва, – зловеще произнес френч, – что после вашего отселения замки поменяли, а Уне Льярве выдали комплект новых ключей, который и обнаружился при аресте в кармане вашего пальто. Теперь ответьте, каким образом они к вам попали?

– Ну хорошо. Их мне дала Уна.

– Когда?

– Еще до Нового года. Она сделала дубликат и хотела, чтобы ключи были у меня – на всякий случай. Я не стал спорить и взял их, хотя на тот момент не собирался ими пользоваться.

– Дубликат, говорите… – френч вздохнул. – Господин Куц, покажите ему ключи.

Бруно вынул из кармана запечатанный конверт с надписью: «Вещ. док. № 9», вскрыл его канцелярским ножом и извлек знакомую связку ключей.

– Это они? А теперь смотрите внимательно. – Куц поднес ключи к его лицу. – Видите эти маленькие клейма? Это специальная маркировка. Ставится на каждом ключе всех без исключения граждан, чтобы никто не мог самовольно поменять замки. На каждого жильца абсолютно каждой квартиры в городе положен только один комплект ключей с уникальной маркировкой, которую невозможно стереть или подделать. На ваших ключах тоже есть такие клейма, только вы наверняка не обращали на них внимания. Понимаете, что это означает?

В глазах Наставника плескалось торжество пополам с облегчением. Он спасал свою шкуру, топя Отто, и вряд ли его можно было за это осуждать.

– Это ключи самой Уны Льярве! – воскликнул Куц. – И она передала их вам уже после того, как закрыла замки и скрылась в неизвестном направлении. Если бы она отдала их вам до исчезновения, то не смогла бы запереть дверь, когда покидала квартиру.

– Господин Куц привел весьма убедительные доводы, – сказал френч. – Желаете их оспорить?

– Нет, – глухо ответил Отто.

– Где и когда вы виделись с Уной Льярве в момент передачи вам ключей? Какое отношение вы имеете к ее исчезновению, равно как к исчезновению Агнес Грег?

– Я не имею отношения к…

– Ну хватит, хватит уже, господин Рейва! Сил нет терпеть вашу невнятную ложь, и будь я наделен большими полномочиями, вы бы уже… – френч замолчал и, проведя рукой по волосам, продолжил более спокойным тоном. – Короче говоря, признавайтесь.

– Сделайте как советует господин Тобольски, – посоветовал Куц. – Не мучьтесь сами и не мучайте нас. Вы все равно этим кончите, когда он получит те полномочия, о которых сейчас упомянул. Но лучше уж сразу, поверьте, мало кто способен выдержать…

– Господин Куц, прекратите стращать допрашиваемого, на нем и так лица нет! – снова вмешался френч. – Послушайте, господин Рейва, вы разумный человек, не так ли? Вам есть что терять, несмотря на то, что невеста вас бросила, а социальной квартиры вы лишились. Если не хотите потерять то последнее, что у вас еще осталось – здоровье и жизнь – добровольно сознайтесь, что помогли Уне Льярве и Агнес Грег бежать. В противном случае вы всё равно это сделаете, и если после этого испытания не достигнете состояния овоща, то отправитесь на Остров, где совершенно точно расстанетесь с жизнью рано или поздно, но скорее рано, согласно статистике. Даю вам время до утра, чтобы принять решение… Господин Рейва, вы меня слышите? Господа, что-то он совсем плох. Давайте-ка его в камеру.

Отто поднял голову и обвел расфокусированным взглядом обращенные к нему лица. Он видел их нечетко, как сквозь мутную пелену. Звуки становились всё тише, пока не исчезли совсем. Тело сделалось легким, словно готовилось воспарить над этим кабинетом и этим зданием. Нахлынуло ощущение расслабленности и покоя. Ушел страх, эмоции исчезли.

Завалившись набок, Отто упал вместе со стулом на пол и потерял сознание.