Побрившись и надев костюм с галстуком, Отто засел у телефона. Он надеялся, что Роберт позвонит до трех, так же как надеялся услышать от него приглашение на пиво.

Отто заранее страшился звонка Роберта и тех испытаний, что ожидали Агнес и Уну, но еще больше он боялся свидания с Ульрикой. Ему предстояло весь вечер играть роль поклонника африканской живописи и госпожи Мамё, и при этом делать вид, что он никуда не торопится, украдкой поглядывая на часы и всё больше нервничая по мере приближения назначенного времени.

Звонок раздался без четверти три. Сердце Отто забилось, отозвавшись болезненной пульсацией в затылке. Он рванул трубку с телефона, она выскользнула из его потных пальцев, повиснув на спиральном шнуре. Отто схватил ее и с силой прижал к уху, словно та была сопротивляющимся живым существом.

– Привет, это Ульрика. Я немного опоздаю. Ничего, если я заеду в половине четвертого? Выставка открывается в пять, перед этим мы успеем выпить шампанского и пообщаться.

– Да, конечно.

– Тогда до встречи.

Дав отбой, Отто выругался. Где Роберта черти носят? С другой стороны, теперь у него есть лишние полчаса, и возможно, именно эти полчаса необходимы, чтобы Роберт застал его дома.

Он оказался прав: телефон зазвонил снова только в двадцать минут четвертого.

– Добрый день, господин Рейва.

– О, привет, Роберт. Как дела? – Отто постарался придать голосу вежливую нейтральность.

– Неплохо. Может, заглянете вечером на пиво?

– С удовольствием.

– К девяти часам вам удобно?

– Хм… – Отто сделал вид, что размышляет. – Я скоро ухожу, но к девяти должен освободиться.

– Отлично. Я приготовлю копченые ребрышки, – Роберт повесил трубку.

Ребрышки? Что это значит? Новый секретный код? Он должен что-то взять с собой? Как-то по- особому одеться? Или это пароль для водителя той машины, что за ним приедет?..

Отто не успел додумать мысль до конца: с улицы раздался призывный гудок клаксона. Наверняка это Ульрика. Поспешно одевшись, он вышел из дома.

У подъезда, поблескивая на февральском солнце лакированными боками, стояла роскошная иномарка лазоревого цвета с градиентными переходами от более светлого к темному, словно оперение павлина. Садясь в обитый кожей салон, Отто старался сохранить нейтральное выражение лица, но, наверное, у него плохо получилось, потому что Ульрика рассмеялась со смущенно-довольным видом:

– Причуда художницы. Сделано по моему эскизу. Впечатляет, правда?

– Впечатляет, – искренне согласился Отто.

– Я не часто на ней езжу. – Ульрика завела мотор, и машина плавно тронулась с места. – Очень уж привлекает внимание. Но сегодня особый случай. Когда увидите работы Су Абду-Марлена, вы поймете.

– А вы их уже видели?

– Еще бы! Я полдня провела в галерее, потому и опоздала. Нужно было убедиться, что картины висят на отведенных им местах, что безопасность на должном уровне, и так далее. Ожидаются важные персоны, возможно, даже мэр приедет. Открытие покажут по центральным каналам.

Ульрика говорила таким будничным тоном, словно мир оставался прежним, словно все вокруг не сошли с ума, словно по телевизору показывали не тошнотворную идеологическую пропаганду, а культурные анонсы. Отто задохнулся от внезапной ностальгии. Ему настолько захотелось в прежнюю жизнь, что даже слезы выступили на глазах. Он зажмурился, удерживая их внутри, но Ульрика была сосредоточена на проезде через оживленный перекресток, и он сумел подавить минутную слабость прежде, чем она к нему повернулась. Но тяжесть в груди осталась. Отто ни на минуту не мог забыть, что от исхода этого дня слишком многое зависит: и для него самого, и для тех, кто ему дорог.

Все же Ульрика что-то почувствовала.

– Вы чем-то озабочены, – произнесла она, не спрашивая, а утверждая.

– Нет, вам показалось.

– Но мыслями вы снова где-то далеко. У вас неприятности?

– Да нет же, я в полном порядке. Может, выпьем по коктейлю перед началом?

– Боюсь, время поджимает. – Ульрика бросила взгляд на часы. – До открытия меньше часа. Если не возражаете, мы выпьем шампанского во время торжественной части, потом будет фуршет для организаторов и vip-персон, на который вы, разумеется, тоже приглашены, ну а после нам ничто не помешает отправиться в уютный бар и выпить по бокалу – другому.

– Кстати, как долго продлится мероприятие? – спросил Отто небрежным тоном. – Я имею в виду торжественную часть и фуршет.

– Примерно три часа, может, чуть дольше. Галерея закрывается в восемь, к этому времени обычно почти все расходятся, остаются только ценители шампанского, – Ульрика рассмеялась.

Отто быстро прикинул в уме. От галереи до дома примерно сорок минут езды. Если он сядет в такси не позднее четверти девятого, то успеет к назначенному времени – разумеется, при условии, что после выставки он сразу поедет домой, а не поведет Ульрику в бар.

Черт его дернул сказать про коктейль!..

Оставалась надежда, что вся эта выставочная тягомотина закончится раньше восьми, или что ему удастся уговорить Ульрику пренебречь фуршетом (используя весомый аргумент, что легкий ужин тета-тет гораздо приятней компании людей, разгоряченных бесплатной выпивкой) и таким образом сэкономить время. Правда, в этом случае ему придется раскошелиться и на коктейли, и на закуски: не сможет же он допустить, чтобы Ульрика снова платила за них двоих.

«Буду действовать по обстоятельствам», – решил Отто. Он не знал, как станут развиваться события, но что бы ни случилось, ровно в девять он должен стоять возле своего подъезда.

Общественная парковка напротив галереи была забита, но Ульрика свернула на парковку для vip- гостей, куда въезд был только по пропускам. Припарковавшись между Бентли и спортивным кабриолетом, она заглушила мотор и повернулась к Отто.

– Но вы еще не сказали, как я выгляжу.

Выглядела Ульрика отлично, о чем, разумеется, прекрасно знала. На ней была меховая накидка поверх вечернего платья из струящегося черного шелка. Медно-рыжие волосы свободно ниспадали на спину. Ульрику окутывал дурманящий аромат восточной туалетной воды: сандал, мускус, жасмин и роза. Умело подкрашенное лицо было красиво той зрелой женской красотой, которая померкнет уже через несколько лет, но пока продолжает цеплять мужские взгляды и волновать мужскую кровь.

– Вы потрясающе красивы! – искренне сказал Отто. И, повинуясь импульсу, поцеловал Ульрику в губы.

Она с готовностью ответила на поцелуй, провела ладонью по затылку Отто, запутавшись пальцами в его волосах, потом ее прохладная ладонь скользнула под ворот пиджака. Отто почувствовал внезапный прилив возбуждения и отпрянул от Ульрики, словно застигнутый врасплох школьник.

– Извините, – пробормотал он, прерывисто дыша.

– За что вы извиняетесь? – Ульрика смотрела на него с озорной улыбкой. – Это нужно было сделать еще в прошлый раз. Но вы старомодны, не так ли? Приличия для вас важнее желаний.

– Не думал, что быть приличным плохо, – отшутился Отто.

– Только не в нашем возрасте. Ну что, идем?

Отто с облегчением выбрался из салона – находиться с Ульрикой в замкнутом пространстве становилось опасно. Ульрика поставила машину на сигнализацию, и они направились к ярко освещенному центральному входу, куда со всех сторон стекались людские толпы.

Внутри Отто оглушила африканская музыка: грохот барабанов, завывание флейт, дребезжание трещоток. Эта какофония звуков завораживала и вызывала безотчетную тревогу. По просторному холлу прохаживались невероятной красоты девушки с тюрбанами на головах. Отто зажмурился, ослепленный яркой вспышкой: к нему подскочил фотограф и, щелкая затвором, быстро сделал серию снимков.

– Не останавливайтесь! – Ульрика взяла его под руку и потянула за собой. Пока они пробирались через толпу к лестнице, отовсюду слышалось:

– Госпожа Мамё, вы обворожительны!

– Кто ваш спутник, госпожа Мамё?

– Журнал «Поп-арт», пожалуйста, ответьте на пару вопросов!

Ульрика шла, вскинув голову, улыбаясь направо и налево, игнорируя окрики и вспышки камер. Она ловко лавировала через толпу, прокладывая путь для Отто, едва за ней поспевавшего.

– А вы популярны, – пробормотал он, когда они достигли основания лестницы.

– Вас это удивляет? – Ульрика повернула к нему смеющееся лицо. – Ну же, Отто, примите светский вид! Вы мой спутник, так извольте соответствовать.

Она вроде бы шутила, но Отто понимал, что на самом деле – нет. Он внутренне подобрался и приклеил на лицо идиотскую улыбку, радуясь тому, что хотя бы зубы у него в порядке. Три часа можно и потерпеть, но больше он никогда, ни при каких обстоятельствах…

Они поднялись уже до середины лестницы, когда Отто, запнувшись о ступеньку, потерял равновесие и едва не загремел вниз. К счастью, у Ульрики оказалась молниеносная реакция: она схватила его за руку, удержав от позорного падения у всех на глазах. По ее лицу промелькнуло раздражение, почти мгновенно сменившееся прежним насмешливо-веселым выражением.

– Вы мне сегодня еще нужны, – сказала она. – И желательно не в травмированном виде.

Второй этаж представлял собой огромное пространство без окон и дверей: выставочный зал тянулся вдаль на добрую сотню метров. Проход к картинам, висящим на стенах и на расставленных в шахматном порядке вертикальных стендах, загораживала символическая алая лента. Отто заметил хромированные ножницы на атласной подушечке, которую держала темнокожая девушка в африканском одеянии. Публика прохаживалась вдоль ленты, издали поглядывая на картины и попивая шампанское. В отдалении сгруппировались журналисты и операторы с телекамерами.

При появлении Ульрики вновь защелкали фотоаппараты и раздались приветственные возгласы. Пока Ульрика позировала перед камерами, Отто приблизился к ленте и попытался рассмотреть ближайшие картины, но ничего, кроме хаотичного буйства красок, не увидел.

– Потерпите, – сказала Ульрика. – Открытие через десять минут.

– А кто разрежет ленточку?

– Су Абду-Марлен.

– Кстати, где он?

– Должен подъехать с минуты на минуту… хотя, он уже здесь. Слышите?

С первого этажа нарастал гул, становясь всё громче. Отто протиснулся через гостей, плотным полукольцом обступивших площадку перед лестницей, и замер в ожидании виновника торжества.

Он ожидал увидеть поджарого пожилого негра с седыми курчавыми волосами, в хлопчатом бурнусе или длинной узорчатой тунике, и был удивлен, увидев низенького и кругленького, средних лет мулата в бесформенном вязаном свитере и линялых джинсах.

Грохот аплодисментов и щелканье фотокамер напоминали пулеметную очередь.

– Оооо, Абду-Марлен! – простонал женский голос рядом с Отто.

Он удивленно покосился на экзальтированную девицу, пожиравшую художника восхищенным взглядом. «Милая, ты с ума сошла?» – чуть не спросил Отто, но вовремя сдержался.

Абду-Марлен подошел к ленте, сверкнул зубами и с сильным акцентом произнес короткую приветственную речь. Взял ножницы, перерезал ленту и сделал приглашающий жест рукой: проходите, мол. Публика хлынула к картинам, стремительно заполняя галерею.

Гости всё прибывали. Опоздавшие быстро поднимались по лестнице и, хватая с подносов шампанское, устремлялись в зал.

Отто поискал глазами Ульрику. Стоя рядом с Абду-Марленом, она давала интервью перед телекамерами с логотипами новостных каналов. В ярком свете софитов она казалась еще более прекрасной, но в то же время – чужой и далекой, словно кинозвезда. Ее волосы горели пламенным ореолом, зрелое тело в облегающем шелковом платье выглядело очень женственно. Отто не верилось, что это ее он совсем недавно целовал в машине.

Он – совершенно не к месту – представил на месте Ульрики Уну, и сердце его болезненно сжалось. То, что он сейчас здесь, на светском мероприятии, в окружении богемы, воспринималось им как измена дочери и жене, которые сейчас готовились к путешествию в неизвестность и тяготам подземного гетто. Чтобы заглушить голос совести и нараставшую тревогу, Отто отправился смотреть картины.

Абду-Марлен писал в технике кубизма. Его работы, при всей хаотичности и кажущейся примитивности сюжетов, завораживали и впечатляли, заставляя взгляд подолгу задерживаться на каждой картине. Задачей зрителя было вычленить из нагромождения геометрических фигур тот единственный завуалированный объект, который придавал смысл всему полотну. Для одной картины требовалась всего минута, чтобы найти спрятанный ключик, а для другой и пяти минут было мало. Кричащие краски еще больше отвлекали внимание; требовалась предельная сосредоточенность, чтобы угадать суть сюжета. Вопреки ожиданиям, африканские мотивы не то, что не преобладали – они полностью отсутствовали. Среди буйства цветов выделялись все оттенки синего и лазоревого: от блекло-голубых до немыслимо ярких, вряд ли встречающихся в живой природе.

Обойдя лишь малую часть стендов, Отто вынужден был признать, что Абду-Марлен – гениальный художник. Картин было великое множество, и отовсюду слышались восхищенные возгласы. Когда Абду-Марлен успел всё это написать? Ведь ему лет сорок, самое большее – сорок пять. Неужели он сутками простаивал за мольбертом? Не может быть, чтобы он стал художником уже в новой реальности, поменяв профессию из-за Правил. Такого мастерства невозможно достичь за столь малый срок. Значит, ему повезло: не пришлось менять специальность. Получается, он или Рыбы (как Отто), или Скорпион (как Ульрика). Лишь представители этих двух Знаков могли быть художниками.

Отто поискал африканца глазами, но вокруг толпилось столько людей, что найти знакомое лицо казалось невозможным. Ульрики тоже не было видно. «А ведь мы даже не выпили шампанского, как планировали», – запоздало вспомнил Отто. Теперь точно придется вести ее в бар. Отвертеться не получится, если только он не сбежит отсюда, – но об этом, конечно, не может быть и речи.

Система кондиционирования в зале явно не была рассчитана на такое количество народа. От духоты и запахов, среди которых преобладали удушливые ароматы женских духов, у Отто разболелась голова. Он посмотрел на часы: половина шестого. Только бы у Роберта получилось. Только бы Уна согласилась сопровождать Агнес. Только бы ему удалось улизнуть под благовидным предлогом…

– Отто, позвольте вас познакомить, – услышал он и обернулся. За ним стояли Ульрика и Абду-Марлен.

– Отто Рейва, художник. Су Абду-Марлен…

– … тоже художник! – подхватил африканец и гортанно рассмеялся, обнажив крупные белые зубы. Они обменялись рукопожатием.

– Впечатлен вашими работами, – искренне сказал Отто.

– Вы уже всё видеть?

– Нет, но я настроен решительно.

– Ре-шител-но? – художник словно попробовал на вкус незнакомое слово.

– В смысле, обязательно посмотрю все ваши картины.

– Вы, я понимать, тоже творить?

– Да, но я совсем недавно…

Отто внезапно замолчал, увидев нашивку на свитере Абду-Марлена. Символические бараньи рога: знак Овна.

– Вы сейчас что-то говорить? – уточнил художник. – Простите, я не расслышать.

– Я должна идти, – вмешалась Ульрика. – Вы немного пообщаетесь без меня?

– Конечно.

Проводив Ульрику глазами, Отто повернулся к Абду-Марлену и нетерпеливо спросил:

– Вы кто по знаку Зодиака?

– Простите? – художник растерянно улыбнулся. – Я не понимать…

– В каком месяце вы родились?

– А! Я рождаться апрель.

– Но почему вы художник?

– А кто я должен быть? – Абду-Марлен рассмеялся. – Вы иметь странности, господин Рейва.

– Не знаю, кем вы должны быть, но художниками могут быть или Рыбы, или Скорпионы. Только два этих знака, вы понимаете?

– Рыба – это вкусно, а что такое скор… как вы говорить?

Отто глубоко вдохнул и медленно выдохнул, стараясь сохранять спокойствие. Он не ожидал, что ему придется объяснять непреложные истины иностранцу, который не понимал или делал вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Художниками могут быть только те, кто родился в марте или в ноябре.

Абду-Марлен смотрел на Отто уже с откровенной опаской, явно желая поскорее смыться.

– Вы разве не слышали про Правила Зодиаков? – потеряв терпение, прямо спросил Отто.

– Правила Зодиаков? Что означать? – художник нахмурился.

– Ну, вот же у вас нашивка! – Отто ткнул пальцем в его свитер.

– А, это мне дали в аэропорт, когда я прилетать! Не понимать, зачем. Но они сказать, без это не пускать.

– Откуда вы прилетели?

– Кения. Это моя родина! Бывать в Кения?

– Не довелось.

– Непременно приезжать. А, госпожа Мамё! – художник с явным облегчением кинулся к Ульрике.

– Господин Абду-Марлен, сейчас начнется пресс-конференция. Пойдемте. Всё хорошо? – Ульрика пристально взглянула на Отто. – О чем вы говорили?

– О его картинах.

– У него странный вид. Он как будто чем-то напуган.

– Это от нехватки знаний в области лингвистики.

– Отто, я снова вынуждена вас оставить. Быстро проведу пресс-конференцию и вернусь!

– Конечно, без проблем. Я пока посмотрю остальные картины.

Глядя вслед Ульрике и Абду-Марлену, Отто пытался найти разумное объяснение странному диалогу, участником которого он только что стал.

Африканец, конечно, его не понял: языковой барьер. Если бы ему кто-то сказал на суахили «Знак Зодиака», он бы тоже стоял и хлопал глазами. Нашивку Абду-Марлену выдали на таможне потому, что, торопясь на самолет в Найроби, он забыл прикрепить ее на свитер. Так ведь бывает? Если, например, забрать вещь из химчистки перед самым вылетом…

Нет, вещи не принимают в чистку или в ремонт без нашивок, и возвращают тоже всегда с нашивками. И Овны не могут быть художниками. Или все-таки могут? Вдруг существуют исключения из Правил? Надо срочно раздобыть свежие списки профессий. Можно было бы проконсультироваться у Куца, но Отто не горел желанием слышать его мерзкий голос, и уж тем более – лишний раз с ним встречаться.

Он отправился бродить по залу, но теперь рассматривал картины без прежнего интереса, снова и снова прокручивая в голове разговор с Абду-Марленом. Художник вел себя так, словно ничего не знал о Правилах. Этот факт невозможно было отрицать, а на недостаточные языковые способности Абду-Марлена нельзя было свалить его явно искреннее удивление насчет выданной в аэропорту нашивки. Допустим, он не знает перевода фразы «Правила Зодиаков» – это Отто еще мог допустить. Но если в Кении есть Правила, то и нашивки тоже должны быть, ведь носить их – обязанность каждого, независимо от национальности и места проживания. А еще знак Овна… Возможно ли, что в каждой стране свои правила распределения профессий?

Время шло, а Ульрика не появлялась. Отто обошел весь зал, чаще глядя на часы, чем на картины, и всё больше нервничая. От обилия ярких красок, духоты и гула голосов к головной боли добавилась тошнота, и Отто с содроганием думал о предстоящем фуршете.

Только в половине восьмого Отто разглядел мелькнувшую вдали Ульрику и бросился к ней, бесцеремонно продираясь сквозь гостей, распихивая их локтями и даже не думая извиняться.

– Ульрика! – запыхавшись, воскликнул он. – Куда вы пропали?

– Пресс-конференция затянулась, а потом какая-то неловкая дура разлила шампанское и сама же на нем поскользнулась. Вы всё успели посмотреть? Сейчас начнется фуршет, пойдемте вниз.

– Мы не могли бы… Словом, вы не очень обидитесь, если…

– Что с вами? – Ульрика вгляделась в его лицо. – Вам нехорошо?

– Голова сильно разболелась.

– Ох, бедняжка. Наверное, это от духоты. Здесь столько народу… – Ульрика сочувственно сжала его руку. – Вам нужно на улицу.

– Да, свежий воздух не помешает.

Отто надеялся, что Ульрика скажет: «Поезжайте домой!». Это было как раз то, чего он хотел, но было очевидно, что так просто она его не отпустит.

– В таком случае на фуршет мы не идем.

– Я не иду. А вы должны там быть, ведь насколько я понял, это ваша обязанность.

– К счастью, нет. Официальная часть уже закончилась, мэр так и не приехал, журналисты разъехались. В любом случае, в фуршетном зале будет столько народу, что моего отсутствия там никто не заметит. Пойдемте, прогуляемся по окрестностям. Я составлю вам компанию.

– Право, это излишне. Не беспокойтесь за меня. Я могу и сам…

– Вы думаете, я оставлю вас одного?

Ульрика пристально, без тени улыбки взглянула на Отто. Он промолчал: все было понятно без слов.

Они пошли к лестнице, увлекаемые потоком людей, которые жаждали выпить и поесть так же сильно, как недавно жаждали вкусить африканского искусства.

– А где Абду-Марлен? Его не растоптали, надеюсь?

– Он поехал в гостиницу. Устал после перелета и пресс-конференции.

– Кстати, я хотел кое-что о нем спросить …

– Подождите, я только заберу из гардероба свою накидку.

– Да, мне тоже нужно забрать пальто.

Момент был упущен. Отто и хотел спросить об Абду-Марлене, и страшился этого. Он не знал, как задать мучивший его вопрос и как отреагирует на него Ульрика. Что, если он не так понял этого темнокожего чудака? В таком случае он выставит себя идиотом, а Ульрика о нем и так невысокого мнения. И, кроме того, Правила – такая опасная материя, что чем меньше поминаешь их всуе, тем лучше.

Когда они вышли из Галереи, Отто в очередной раз украдкой взглянул на часы. Без четверти восемь. Через час ему нужно быть дома, чтобы успеть переодеться и занять вахту у подъезда. Пусть Ульрика скажет, что ей пора домой, или по делам, да хоть на свидание с другим! Пусть отпустит его, ведь не может же она не видеть, что ему плохо, что он тяготится ее присутствием…

– Дойдем до площади Согласия, свернем к Речному бульвару и прогуляемся вдоль набережной. После такого моциона ваша головная боль пройдет, и тогда мы сможем посидеть в баре, как планировали. У нас весь вечер впереди! – воскликнула Ульрика, подхватывая Отто под руку.

Он должен ей сказать, что хочет домой. И он скажет, только сначала они немного пройдутся, потому что невежливо оставлять ее вот так, когда она предвкушает приятную прогулку.…

У него целый час в запасе. На такси до дома – не больше получаса езды, пробок в это время уже нет, он успеет. Успеет.

– Что вы думаете о выставке? – спросила Ульрика.

– Работы Абду-Марлена действительно впечатляют.

– Он очень талантлив, хотя и самоучка. Кстати, вы хотели что-то спросить о нем.

– Он был художником еще до Правил?

– Почему вы так решили?

– Невозможно достичь такого успеха всего за полтора года, если только рисование не было его хобби, но даже в этом случае он не смог бы написать столько картин, их не меньше сотни, значит, он пишет всю жизнь, и ему повезло – так же, как и вам, что не пришлось менять специальность.

– Был ли Абду-Марлен художником раньше? Да, он рисует с семнадцати лет, его стаж – почти четверть века. Так, во всяком случае, следует из его официальной биографии.

– Он Овен, судя по нашивке?

– Да, и что же? – Ульрика остановилась и спокойно взглянула на Отто.

– Но художниками могут быть только Рыбы или Скорпионы.

В глазах Ульрики мелькнуло странное выражение, но прежде чем Отто успел понять, что оно означает, она отвернулась и возобновила движение.

– Существуют исключения. Талантливых людей, выдающихся в какой-либо области, не заставляют менять профессию.

– Ах да, исключения. Об этом я не подумал.

«А как же со мной? – чуть не спросил Отто. – Не уверен насчет таланта, но выдающимся в своей области я уж точно был, свидетельством чему мои книги, переведенные на разные языки, и солидные гонорары, и членство в Союзе писателей. Но мне никто даже не намекнул…».

– Почему ему выдали нашивку только в аэропорту? – вслух спросил он.

Ульрика снова остановилась.

– Кто вам сказал? – холодно спросила она.

– Сам Абду-Марлен.

– Он не мог такое сказать. Или вы его неправильно поняли.

– Но…

– Отто, я буду вам признательна, если мы не станем больше говорить об Абду-Марлене. Я хочу отдохнуть от работы, хочу насладиться прогулкой, этими замечательными видами… Давайте немного помолчим, иначе ваша голова не пройдет, и остаток вечера будет испорчен.

Ульрика шла с левой стороны, крепко держа Отто под руку, на которой у него были часы. И когда он через какое-то время захотел взглянуть на них, то понял, что не сможет это сделать, пока Ульрика не отпустит его, а она явно не собиралась это делать, молча шагая с сосредоточенной решимостью, словно видела перед собой некую важную цель.

И тогда Отто с внезапной ясностью осознал, что с Уной и Агнес он сегодня не попрощается. На миг его охватило отчаяние, сменившееся облегчением (совсем как в тот день, когда он понял, что больше не напишет ни одной книги), а на смену облечению пришло странное равнодушие.

Он и сам не понимал, откуда взялась эта неестественная пассивность, лишающая его возможности увидеть жену и дочь перед тем, как они надолго, возможно навсегда исчезнут из его жизни. Женщина, идущая рядом с ним, была чужой, он знал, что никогда не сможет ее полюбить, что совместная жизнь с ней будет даже не компромиссом, а ежедневной борьбой с самим собой – борьбой, из которой ему не выйти победителем. Но он продолжал идти, не вырывая у Ульрики руки, не произнося ни слова, и даже внутренний голос затих, словно ему стало слишком стыдно принадлежать такому человеку, как он.

Они шли по набережной, глядя на реку, скованную льдом, слабо блестевшим в лунном сиянии. Ульрика по-прежнему молчала. Мороз крепчал, и Отто основательно продрог, хотя на нем было теплое пальто и зимние ботинки. Он удивлялся, как Ульрике не холодно в ее короткой меховой накидке поверх шелкового платья. Вот бы она слегла с пневмонией, злорадно подумал он, тогда он будет избавлен от ее общества на неделю, а то и на две. Впрочем, нет. Через двадцать дней истекает тюремное предписание, и он не может упустить эти драгоценные дни, наоборот – он должен форсировать события, если не хочет вернуться в одиночную камеру.

– Вы, наверное, продрогли, – заботливо произнес Отто. – Как насчет ужина? Я угощаю. Ульрика взглянула на него со странной усмешкой:

– Вижу, ваше настроение улучшилось. Голова прошла?

– Почти.

– Хорошо. Тут есть один ресторанчик неподалеку, там отлично кормят.

Отто мысленно пересчитал наличность в кошельке и решил, что есть ничего не будет, а выпьет всего один бокал – не только для того, чтобы сэкономить деньги, но чтобы сохранить ясность рассудка.

Когда они сели за столик, Отто смог наконец посмотреть на часы. Была половина девятого, теоретически он еще мог успеть, но рядом сидела Ульрика и улыбалась официанту, предлагавшему ей посмотреть меню, и расспрашивала его о винах и коктейлях. Уютный полутемный зал с драпировками на стенах, атласными абажурами настольных ламп, запахами вкусной еды и льющейся из динамиков восточной музыкой оказывал гипнотическое действие, пробуждал аппетит и некие подспудные желания, от которых делалось одновременно стыдно и хорошо.

Отто заказал телячью отбивную с молодым горошком и большой бокал красного вина, а Ульрика – цыпленка-гриль со спаржей и фирменный коктейль, который ей принесли в расширяющемся кверху бокале, украшенном взбитыми сливками и засахаренными ягодами. Она слегка коснулась им бокала Отто и, глядя ему в глаза, тихо сказала:

– Я рада, что в итоге вы решили остаться со мной. Вы сперва жалели, что согласились на продолжение вечера, не так ли?

– Конечно, нет! Вечер отличный. Я благодарен вам за приглашение на выставку, и за прогулку, и…

– Всё не то.

– Не то? – растерянно переспросил Отто.

– Выставка, прогулка, благодарность… Разве такие слова говорят женщине, которая нравится? Я ведь вам нравлюсь?

– Очень.

– Если так, то вы весьма умело скрываете свою симпатию.

– Может, это потому, что я вас побаиваюсь.

– Побаиваетесь? – удивленно переспросила Ульрика.

– Ради бога, не обижайтесь… Просто вы такая успешная и знаменитая, весь вечер были в центре внимания. Все эти интервью, и пресс-конференция, и…

– Так вы завидуете! – она шутливо хлопнула его салфеткой по руке.

– Я не завидую. Я вами восхищаюсь. И поэтому робею. Не знаю, с какой стороны к вам подойти.

– Сменим тему, иначе повторится тот разговор в кафе, когда вы с упоением себя уничижали, а я доказывала, что ваши страхи беспочвенны. А насчет того, с какой стороны подойти… – Ульрика рассмеялась. – Ко мне не нужен какой-то особый подход. Помните, что вы сделали сегодня на парковке?

– Разве такое можно забыть…

– Так сделайте это еще раз. И будем считать, что подход найден и закреплен.

Когда их губы соприкоснулись, это показалось Отто таким естественным, что ему оставалось лишь удивляться, почему он не поцеловал ее раньше, во время прогулки по набережной. Подошел официант с тарелками, и они отпрянули друг от друга, словно застигнутые врасплох любовники. Чтобы скрыть смущение, Отто с преувеличенным усердием принялся за отбивную. В нем неожиданно проснулся волчий аппетит. Готовили здесь действительно отменно. Мясо было сочным, густой соус – остропряным, а зеленый горошек нежным и сладким.

Отто допил вино и заказал еще. Когда напольные часы стали гулко отбивать девять, он вздрогнул, взглянул на циферблат и тут же отвел глаза, поймав взгляд Ульрики, внимательно за ним наблюдавшей.

– Мне показалось, или у вас на этот вечер была назначена встреча? – спросила она.

Первым его порывом было привычно все отрицать, но он решил, что проницательная Ульрика может почувствовать фальшь в его голосе. Поколебавшись, он выбрал формальную полуправду.

– Вообще-то да, с моим зятем. Вы случайно не ясновидящая?

– Когда человек постоянно смотрит на часы, не нужно быть ясновидящей. Почему же вы не встретились с ним, если договорились?

– Да ерунда, можно перенести на другой день. Роберт сегодня позвонил, пригласил меня на пиво. Я думал, что освобожусь к девяти, поэтому пообещал прийти. Но он переживет. Мне гораздо приятнее провести вечер с вами, чем с брюзгливым мужем моей дочери.

– Вы ничего не рассказывали мне о своей дочери. Она ваш единственный ребенок?

– Да, увы. Уна тяжело носила беременность – токсикоз почти до самых родов, и не решилась на повторение этого кошмара… Ничего, что я упомянул о бывшей жене?

– Это ваше прошлое, я спокойно отношусь к таким вещам. Если бы я была в разводе и сохранила с бывшим мужем хорошие отношения, я бы тоже упоминала его в разговоре, если бы это пришлось к месту. Чем занимается Агнес?

– Она дизайнер интерьеров.

– У них есть дети?

– Нет. – Отто постарался выдержать нейтральный тон. – Они… не успели.

– Еще успеют. Вначале нужно пожить для себя, и только потом обзаводиться детьми.

– Вообще то дело у них идет к разводу.

– Не переживайте. Скорее всего, обычная ссора. Дочери склонны преувеличивать жалобы на своих мужей. Моя племянница Зоя, например, звонит моему брату с жалобами на мужа по поводу и без. Брат места себе не находит, а у Зои с Амалем тем временем уже все отлично. Вот увидите, Агнес и Роберт или уже помирились, или вот-вот помирятся.

– Агнес переехала к матери и не намерена возвращаться к мужу. Роберт наверняка именно об этом хотел со мной поговорить.

– Тогда, возможно, вам все же следовало с ним встретиться?

– Завтра. Один день ничего не решит.

– А Уна? – Ульрика пристально взглянула на Отто. – Вы больше не видитесь?

– Нет. Это запрещено Правилами, да и желания с ней видеться я не испытываю, с тех пор как…

– С тех пор как… что?

– Не заставляйте меня называть вещи своими именами.

– А если я именно этого и хочу? Чтобы вы озвучили то, что чувствуете. Вы темная лошадка, Отто, и этим мне нравитесь. Но я женщина, а женщины любят ушами, поэтому если вам есть что сказать, я с удовольствием вас выслушаю.

– Немного позже. – Отто улыбнулся. – Кофе? Десерт?

– Кофе, без десерта.

– Два кофе и счет, – сказал он официанту.

– Может, вы позволите мне и в этот раз… Ох, не смотрите на меня с таким возмущением. Простите. Иногда я перегибаю палку, пусть и из добрых побуждений.

Когда принесли счет, Отто с облегчением увидел, что сумма не превышает, а наоборот – даже немного меньше той, что лежит в его кошельке. Оставшуюся мелкую купюру он добавил в качестве чаевых и, помогая Ульрике надеть накидку, храбро приобнял ее за плечи. На мгновение она прижалась к нему, и даже сквозь одежду он ощутил жар ее тела.

– Вернемся на парковку за вашей машиной? – хрипло предложил он.

– После двух коктейлей я за руль не сяду. Вон едет такси, остановите. – сказала Ульрика и добавила утвердительно, чем вопросительно. – Вы ведь меня проводите.

Отто ничего не оставалось, как согласиться, но он, в общем, не имел ничего против. Ульрика назвала водителю адрес, и не успела машина тронуться, как они уже целовались. Вначале Отто было всё равно, потом стало приятно, а спустя несколько минут его охватило такое возбуждение, какого он никак не ожидал, учитывая свой прагматичный интерес к Ульрике.

Когда такси остановилось, Ульрика совершенно естественным образом протянула водителю деньги, и они с Отто переместились на тротуар, не разжимая объятий и продолжая целоваться.

– Поднимемся ко мне? – прошептала Ульрика, гладя Отто по лицу теплыми ладонями.

– Если это удобно… – пробормотал он, хватая ее пальцы и прижимая к губам.

– Уж точно удобнее, чем целоваться на улице в десятиградусный мороз! – рассмеялась она.

– Ты одна живешь?

– Нет, с гвардейцами кардинала. Не задавай глупых вопросов!

– Не могу. Я совершенно теряю рассудок, когда ты рядом.

Отто смутно помнил, как они вошли в подъезд, поднялись на лифте и ввалились в квартиру, на ходу стягивая друг с друга одежду. Холодный гладкий шелк струился сквозь его пальцы, когда он снимал платье с Ульрики. В сумраке комнаты, освещенной светом уличного фонаря, Ульрика толкнула его на кровать, но тут Отто опомнился и взял инициативу в свои руки, а она не возражала. Он боялся, что тело, хранящее верность другой женщине, даст осечку, но все прошло отлично – насколько, что Ульрика вскоре захотела продолжения, и он с готовностью удовлетворил ее желание.

Глубокой ночью, разомлевшие и пресыщенные, они переместились в совмещенную с кухней гостиную и стали пить виски со льдом. Вопреки ожиданиям Отто, квартира у Ульрики была небольшая, обставленная в лаконичном стиле: минимум мебели, увешанные абстрактными панно белые стены, жалюзи вместо штор и запертая дверь мастерской. Ульрика объяснила, что никого туда не пускает.

– Неужели нет исключений? – игриво спросил Отто.

После того, как он дважды довел ее до оргазма, в нем появилась непривычная уверенность – не в собственной неотразимости (на этот счет он не питал иллюзий), а в том, что Ульрика почти у него в кармане. Отто решил, что больше не будет играть роль робкого поклонника, а станет, насколько это возможно, хозяином мыслей и чувств Ульрики, ведь все женщины, даже самые независимые, готовы подчиняться мужчине, умеющему подчинять.

– Возможно, я и сделаю исключение, – промурлыкала Ульрика, прикасаясь ступней к его обнаженному бедру. – Но не сегодня. У нас есть дела поважней.

– Мне не терпится посмотреть твои работы.

– Я же сказала – не сегодня, – повторила Ульрика чуть более жестким тоном.

– Не сердись. Просто я хочу узнать тебя как можно лучше. У меня сложилось впечатление, что ты знаешь обо мне гораздо больше, чем я о тебе.

– На самом деле не так уж и много я и знаю. Расскажи мне о своих планах.

– На сегодня? – Отто деланно рассмеялся.

– Нет. Вообще.

Ульрика была до странности серьезна.

– Ну… – он сделал вид, что размышляет, рассеянно поигрывая пустым бокалом. – Хочу стать настоящим художником. Написать хорошие картины и организовать персональную выставку.

– Ну, а помимо профессии?

– Ты про личные планы?

Ульрика кивнула, не спуская с него изучающего взгляда.

– Не знаю. Просто жить. Нет, не то? – Отто поднял руки и снова рассмеялся. – Тогда сдаюсь!

Под утро, глядя на светлеющее за окном небо и слушая дыхание спящей Ульрики, Отто думал о том, что возможно прошел важную проверку, которую сразу не распознал. Обычно женщины не задают вопросов о личных планах сразу после первого секса. Если бы Отто ответил, что мечтает прожить с Ульрикой всю оставшуюся жизнь, то попался бы в ловушку. Но он интуитивно выбрал ответ человека, живущего одним днем, и вряд ли ошибся. Теперь Ульрика будет не убегать, а догонять – именно это ему и нужно. Это вселяло надежду, что следующий Новый год он встретит женатым, а не заключенным.

Перед мысленным взором Отто мелькнул образ Уны, но он решительно прогнал мысли о ней. У него еще будет время подумать о жене и дочери, когда он встретится с Робертом, который наверняка не станет стесняться в выражениях.

Отто вздохнул и осторожно, чтобы не разбудить Ульрику, перевернулся на другой бок. Закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шел, и тогда он решил прибегнуть к испытанному средству: дотянулся до початой бутылки виски, прихваченной из гостиной, и, лежа на боку, словно древнеримский патриций, приложился к горлышку.