В последующие пять дней Отто еще дважды вызывали к Наставнику, но он твердил, что ничего не знает, и убедительно разыгрывал беспокойство за пропавшую дочь. Куц становился все более раздражительным из-за того, что не мог припереть Отто к стенке. А когда Отто сообщил, что сделал Ульрике предложение (разумеется, умолчав о том, что согласия пока не получил), Куц едва не позеленел от злости, однако удержался от язвительных комментариев и даже выдавил дежурное поздравление. Вероятно, Роберт на допросе у своего Наставника держался одной линии с Отто (что, впрочем, было в его собственных интересах), потому что о Роберте Куц не спрашивал, и очная ставка с зятем, которой больше всего опасался Отто, так и не была назначена.

В понедельник на рассвете к нему нагрянули двое агентов, дабы убедиться, что он не прячет у себя дочь и бывшую жену. Подивившись про себя тому факту, что они догадались проверить его квартиру только спустя три дня, Отто изобразил нарочитую готовность помочь. Он распахнул дверцы шкафа, посоветовал агентам заглянуть под ванну, посетовал, что у него нет кровати, под которую можно было бы заглянуть – и все это с таким участливым выражением лица, что, уходя, агенты поблагодарили его за содействие. Закрыв за ними дверь, Отто хохотал как ненормальный и долго не мог остановиться.

В четверг, в предпоследний день зимы, установилась теплая ясная погода. Снег почти растаял, асфальт стремительно просыхал под лучами солнца, в воздухе запахло весной.

Ульрика взяла отгул, заехала за Отто на своей «скромной» черной машине, стоившей как хорошая квартира, и они поехали за город. Долго гуляли по парку, разговаривали на отвлеченные темы: обсуждали течения живописи, ближайшие выставки, планы на лето (у Отто планов не было, а Ульрика собиралась навестить пожилых родителей, живущих в соседней провинции). Отто ждал, что она предложит ему к ней присоединиться, но приглашения не последовало, а он не стал напрашиваться. По внутреннему наитию они старательно избегали личных тем. Ульрика не спрашивала про Агнес и Уну, а Отто обходил молчанием всё, что, по его разумению, могло трактоваться Ульрикой как попытка повлиять на ее решение. Возможно, именно поэтому они отлично провели время: вдоволь нагулялись, пообедали в таверне, где подавали вкусные стейки на углях, а потом поехали к Ульрике.

Назавтра возобновлялись занятия в Институте. Странно было после трехнедельного перерыва вновь встать за мольберт. Часть навыков успела растеряться, желание рисовать так и не появилось. Когда господин Курвуази спросил, каковы успехи Отто в создании новой картины, тот невнятно пробормотал что-то про поиск нового сюжета и про то, что почти все каникулы проболел. Отто был рассеян, почти не слушал объяснений преподавателя, а когда рисовал с натуры, наделал столько ляпов, что Курвуази отчитал его за невнимательность.

Рассеянность Отто объяснялась тем, что он решил проникнуть в квартиру Уны и целый день гонял в голове эту мысль, прикидывая, насколько безопасной будет такая вылазка через неделю после ее исчезновения. За квартирой могли либо наблюдать, либо уже нет. Узнать это можно было только отправившись туда. Если он нарвется на агентов, то пустит в ход заготовленную ложь, которая, хотя и не обелит его полностью, однако позволит избежать неприятных последствий. Оставалось придумать убедительный предлог, и в этом-то заключалась главная проблема.

После Института Отто наспех поужинал, взял ключи от квартиры Уны и отправился в очередной раз нарушать Правила. Когда он подошел к дому Уны, уже полностью стемнело, что было ему на руку: в темноте сложнее проследить за человеком, особенно одетым во все черное.

На всякий случай выждав некоторое время, Отто с уверенным видом человека, которому нечего скрывать, пересек двор и вошел в подъезд, в котором, судя по тишине, никого не было. Впрочем, агенты могли дежурить возле самой квартиры. Задрав голову, Отто посмотрел на площадку пятого этажа, но никого не увидел и стал осторожно подниматься, готовый в любой момент дать деру.

Входная дверь квартиры была опечатана. Отто растерянно уставился на бумажную ленту с жирной печатью, не понимая, что с этим делать. Оставаться снаружи было опасно. В любой момент мог появиться кто-то из соседей и сообщить куда следует. Нужно было или уходить, или доводить начатое до конца.

Отто сорвал ленту, вставил ключ в замок, быстро вошел внутрь и захлопнул дверь.

В квартире стояла кромешная темнота. Включать свет было рискованно, но Отто предусмотрительно захватил фонарик. С минуту он стоял неподвижно, пытаясь уловить малейшие колебания воздуха, хотя и понимал, что в опечатанной квартире никого нет. Потом снял пальто и ботинки и, включив фонарик, на цыпочках прокрался в гостиную.

Воспоминания нахлынули на него внезапно и яростно; Отто не ожидал, что это будет так сильно и так больно. Замерев посреди комнаты, он вдыхал знакомые запахи, вглядывался в призрачные очертания мебели, выхватываемой из темноты лучом фонарика, и старался удержать рвущиеся наружу рыдания. Вот стол, за которым они с Уной ужинали в тот вечер, когда пришли Агнес и Роберт. Вот мягкое кресло у окна, в котором он по утрам пил кофе. Вот шкаф с книгами, которые они с Уной читали поочередно, а потом обсуждали, споря и отстаивая свою точку зрения. Вот полка, уставленная фотографиями Агнес разного возраста, от едва научившейся ходить малышки до взрослой девушки.

Эта квартира, озаряемая зримым и незримым присутствием Уны, всегда была средоточием тепла и уюта; здесь пеклись пироги, собирались гости, отмечались праздники, составлялись планы на отпуск. Это был их семейный мирок, любовно и тщательно лелеемый.

Теперь здесь пахло пылью и запустением. «Ничего уже не будет как прежде», – внезапно осознал Отто. Осознал так отчетливо, словно заглянул в хрустальный шар гадалки и узрел свое будущее.

Под влиянием порыва, возможно, чтобы еще сильнее разбередить душевную боль, он прошел в спальню, где не был с того дня, когда его сбила машина. Здесь пахло Уной – ее духами, ее телом. Отто зарычал, словно раненый зверь, от нестерпимого желания вновь обнять женщину, которую продолжал любить так же сильно, как в тот день, когда они поженились.

Сдернув покрывало, он лег на кровать, уткнулся лицом в подушку, хранящую запах ее волос, и замер, наслаждаясь иллюзией ее присутствия, представляя, что она ненадолго вышла из комнаты и сейчас вернется, свежая и влажная после душа, и ляжет рядом.

Разум твердил: нужно уходить. Оставаться здесь опасно, соседи могут увидеть сорванную ленту, возможно, они уже на пути сюда…

Но Отто не мог заставить себя встать и выйти из спальни, потому что понимал: он больше сюда не вернется. Он заплакал, орошая слезами подушку, оплакивая свое счастливое прошлое и радостное будущее, которое никогда не наступит.

В какой-то момент он подумал об Ульрике и ощутил неудержимое желание позвонить ей и сказать, что между ними все кончено. Телефон стоял на прикроватной тумбочке, и Отто смахнул его на пол, чтобы побороть искушение. Он знал: если хочет когда-нибудь вновь увидеть Уну, должен любой ценой удержать Ульрику. Она была его сохранной грамотой, платой – пусть и непомерно высокой – за возможность остаться на свободе. Пусть этот вечер станет его прощанием с Уной: не навсегда, а до лучших времен. Покинув квартиру Уны, он перестанет о ней думать и вновь станет делать все то, в чём с некоторых пор поднаторел: притворяться, лгать, искать выгоду и играть в любовь.

И все-таки, зачем Уна передала ему ключи? Если ответ и был, то искать его следовало в кабинете.

Окно кабинета выходило не на улицу, а во внутренний двор, поэтому Отто рискнул включить лампу на письменном столе, сначала плотно задернув шторы. Уна, разумеется, не вняла его совету и не сделала из кабинета гостевую комнату, но сейчас Отто был этому рад. Он хотел запомнить свое прежнее жилище таким, каким оно было до Правил.

Как и в других комнатах, здесь тоже царил идеальный порядок, хотя в квартире побывали агенты. Должно быть, уходя, они вернули разложили всё по местам, чтобы скрыть следы обыска. Интересно, как далеко они зашли в своих поисках и что именно искали?

Внезапно кое-что вспомнив, Отто выдвинул верхний ящик стола и сразу увидел конверт. Тот самый – пухлый от купюр. Это было так удивительно, что Отто даже присвистнул. Взяв конверт, он пересчитал купюры, и у него перехватило дыхание от значимости суммы. Он успел позабыть, какое щедрое вознаграждение получил за «Путь к вершине».

«Почему Уна не воспользовалась этими деньгами? Да, она сказала – заберешь, когда понадобятся, но не думала же она, в самом деле, что он однажды придет и потребует их обратно? Ведь они с Агнес жили стесненно, особенно в последнее время… Неужели Уна передала ему ключи для того, чтобы он забрал свой гонорар? Ведь в убежище деньги явно не нужны – покупать там нечего».

Еще более невероятным казался тот факт, что конверт не нашли агенты.

Нет, даже не так: не забрали. Они наверняка перерыли ящики стола в поисках улик, которые могли навести на след Уны и Агнес. Что помешало им присвоить деньги? Честность? Смешно. Опасение, что об этом узнает начальство? Ерунда. Если бы агенты поделили деньги между собой, они стали бы держать язык за зубами, и ни один из них не рискнул бы донести на другого.

Может, это ловушка?

По спине Отто пробежал холодок. Сунув конверт в карман, он выключил лампу и на цыпочках вернулся в прихожую. Приложил ухо к входной двери и прислушался, но на лестничной площадке было тихо. Тогда он на ощупь, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами, добрался до кладовки и включил лампочку.

Картины, завернутые в полиэтилен, лежали там же, куда их в прошлый раз положила Уна. Развернуть объемный сверток на полу тесной кладовки было невозможно, но Отто торопливо расчистил от коробок одну из полок, положил на полку сверток и осторожно, слой за слоем, снял упаковку.

Получается, они и картины не нашли – неужели настолько плохо искали? Или…

Отто замер, пронзенный внезапной догадкой. Или квартиру вовсе не обыскивали? Хотя Куц сказал, что пропали личные вещи и документы Уны и Агнес. Откуда-то же он это узнал. Тут было над чем подумать, но не прямо сейчас.

Отто пересчитал картины. Ни одной новой, но это и понятно: до рисования ли было Уне, когда проблемы одна за другой стали сыпаться на нее с того дня, как он выписался из больницы?..

Внезапно Отто обратил внимание на резкий химический запах, появившийся в кладовке после того, как он распаковал сверток.

Это был запах растворителя, который Отто как начинающий живописец отлично знал.

Он взял одну из картин и обнюхал ее. Несомненно, кто-то применил растворитель, однако внешне картина выглядела нетронутой: никакого размытия или иных следов воздействия на краски. Лишь поочередно перевернув холсты один за другим, Отто понял, в чем дело.

Даты исчезли.

Уна подписывала свежие работы датами двух- и трехлетней давности, чтобы в случае обнаружения они не могли послужить доказательством нарушения ею Правил. Но теперь цифр, выведенных на обороте белой краской (в тот раз Отто сам их видел) не было. Наверняка их стерла Уна. Но с какой целью?

Вывод напрашивался однозначный: она хотела, чтобы Отто осуществил свой план и выдал ее работы за свои. Поэтому и попросила Роберта передать ему ключи – в надежде, что он вспомнит про картины и заберет их.

Отто покачал головой, словно вступая с Уной в мысленную полемику. Он не сможет так поступить. Одно дело – устроить это ради того, чтобы прославить (пусть и косвенно) саму Уну и заработать для нее деньги. И совсем другое – присвоить себе и славу, и деньги, ведь Уна может провести в убежище многие годы. То, что три месяца назад казалось отличной идеей, теперь утратило смысл.

Запаковав картины, Отто принялся пристраивать сверток обратно в тайник, но внезапно остановился, застигнутый новой мыслью, которая ему совсем не понравилась.

Если он оставит сверток здесь, его могут найти агенты, когда придут с новым обыском. А картины без дат, да еще с относительно свежими красками – прямое доказательство вины Уны. Пусть она и без того виновна, но если ее когда-нибудь отыщут, то присовокупят к обвинению еще и это.

Он не имеет права подвергать ее такому риску.

Картины не должны оставаться в этой квартире.

Но куда их девать? Отнести на помойку? Отто снова яростно помотал головой. Нет, он не избавится от того, что создано руками Уны, выстрадано ею и, образно выражаясь, ему завещано. Кроме того, картины объективно хороши. Им не на свалке валяться, а висеть в художественном салоне или в гостиной истинного ценителя живописи.

Значит, выбора у него нет.

Отто вынес сверток в прихожую, оделся и осторожно приоткрыл входную дверь. На площадке по- прежнему никого не было, и тогда он, никем не замеченный, с тяжелым свертком под мышкой, вышел из подъезда и поспешил домой.