Отто прождал два дня, вздрагивая от каждого подозрительного звука за дверью, но за ним никто не явился. Телефон тоже молчал, и к вечеру воскресенья робкая надежда, что вылазка прошла незамеченной, постепенно перешла в уверенность.

Ульрика на все выходные уехала за город, отмечать юбилей своей подруги, и Отто оказался предоставлен самому себе, что полностью согласовывалось с его планами. Прежде всего он хотел немного отдохнуть от Ульрики, а еще у него появилось время обдумать свое положение. Рассмотрев ситуацию со всех сторон, Отто пришел к выводу, что положение не так уж плохо.

Во-первых, у него появились деньги. При экономном расходовании их могло хватить месяцев на восемь, при условии, что Отто тратился бы только на себя. Однако встречи с Ульрикой требовали постоянных расходов: рестораны, цветы, шампанское и прочее. Располагая лишь пособием и стипендией, которых едва хватало на жизнь, Отто был вынужден мириться с тем, что за все их развлечения платила Ульрика. Это было унизительно, но неизбежно. В ближайшие четыре месяца, до окончания обучения, ему не светила даже подработка, не говоря уже об официальном трудоустройстве на полставки.

Зато теперь Отто мог снова тратить пособие на личные нужды (не урезая себя в продуктах и прочих необходимых вещах, как он делал это в последнее время), а гонорар использовать для расходов на Ульрику. Если не слишком кутить, конверта хватит месяца на четыре. Получив свидетельство об окончании основного курса, он устроится на работу: Ульрика с ее связями наверняка поспособствует его трудоустройству на более-менее оплачиваемую должность.

Во-вторых, Уну и Агнес по-прежнему не нашли (и уже не найдут, если только не захватят гетто), а на Отто они так ничего и не нарыли, так что, похоже, его наконец-то оставили в покое.

В-третьих, у Отто были все основания надеяться, что Ульрика примет его предложение. Уезжая в субботу утром, она вела себя как типичная влюбленная женщина (чему в немалой степени способствовало усердие, с которым Отто полночи трудился над ее удовольствием) и перед тем как сесть в машину, призналась, что будет скучать.

Единственным, что вызывало у него беспокойство, были картины Уны. Отто спрятал их в шкаф под одежду, но это было крайне ненадежное место на случай внезапного обыска. В квартире не было даже балкона, не говоря уже о потайных нишах или антресолях.

В воскресенье на город внезапно обрушился снегопад, и Отто полдня пролежал на диване, слушая завывания ветра и глядя на вихрящиеся за окном снежинки. Из-за непогоды у него разболелась голова. Приняв таблетки, он на какое-то время провалился в сон, а когда проснулся, метель по-прежнему бушевала, и в комнате совсем стемнело, хотя на часах еще не было четырех.

Задернув шторы и включив торшер, Отто вынул из шкафа картины Уны и разложил их на полу. Все девять были написаны масляными красками, которыми Отто не работал («Утреннее пробуждение» он писал акварелью). Четыре пейзажа, два натюрморта, два подражания маринистам и портрет Агнес.

Пейзажи Отто забраковал сразу, как наиболее удачные. Уна столь филигранно выписала мельчайшие детали, так искусно передала игру света и тени, что выдать пейзажи за свои было бы самоубийством. Натюрморты – один с изобилием фруктов, другой – с накрытым к чаепитию столом – были типично женскими: такие сюжеты мужчина-художник вряд ли выберет.

Отто разложил оставшиеся картины и задумался. В принципе, он мог бы написать все три: они подходили как по сюжетам, так и по технике (не слишком удачной, откровенно говоря, ниже обычного уровня Уны – возможно, она торопилась или нервничала, когда писала их).

На одной картине было изображено тонущее в бурном море парусное судно – заезженный сюжет, но для Отто вполне подходящий: мрачные краски и нарочитая трагичность символизировали мятежную сторону его измученной души, жаждущей исцеления. Другой пейзаж, отображающий спокойную бухту на рассвете, выглядел унылым и скучным из-за блеклости красок и небрежности исполнения.

И, наконец, портрет Агнес. Уна изобразила ее в ранней юности: лет пятнадцати-шестнадцати. Сходство было разительным. Отто вгляделся в родные черты, и у него защемило сердце, словно дочь была рядом и смотрела на него вдумчивым взглядом, в глубине которого таились смешинки. Свежее, невинное, светящееся здоровьем лицо; юная девушка, не познавшая жестокости этого мира. Как Уна запомнила ее такой? Отто при всем желании не смог бы: перед его мысленным взором неумолимо вставало искаженное болью, подурневшее лицо беременной Агнес. Возможно, Уна рисовала не по памяти, а по фотографии: на заднем плане угадывалось взморье, куда они действительно ездили незадолго до того, как Агнес исполнилось шестнадцать.

После недолгих колебаний Отто остановился на пейзаже с бухтой. Картина с тонущим парусником, хотя и подходила по сюжету, могла выдать его уровнем мастерства, которым он не владел. Портрет и вовсе был написан безупречно: чувствовалась рука профессионального художника.

Выбор Отто не означал мгновенного обнародования пейзажа. Следовало тщательно подготовиться, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его авторстве. Начать с того, что он еще никогда не писал красками: на основном курсе переквалификации этой технике не обучали. Живопись маслом считалась продвинутым уровнем, на который переводили только перспективных учеников.

Отто имел теоретическое представление о работе маслом, оставалось освоить технику на практике. Он решил, что завтра купит в Лавке художника всё необходимое. Изведет несколько холстов, набьет руку набросками и попытается написать простенький пейзаж на морскую тематику. И тогда настанет очередь для реализации основной части его плана.

Однако ни назавтра, ни на следующий день Отто так и не добрался до магазина художественных принадлежностей: сразу после Института ему пришлось ехать к Ульрике, которая, вернувшись с юбилея, возжелала поскорее с ним увидеться. Оставшись у нее на ночь, утром он поехал на занятия, а затем отправился к Наставнику на еженедельную поверку. В приемной Куца толпился народ, и когда Отто освободился, Лавка художника уже закрылась.

Закупить все необходимое Отто смог лишь в среду, и вот тогда начались его мучения. Он не предполагал, как много нюансов таит техника масляной живописи. Если он наливал растворителя чуть больше нормы, краски получались жидкими и растекались по основе; если не доливал – краски загустевали. Со смешиванием цветов дела обстояли не лучше. Отто никак не удавалось добиться нужных оттенков; ему приходилось снова и снова промывать палитру и переводить краски, стоившие отнюдь не дешево. В итоге он промучился всю субботу, но ни на йоту не продвинулся в создании пробного пейзажа.

Когда Отто понял, что близок к тому, чтобы вышвырнуть мольберт из окна, он принял мудрое решение прерваться и возобновить попытки через пару дней – после того, как перестанет ненавидеть масляную живописи и Уну – за то, что она предпочла эту технику более легким.

В довершение ко всем бедам календарь запоздало возвестил о наступлении 8 марта – и то лишь потому, что Отто наконец-то спохватился оторвать устаревшие листки.

Тот факт, что Отто в такой день отвертелся от свидания с Ульрикой под очередным надуманным предлогом, мерк на фоне факта гораздо более неприятного: послезавтра истекал отпущенный ему Правилами срок. А он по-прежнему не женат, и Ульрика не дала ответа. А если она не примет его предложение? Это сулило такие последствия, о которых Отто предпочел бы вовсе не думать, если бы не жестокая необходимость посмотреть правде в глаза.

Не желая давить на Ульрику, Отто в итоге впустую потратил эту последнюю – решающую – неделю, проведя ее за мольбертом вместо того, чтобы поставить вопрос ребром и добиться от Ульрики согласия. Возможно, он медлил потому, что подсознательно ожидал отказа и старался отсрочить этот ужасный момент, означавший крах всех его надежд.

Осознав, что сегодня 8 марта, Отто набрал номер Ульрики и стал слушать гудки, молясь, чтобы она сняла трубку. Когда она ответила, голос у нее был недовольный, и она сказала, что он застал ее буквально на пороге – она спешит по делам. Отто с жаром стал убеждать ее поменять планы, встретиться с ним и позволить ему искупить вину. Он почти не сомневался, что Ульрика откажется, и был безмерно удивлен, когда она все же согласилась. Отто посчитал это добрым знаком.

Поскольку от этой встречи зависела его судьба, Отто решил не мелочиться. Взяв из конверта приличную сумму, он явился к Ульрике с шикарным букетом и дорогим шампанским, а когда оно было выпито, повез ее в недавно открывшийся рыбный ресторан с панорамным видом на реку. Он заказал самые дорогие блюда, а на осторожный вопрос Ульрики, может ли он позволить себе такие траты, загадочно улыбнулся и ответил, что это не ее забота.

На протяжении всего вечера Отто был так предупредителен, рассказывал такие увлекательные истории и так искренне интересовался, что еще он может сделать, чтобы заслужить ее прощение, что Ульрика постепенно оттаяла – настолько, что согласилась поехать к нему домой.

Увидев на мольберте холст со свежими масляными мазками, Ульрика удивленно вскинула брови, а Отто делано смутился и сказал, что пытается писать маслом и уже достиг некоторых успехов. Поспешно покидая квартиру несколькими часами ранее, он не предполагал, что Ульрика к нему приедет, поэтому не стал закрывать мольберт и убирать художественный беспорядок, который теперь сыграл ему на руку.

В постели Отто старался изо всех сил, а позже, когда утомленная Ульрика отдыхала в его объятиях, шептал ей слова любви и так увлекся, что и сам почти поверил в искренность своих чувств. Он настолько устал за этот долгий вечер, настолько вымотался эмоционально и физически, что на время забыл о цели, которую преследовал, и возможно поэтому долгожданная награда застала его врасплох.

– Помнишь, о чем ты просил меня некоторое время назад? – лениво промурлыкала Ульрика.

– Нет, – пробормотал он, выныривая из поверхностного сна. – О чем?

– Ах ты негодяй! – воскликнула она возмущенно, дернув его за волосы с такой силой, что Отто охнул и окончательно проснулся.

– Ты просил меня стать твоей женой. Поверить не могу, что ты забыл!

– Я не забыл, просто…

Осознав смысл ее слов, Отто приподнялся на локте и жадно вгляделся в лицо Ульрики.

– И что ты решила? – спросил он тщательно выверенным, без толики нетерпения, голосом.

– Я согласна. – Ульрика взглянула на него с хитрой улыбкой. – Хотя, откровенно говоря, ты меня не заслуживаешь, и если я все же…

Не дав ей договорить, Отто накрыл ее губы жадным поцелуем и целовал до тех пор, пока она, задыхаясь, не взмолилась о пощаде и не подтвердила, что она согласна, согласна без всяких «если», только пусть он даст ей, наконец, глотнуть немного воздуху.

В понедельник утром они подали заявление в загс, и по такому случаю Отто решил прогулять занятия в Институте. Дату регистрации назначили на 25 марта.

Весь предыдущий день Отто провел словно наркоман на пике эйфории, настолько ошалев от радости и облегчения, что буквально ничего не соображал. Мир казался ему невообразимо выпуклым и ярким, несмотря на продолжавшуюся метель, погрузившую город в непроглядную мглу; голова кружилась, всё валилось из рук. Он не мог поверить, что разом обрел и свободу, и жену (пусть не любимую, но со временем он непременно ее полюбит). То, что на деле являлось лишь перспективой, которая при неблагоприятном стечении обстоятельств могла и нарушиться, казалось ему уже свершившимся фактом.

Они решили, что никакого торжества не будет: только ужин тета-тет после регистрации брака, а потом свадебное путешествие к морю. Пусть не сезон, зато на побережье не будет толп отдыхающих, и можно недорого снять номер в приличном отеле на первой линии. При желании Ульрика могла организовать шикарное торжество, но она была ярой противницей пафосных свадеб с многочисленными гостями, утомительным застольем и ненужными подарками, и Отто с ней согласился, но у него был свой резон: он не хотел, чтобы его воспоминания о свадьбе с Уной – именно такой, с гостями, застольем и подарками, – поблекли и стерлись под натиском новых впечатлений.

После подачи заявления Ульрика поехала на работу, а Отто – домой. Несколько часов поработав над пейзажем, он остался доволен результатом. Двухдневный ли перерыв пошел на пользу, или дело было в фееричном настроении, но мазки теперь гораздо увереннее ложились на холст, а в голове сформировался сюжет картины, при должном старании вполне реализуемый.

Когда раздался телефонный звонок, Отто интуитивно догадался, кто звонит.

Голос Куца не предвещал бы ничего хорошего, не будь у Отто в кармане индульгенции, гарантирующей ему безопасность. Однако он придержал козырь в рукаве (ему хотелось видеть лицо Бруно в тот момент, когда индульгенция будет сунута ему под нос) и подтвердил свою готовность незамедлительно явиться.

– Почему вы не на занятиях? – рявкнул Куц, даже не предложив Отто сесть.

– Я решил, что в такой день мне лучше быть дома, – скромно потупился Отто.

– А, так вы знаете, какой сегодня день!

– Десятое марта. Прошел ровно месяц, как меня выпустили.

– И вы, конечно, помните, под какое условие вы вышли?

– Конечно. Но мои отношения с Ульрикой позволяют надеяться…

– Ваши отношения с госпожой Мамё не настолько серьезны, чтобы вы могли…

– Простите, но это не так, – перебил Отто.

– Что? – Бруно недоуменно моргнул.

– Я не успел вам рассказать… Мы подали заявление в загс. Регистрация двадцать пятого марта. Мы просили, чтобы нас расписали побыстрее, но там такая очередь…

– Подтверждение. – Бруно протянул руку и нетерпеливо пошевелил пальцами.

– Вот.

– Что ж. Ловко. – Бруно пробежал справку глазами и швырнул ее на стол. – Мои поздравления.

– Спасибо. Я непременно пригласил бы вас на свадьбу, но мы решили обойтись без торжества.

– Еще бы! В вашей ситуации неуместно устраивать показательное шоу.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что вы наверняка обвели госпожу Мамё вокруг пальца! Вряд ли речь идет о взаимной любви. Вам позарез требовалось жениться, и вы воспользовались первой встречной… – увидев выражение лица Отто, Наставник осекся и замолчал.

– Попрошу вас, господин Куц, – угрожающе произнес Отто, – не делать столь оскорбительных, а главное – безосновательных выводов. Мои отношения с Ульрикой – мое личное дело, и не вам судить о моих чувствах к ней. Наш брак не будет формальным: это всё, что вам следует знать. Можете присылать своих проверяющих хоть каждый день, хотя вряд ли они получат доступ в нашу спальню – это было бы верхом неприличия, и даже вы вряд ли на это пойдете. После регистрации брака я перееду к Ульрике, поэтому муниципальная квартира к концу марта освободится. Кстати, моя невеста ничего не знает об условии моего освобождения. Она согласилась стать моей женой не под воздействием силы и не из-за желания меня спасти, а добровольно и без всяких уговоров с моей стороны. Когда я делал ей предложение, мною двигали лишь чувства к госпоже Мамё, а отнюдь не корыстный интерес. Согласен, подача заявления ровно через тридцать дней после освобождения выглядит подозрительно, но иногда случаются счастливые совпадения. Когда мне вменили в обязанность найти жену, не скрою – я сразу подумал об Ульрике, с которой уже был на тот момент знаком и которая понравилась мне с первой встречи. Вы сами, господин Куц, дали мне пригласительный билет на лекцию, которую она читала, и я благодарен вам за то, что вы способствовали моему знакомству с этой прекрасной женщиной. Но я не искал с ней встреч намеренно, я не шантажировал ее и не принуждал к свиданиям, напротив – вначале я всячески пытался отговорить ее от отношений со мной, зная, что не смогу ей дать того, что она заслуживает. Однако моя успешная аттестация позволила мне надеяться, что я стану художником, начну прилично зарабатывать и стану достоин своей жены.

– Что ж, если так, то я, конечно… – промямлил Куц и вновь замолчал, съежившись под горящим от негодования взглядом Отто.

– Надеюсь, в связи с новыми обстоятельствами мне полагается отсрочка от повторного тюремного заключения? Учитывая, что я располагал крайне сжатым сроком по выполнению вашего условия, однако выполнил его – или всё равно что выполнил, – вы могли бы ходатайствовать о предоставлении мне такой отсрочки до конца текущего месяца.

– Посмотрим, что я смогу сделать, – буркнул Бруно. – Ничего не обещаю, но может получиться, учитывая, что вы больше не общаетесь с бывшей женой, то есть фактически выполняете и второе условие своего освобождения.

– И тот факт, что Уна бесследно пропала, а я тут не при чем, также может способствовать…

– Не решайте за тех, кто способен сделать это и без ваших предположений! – вспыхнув, перебил Бруно. – Можете идти, господин Рейва. Не вздумайте завтра прогулять занятия, как вы это сделали сегодня.

– А что насчет отсрочки?

– С вами свяжутся.

Хотя ситуация выглядела неопределенной, Отто знал, что бояться нечего. Свобода была у него в кармане. Им действительно не к чему придраться: с Уной он не видится, к ее исчезновению отношения не имеет, подал заявление в загс… Да его поощрять впору, а не арестовывать. Отличную речь он толкнул, да еще так вдохновенно, с таким праведным возмущением, так превознес Ульрику и свои чувства к ней, что и сам успел поверить в их искренность. Бедняга Куц: какое у него было лицо!..

Отто поймал такси и поехал за Ульрикой, чтобы обсудить с ней планы на послезавтра. Свой день рождения он намеревался отметить соответственно обстоятельствам: в хорошем ресторане и

Восемнадцатого марта морской пейзаж был готов. Не надеясь на собственное мнение, Отто отвез пейзаж в Институт и после занятий показал господину Курвуази. Преподаватель долго разглядывал холст, поворачивая к свету и от света, и наконец выдал лаконичное мнение:

– Весьма неплохо.

– Вы действительно так считаете? Или говорите из вежливости?

– Я думал, вы достаточно хорошо меня знаете, господин Рейва. Я когда-нибудь хвалил кого-то из своих учеников из вежливости?

– Простите, я не хотел вас обидеть. Просто не ожидал, что вы дадите такую высокую оценку …

– Оценка невысока: на троечку. «Неплохо» – понятие растяжимое. Скажем так: могло быть хуже, учитывая, что вы осваиваете технику самостоятельно. Однако есть и недостатки, притом серьезные.

Отто не смог сдержать вздох разочарования. Преподаватель зорко взглянул на него из-под спущенных на нос очков и предложил:

– Если готовы к критике, могу пройтись по картине более детально.

– Я для этого и привез ее, чтобы вы указали недостатки. Хочу довести технику до совершенства, а для этого необходимо беспристрастное мнение профессионала.

Курвуази установил холст на мольберт и в течение последующих десяти минут не стеснялся в оценочных выражениях. По мере того как Курвуази говорил, Отто всё отчетливее видел свои недоработки, которых до этого момента просто не замечал.

Впрочем, о полном фиаско речь не шла. Курвуази был не только профессионалом, но прежде всего – преподавателем, заточенным на поиск огрехов. Критиковать вошло у него в привычку: он делал это ежедневно на занятиях. Отто утешал себя тем, что обывателю, незнакомому с технической стороной дела, пейзаж показался бы весьма приличным и явно написанным не рукой начинающего художника. В финале нелицеприятного монолога Курвуази смягчился и сказал, что у Отто, безусловно, есть потенциал, что он должен продолжать набивать руку – если, конечно, ему не жаль красок и холстов, – и даже если двадцать следующих работ окажутся посредственными, двадцать первая непременно удастся.

Всю дорогу домой, стоя в переполненном автобусе и прижимая к себе сверток с холстом, Отто напряженно размышлял. Курвуази прав: пейзаж сырой, показывать его никому нельзя. И почему он не понял этого сам?! Надо было сразу везти в Институт картину Уны. Курвуази вряд ли усомнился бы в авторстве Отто – разве что удивился его способности так быстро осваивать новые техники, но предыдущие успехи Отто перевесили бы сомнения преподавателя, если бы даже они у него возникли.

Как бы то ни было, останавливаться Отто не собирался. Он вошел в раж и пребывал на такой стадии самоуверенности, после которой очень сложно (если вообще возможно) отступить назад, дабы трезво оценить ситуацию. Внутренний голос твердил, что все получится, если только он не станет слишком торопить события – однако именно это Отто и сделал в тот же вечер, не отдавая себе в этом отчет. Прежде всего он уничтожил забракованный Курвуази пейзаж, оставив лишь предварительные наброски, служащие доказательством того, что он действительно набивал руку перед чистовой работой. Ему, конечно, было жаль своей первой полноценной работы маслом, но он понимал, что это необходимая мера предосторожности. Если кто-то поставит пейзаж Уны рядом с его собственным, разные уровни мастерства сразу бросятся в глаза, тогда как по черновым наброскам это не очевидно.

Затем он взял морской пейзаж Уны, который собирался выдать за свой, и вывел на обороте белой краской: «10.03.19…», указав текущий год. Более раннюю дату Отто ставить побоялся, поскольку Ульрика знала, что он лишь недавно начал писать маслом. Хотя более ранняя дата подстраховала бы его гораздо надежней с той точки зрения, что картина Уны была явно не первой свежести. Если бы Отто задумался об этом, то понял бы, что любой эксперт отличит пейзаж двухнедельной давности от пейзажа годичного: хотя бы по степени просушки красок, не говоря уже о других неявных деталях, о которых Отто, в силу своего дилетантизма, попросту не знал.

Он и сам не понимал, откуда в нем взялось это лихорадочное желание поскорее осуществить задуманное. Его словно кто-то в спину толкал, и впоследствии Отто с горечью думал, что если бы не поддался искушению, дальнейшие события развивались бы по иному пути.

Двадцатого марта – за пять дней до свадьбы – Отто встретил Ульрику после работы и настоял, чтобы они поехали к нему, пообещав сюрприз, который может ее заинтересовать. Она послушно закрыла глаза еще в прихожей. Взяв ее за руку, Отто завел ее в комнату, подвел к мольберту и с ликующей интонацией сказал:

– Смотри!

– Вижу. – Ульрика пожала плечами. – Картина. Кто автор?

– Твой скромный слуга. Конечно, пейзаж оставляет желать лучшего, но…

– Оставляет желать лучшего? – Ульрика удивленно покачала головой. – Ты, должно быть, шутишь.

Взяв холст в руки, она пристально рассмотрела его, перевернула и вскинула брови:

– Десятое марта? То есть в тот день, когда мы подали заявление в загс, ты…

– Да, я не поехал на занятия, а вернулся домой и завершил то, что начал некоторое время назад.

– Значит, те наброски, которые я тогда видела, были к этому пейзажу?

– Точно. Вон они лежат в углу. Надо бы выбросить, да рука не поднимается… Ну, что скажешь?

– Пейзаж настолько хорош, что вначале я решила, будто не ты его написал.

Ульрика держала холст под определенным углом и пристально в него вглядывалась.

– А кто ж еще? – Отто принужденно рассмеялся. – И что ты там высматриваешь? Это обычные краски, купленные в ближайшей Лавке художника. Не самого лучшего качества, но за дорогими пришлось бы ехать на другой конец города…

– Я пошутила. – Ульрика поставила картину на мольберт и отошла на несколько шагов, продолжая смотреть. – Это успех, Отто, настоящий успех! Ты показывал пейзаж своему преподавателю?

Отто охватило смутное беспокойство.

– Зачем? Разве Институт имеет отношение к моим частным занятиям масляной живописью? Мы там до сих пор на акварельных набросках топчемся.

– Значит, я первый зритель?

– Получается, так.

– Тебе нужно непременно продолжать. Сколько времени у тебя ушло на эту картину?

– Точно не скажу… Я то начинал работу, то прерывался на время. Недели две или чуть больше.

– Значит, работая регулярно, ты сможешь создать за оставшиеся до конца года 8 месяцев порядка четырнадцати полотен. На персональную выставку такого количества не хватит, но для участия в ежегодном декабрьском вернисаже молодых художников – определенно.

– Не такой уж я молодой, – усмехнулся Отто. – Скорее начинающий.

– На вернисаже выставляются именно начинающие художники, со стажем не более трех лет.

– Я понял. Но нет. – Отто покачал головой. – Предложение лестное, но я не смогу воспользоваться твоими связями в выставочном оргкомитете, иначе скажут, что ты продвигаешь собственного мужа, который не так уж талантлив.

– Позволь мне решать, кого продвигать, хорошо? А насчет таланта… тебе не кажется, дорогой, что ты сейчас набиваешь себе цену? – Ульрика прищурилась, склонив голову набок.

– Я знаю, что пейзаж так себе. Я мог бы сделать лучше, если бы не торопился.

– Некоторая небрежность присутствует, но от этого картина не становится хуже. Если постараешься, следующие работы получаются более удачными. Пусть их будет не так много – главное не количество, а качество. Этот пейзаж можно не выставлять, если тебе в нем что-то не нравится. Но я в любом случае хотела бы показать его экспертам.

– Каким экспертам? – Отто ощутил неприятный холодок в груди.

– Моим коллегам в Выставочном комитете. Хочу услышать их мнение на случай, если я все же подошла к оценке предвзято. Мой заместитель, Антуан Рубби, специализируется на масляной живописи. Возможно, он укажет на огрехи, которых я не вижу. Тебе следует знать свои слабые места, коль скоро ты планируешь продолжать писать маслом. Так я возьму пейзаж на пару дней?

– Что ж… Когда ты планируешь его показать?

– Завтра, в крайнем случае послезавтра – как только увижу Рубби.

– Может, все-таки не стоит? Давай я напишу что-нибудь получше, и тогда…

– Глупый, ну чего ты боишься? Критики? Если даже она и будет, то уж точно не разгромная, и я в любом случае смягчу краски, передавая тебе мнение Рубби. – Ульрика улыбнулась. – Вспомни, когда ты заканчивал очередной роман и передавал его редактору, разве ты не испытывал похожих чувств? Тебе наверняка не раз хотелось вернуть рукопись, чтобы переписать слабые места или даже изменить финал. Но хотя бы раз вернул тебе редактор рукопись обратно из-за того, что она никуда не годится?

Отто вынужден был признать, что Ульрика попала в точку: он действительно каждый раз порывался затребовать у редактора рукопись обратно, и каждый раз тот ему отказывал.

– Вот видишь! – воскликнула Ульрика. – Твои страхи явно были субъективными, и сейчас тоже.

Доверься мне, я ведь профессионал в своем деле.

– Ну хорошо. Ты голодна? Есть буженина и копченый лосось. Или можем поехать в ресторан.

– Я голодна, – прошептала Ульрика, проведя ладонью по щеке Отто, – но есть не хочу. Может, разложишь диван?