– За возобновление знакомства! – Ульрика подняла бокал и слегка коснулась им бокала Отто. Отто кивнул и улыбнулся, надеясь, что улыбка вышла не слишком натянутой.

Шампанское было отличное, в меру охлажденное и не приторное; оно идеально дополняло тушеные в белом вине мидии, соте из креветок и профитроли, фаршированные крабовым муссом. Расставив блюда на столе, официант принял заказ на горячее (палтус со спаржей для Ульрики и бараньи отбивные для Отто) и удалился.

Мысленно прикинув общую стоимость ужина, Отто постарался сохранить непринужденное выражение лица. Это безрассудство обойдется ему в месячное пособие по безработице, если не больше. Впрочем, не такая высокая цена за аттестацию, ведь со следующего месяца ему увеличат стипендию.

Блюда и шампанское (как и ресторан средиземноморской кухни, где им отвели лучший столик у панорамного окна с видом на площадь Искусств) выбирала Ульрика. Когда Отто встретил ее в холле выставочной галереи, она сказала, что нет смысла ехать куда-то, чтобы поужинать – достаточно выйти на площадь и выбрать любой из расположенных по периметру ресторанов, ориентированных в основном на туристов и арт-богему (поэтому цены, не сомневался Отто, там были соответствующие).

– Я ведь вам при первой встрече не понравилась? – Ульрика посмотрела на Отто с лукавой смешинкой. – Рада, что вы все же изменили свое мнение.

– Госпожа Мамё…

Она протестующе взмахнула рукой:

– Называйте меня по имени.

– Ульрика, буду с вами откровенен. В мои планы не входило завязывание личных отношений с кем бы то ни было. Мое поведение в день нашего знакомства могло показаться вам неучтивым, но, уверяю вас, я вовсе не хотел вас обидеть.

– Вы употребили прошедшее время – значит, ваши планы изменились?

– Не совсем. Учитывая обстоятельства, я по-прежнему не могу позволить себе серьезных отношений.

– Какие обстоятельства?

– Они наверняка вам известны. Вы читали мою характеристику. Там всё подробно изложено, в том числе причина, по которой я начал переобучение на год позже, чем все остальные.

– А вы умны, Отто. Не скрою, знакомясь с вашим делом, я проявила любопытство, хотя примешивать личный интерес к профессиональному не совсем корректно.

– Я не ожидал увидеть вас в аттестационной комиссии.

– Ой, куда только меня не зовут! – Ульрика пренебрежительно отмахнулась. – С заслугами всегда так: вначале добиваешься их всеми возможными способами, а потом всеми способами пытаешься уклониться от последствий.

– И что в моем личном деле заинтересовало вас больше всего?

– Ваш вынужденный развод. Вы по-прежнему ее любите?

– Кого? – Отто сделал вид, что не понял.

– Уну Льярве. Это ведь она на портрете?

– Вовсе нет!

– Сходство очевидно. Я же с ней знакома. Шапочно, конечно. Мы пересекались несколько раз, когда она еще была художницей. Кстати, кем госпожа Льярве теперь работает?

– Медсестрой в больнице.

– Однако она явно не растеряла свои профессиональные навыки. – Ульрика не сводила с Отто пристального взгляда. – Ваша бывшая жена помогала вам с «Утренним пробуждением», не так ли?

Беседа всё больше приобретала характер допроса, хотя и облеченного в вежливую форму, и Отто это не нравилось. Он старался сдерживаться, но растущее возмущение грозило прорвать возведенную им плотину подчеркнутой вежливости и доброжелательности.

– Нет! – воскликнул он. – С чего вы взяли?

– Чувствуется вмешательство профессионала. Простите, Отто, но за три месяца обучения невозможно настолько поставить руку, в этом я с Кимуцу согласна.

– Но я действительно нарисовал картину сам. Клянусь!

– Успокойтесь. Доказывать что-либо нет нужды: вы ведь уже аттестованы. – Ульрика снисходительно улыбнулась. – Но вы не ответили на мой вопрос.

– На какой?

– Вы все еще любите Уну Льярве?

– Думаю, вы не вправе об этом спрашивать, – резко ответил Отто.

– Значит, любите… Это неудивительно. Она красивая женщина. И потом, вы прожили с ней столько лет, и у вас общая дочь.

– А у вас есть дети?

– Нет. Я не замужем и никогда не была. В свое время мне пришлось выбирать между семьей и карьерой. Я выбрала карьеру и не жалею. Но это не значит, – Ульрика посмотрела Отто в глаза, – что я отказываю себе в личных удовольствиях.

Фраза содержала столь недвусмысленный контекст, что Отто невольно покраснел.

– И в чем же состоят эти удовольствия? – пробормотал он.

– Думаю, вы догадываетесь. Впрочем, эта тема не для первого свидания.

Свидания? Значит, вот как она рассматривает их сегодняшнюю встречу?

Чтобы скрыть смятение, Отто отпил из бокала и едва удержался, чтобы не подлить себе еще. В бутылке оставалось совсем немного шампанского и, если бы он долил остатки, пришлось бы заказывать новую бутылку.

– Вы ничего не едите, а скоро принесут горячее. На мой вкус, здесь отлично готовят. Эти креветки бесподобны. Попробуйте.

Отто отправил в рот креветку и стал машинально жевать. Он вспомнил свой последний ужин с Уной накануне несчастного случая. Они отправились в китайский ресторанчик неподалеку от дома, как делали время от времени, когда хотели побаловать себя вкусненьким. В такие вечера Уна никогда не делала ему замечаний, не диктовала, что ему есть или пить. Напротив – Отто сам заказывал блюда, а она соглашалась. Дома, на собственной кухне, решала Уна. В ресторане – всегда Отто. Им нравилось такое распределение ролей, позволяющее Отто почувствовать собственную весомость в глазах жены, а Уне – ненадолго отдохнуть от принятия бытовых решений, пусть даже таких банальных, как составление домашнего меню.

Воспоминание о том вечере полоснуло его болью, горячей и острой, словно нож. Отто с тоской посмотрел на бутылку и, стиснув зубы, отвернулся к окну. Желание как можно скорее закончить ужин стало нестерпимым. Подошедший официант собрал тарелки из-под закусок и заменил их блюдами с горячим. Черт побери этот вечер, подумал Отто, улыбаясь Ульрике застывшей улыбкой витринного манекена.

– Вы сейчас где-то очень далеко, – произнесла она с мягким упреком.

– Простите. Я не самый приятный собеседник.

– Понимаю. То, что случилось с вами недавно…

– Не будем об этом.

Повисло напряженное молчание. Оба они даже не пытались делать вид, будто их интересует содержимое собственных тарелок, хотя и палтус, и отбивные выглядели весьма аппетитно.

– Я пытаюсь найти хоть какую-то тему, которую вы могли бы поддержать, но у меня не получается, – грустно сказала Ульрика.

– Может, это знак?

Она молча вопросительно взглянула на него.

– Что ничего у нас не выйдет.

– Отто…

– Возможно, я просто не умею поддерживать разговоры на личные темы. А может, всё дело в том, что вы не умеете выбирать темы для первого – как вы выразились? – свидания. Вы всерьез считаете, что вопросы о моих чувствах к бывшей жене, с которой меня насильно разлучили, или о моем пребывании в тюрьме помогут нам сблизиться? Меня вы препарируете, словно лягушку на секционном столе, а о себе не рассказали ни слова – кроме того, что вы не замужем и вас это устраивает.

Ульрика не сводила с него гневного взгляда; грудь, задрапированная кружевами вечерней блузки, тяжело вздымалась. Отто был рад, что высказал правду ей в лицо. Да, он свалял дурака, пригласив ее поужинать, но зачем она согласилась? Чтобы поглумиться над ним? Причинить ему боль сочувственными по тону, но убийственными по содержанию вопросами? И эта ее улыбка, эти кокетливые ужимки, эти намеки на удовольствие, которое она не прочь с ним разделить…

Отто не сомневался, что сейчас Ульрика плеснет ему в лицо шампанское и гордо удалится. Он предвкушал этот момент, означавший гарантированное избавление от неприятной ему женщины. Пусть в ресторане, на виду у публики и официантов, как в бездарном телешоу – наплевать. Он оплатит счет и больше никогда здесь не появится. Главное, чтобы она, наконец, оставила его в покое.

Но произошло нечто неожиданное. Ульрика внезапно расслабилась; ее губы, дрогнув, сложились в неуверенную улыбку. Нервно сминая салфетку и отводя взгляд, она пробормотала:

– Вы правы. Мне очень стыдно. Не знаю, что на меня нашло. Должно быть, это оттого, что я очень хочу вам понравиться. Пытаюсь подобрать к вам ключик, но… – она покачала головой и подняла на него полные слез глаза. – И насчет моей скрытности вы правы, мне следовало больше о себе рассказать, прежде чем задавать вам личные вопросы. Я постараюсь исправиться, обещаю. Вы меня простите?

От изумления Отто потерял дар речи. Или она действительно раскаивалась, или в ней погибла гениальная актриса. Как бы то ни было, его план рассыпался как карточный домик.

Черт возьми, как от нее избавиться? Не может же он грубо оттолкнуть женщину, которая умоляет о прощении! Кем он после этого будет, особенно если ее раскаяние искренне? Такое маловероятно, но все же возможно, учитывая, что он совсем ее не знает. Возможно, ее независимый вид – лишь маска, за которой скрываются неуверенность и одиночество?

– Вы тоже меня простите, – вслух сказал Отто. – Я был излишне резок, не выбирал выражений. Мне не следовало быть таким грубым.

– Ох, я так рада…

– Подождите, дослушайте. Мне жаль, но суть от этого не меняется. Дело не в вас. Вы замечательная: красивая, умная, уверенная… Дело во мне. Я слишком много пережил, слишком надломлен и потерян, у меня нет ни жилья, ни профессии, ни достатка… Живу на пособие и стипендию, в съемной квартире. Мучаюсь головными болями и воспоминаниями о прошлом, которого не вернуть. Вы достойны лучшего. Я не смогу вам дать того, что вы желаете и чего достойны. Я благодарен вам за содействие в аттестации и за то, что согласились со мной поужинать. Но на этом…

– Прошу, ни слова больше! Давайте закончим эту встречу не точкой, а многоточием. Пусть пройдет время, нужно выдержать паузу. Подумайте, не спешите. – Ульрика помолчала и тихо добавила. – Я ведь могу быть вам полезна.

Вспыхнув от возмущения, Отто воскликнул (и возмущение его было искренним):

– Я никогда не пользовался женщинами как средством для достижения своих целей. Вы ведь не думаете, что я пригласил вас только для того, чтобы…

– О нет! – горячо перебила она. – Конечно же, нет!

– Я действительно не понимаю, зачем вам тратить на меня время. Я вряд ли могу заинтересовать такую женщину как вы.

Ульрика коснулась руки Отто, которую он едва рефлекторно не отдернул, но сдержался.

– Ошибаетесь, – мягко сказала она. – Вы интересный собеседник и мужчина – несмотря на этот шрам, а может быть, как раз благодаря ему. Кроме того, у вас тоже есть профессиональное прошлое, в котором вы – известный писатель, чьи романы не просто издавались, но были переведены на другие языки. Поэтому в том, что касается успеха, мы равны. Просто вам не повезло так, как мне: я смогла остаться в мире искусства, а вам из мира литературы пришлось уйти. Вы сейчас на новом этапе творческого пути, и крайне важно, чтобы нашелся человек, который не просто вас поддержит, но поможет пробиться через многочисленные препоны: бюрократизм, волокиту, дурное настроение всех тех, от кого зависит ваш будущий успех. Вы с этим уже столкнулись на аттестации – и сколько раз еще столкнетесь! Вы не представляете масштаба конкуренции среди начинающих художников. Насколько непросто устроиться в мало-мальски приличное издательство, не говоря уже про перспективу участия в выставке или аукционе-вернисаже. А я могу вам помочь. Я имею нужные знакомства, вхожу в состав жюри, обладаю авторитетом среди художников и критиков. Звучит как хвастовство, но я лишь излагаю факты. Возможно, сейчас вы думаете, что вам это ни к чему. Но никогда не знаешь, как обернется жизнь. Не подумайте, будто я предлагаю вам встречаться со мной только ради возможной выгоды – я знаю себе цену и знаю, что могу дать мужчине. Что касается уровня вашего дохода… Я сама себя обеспечиваю и не завишу от чужого кошелька. Не думала, что придется вам всё это говорить… Думала, мы просто поужинаем, возможно, договоримся о следующей встрече. Немного унизительно для меня, вы не находите? – Ульрика усмехнулась. – Такова оборотная сторона эмансипации: теперь не мужчины добиваются женщин, а наоборот. Впрочем, по большому счету, мне от вас ничего не нужно – если вам ничего не нужно от меня. Я не из тех, кто навязывается. Надеюсь, у вас не сложилось обо мне подобное впечатление. И конечно, этот разговор не имеет смысла, если вы с кем-то встречаетесь, я имею в виду, если у вас кто-то есть…

– Я ни с кем не встречаюсь.

Пока Ульрика говорила, Отто испытывал различные эмоции, последовательно сменявшие друг друга. Вначале он был неприятно удивлен ее откровенностью. Фактически она предлагала ему себя в обмен за профессиональную помощь, в какие бы красивые слова ни было обличено это предложение. Потом Отто удивился самому факту того, что мог всерьез ее заинтересовать – если она не блефовала.

И лишь после того, как Ульрика откровенно описала ситуацию, в которую попадают начинающие художники, истина открылась ему с той стороны, с которой должна была открыться сразу. Мозг пронзила яркая вспышка, от которой прозрел бы даже слепой.

Тайные картины Уны. Обещание, данное ей в парке… Дерзкий план, в который Отто и сам до конца не верил, потому что для его осуществления требовалось нечто большее, чем просто удача.

Возможность, о которой он не смел даже мечтать, сама шла к нему в руки. И, кроме того, было еще кое-что…

Впрочем, это уж слишком. Отвратительные, низкие мысли. Он перестанет уважать себя, если даже просто подумает об этом, не говоря уже о том, чтобы воспользоваться выпавшим ему шансом…

Но внутренний голос продолжал настойчиво шептать про обязательство, под которое Отто выпустили из тюрьмы, про то, что осталось меньше месяца, а потом ему грозит одиночная камера и годы мучений, прежде чем приговор приведут в исполнение.

Ульрика сидела напротив него – красивая, умная, успешная. А кроме того – незамужняя и рожденная под знаком Скорпиона, то есть вполне годная для того, чтобы вступить с ним в брак.

Конечно, свидания – это далеко не то же самое, что создание семьи, между этими этапами лежит расстояние, иногда исчисляемое годами, но что ему мешает сделать первый шаг? Тем более этот шаг фактически сделала сама Ульрика, а Отто всего и остается, что не сопротивляться.

Но если он согласится, не решит ли она, что им движет корысть, что он соблазнился ее обещанием профессиональной поддержки?

С другой стороны, если он хочет добиться чего-то в жизни, пора забыть про щепетильность.

– Насчет паузы вы, пожалуй, правы… – задумчиво произнес Отто. – Я привык принимать решения с ходу, а это не всегда правильно. Вы замечательная женщина, без предрассудков и жеманного кокетства… Меня не отпускает боль от насильственного расставания с Уной, но пора перестать жить этой болью. Если я отпущу вас (он едва не сказал – отвергну, но вовремя спохватился), то совершу ошибку, о которой пожалею. Мы можем попытаться, но я действительно не уверен, что подхожу вам, и что вы во мне не разочаруетесь. И если придется расстаться еще и с вами (тут его голос дрогнул – получилось на удивление натурально), очередная травма может стать для меня непосильной… Честно говоря, я боюсь начинать новые отношения, потому что еще одного расставания просто не вынесу.

Он решил добавить вишенку на торт, чтобы признание выглядело более правдоподобным.

– И кроме того, ситуация явно складывается не в мою пользу. Вы можете подумать, что я изменил свое решение после вашего обещания помочь мне с карьерой. Если так – забудьте всё, что я сейчас сказал. Одна лишь мысль, что вы будете сомневаться в моей искренности, способна отравить всю радость от будущих свиданий. Если я попытаюсь с вашей помощью наладить свою личную жизнь, это будет выглядеть так, будто мною движет расчет занять тепленькое местечко по вашей протекции.

Отто отвернулся: ему действительно было стыдно за это непотребное вранье и за то, что им двигала именно корысть, от которой он так убедительно сейчас открещивался.

– Отто, я ценю вашу откровенность, – мягко произнесла Ульрика, сочувственно сжав его руку. – Если бы я сказала, что ничуть не сомневаюсь в вашем бескорыстии, то покривила бы душой. Но я и в самом деле была излишне прямолинейна, так чего же я тогда хочу? Не терзайтесь напрасными сомнениями. Я верю, что ваши слова искренни. Важно, что мы откровенны друг с другом. Отношения мужчины и женщины обычно начинаются не самым честным образом: оба стараются произвести друг на друга хорошее впечатление и скрыть свои неприглядные стороны. Но лучше раскрыть карты в самом начале, чтобы потом не испытать разочарование, именно это мы сегодня и сделали. Предлагаю распить еще одну бутылку шампанского. Что скажете?

– Скажу, что вы потрясающая! – Отто сделал знак официанту. – И за это точно нужно выпить.

Когда шампанское было допито, Отто попросил счет. Он заранее содрогался от суммы чека, хотя его тревога и была несколько сглажена количеством выпитого. Однако когда официант положил перед Отто кожаную папку, Ульрика быстрым движением придвинула ее к себе.

– Позвольте мне.

– Но я не могу…

– Не глупите, Отто. Я знаю, какие здесь цены, и это я выбрала этот ресторан. В следующий раз, когда поведете меня куда-нибудь и сами выберете место, будет ваша очередь платить.

Глядя, как Ульрика достает из портмоне и вкладывает в папку две крупные купюры, Отто испытал неловкость и одновременно облегчение: у него в любом случае не было при себе таких денег. Все же ему не следовало позволять ей платить… или, по крайней мере, следовало поделить расходы пополам. Однако сумма счета, равная стоимости двухнедельного запаса продуктов в его холодильнике, явно не показалась Ульрике значительной: она даже не забрала сдачу, принесенную официантом. «Сколько же она зарабатывает?» – с невольной неприязнью подумал Отто, подавая Ульрике пальто. Ее одежда, сумочка, украшения, аромат туалетной воды – всё говорило о достатке, но достатке сдержанном, не выставляемом напоказ. Рядом с этой женщиной Отто чувствовал себя неудачником и прихлебателем. В поношенной одежде, с пустым кошельком, без машины… Да уж, завидный жених. Мысль о том, чтобы завоевать Ульрику, а тем более сделать ее своей женой, показалась ему смехотворной. Ему надо переключиться на женщину попроще, а с этой он попросту потеряет драгоценное время.

После двух бутылок шампанского они одинаково нетвердо стояли на ногах, однако проезжавшее мимо такси увидела и остановила именно Ульрика. Она помогла Отто сесть на заднее сиденье и назвала водителю свой адрес. Все должно было быть наоборот, но раздавленному чередой унижений Отто было уже все равно. К его облегчению, Ульрика села не рядом с ним, а на переднее сиденье. Он смутно сознавал, что они едут к ней домой, но решил разобраться с этой проблемой позже, когда она станет актуальной настолько, что игнорировать ее будет уже невозможно.

Такси остановилось. Ульрика протянула водителю деньги и вышла из салона прежде, чем Отто успел открыть свою дверцу. Он опять ей не помог, но Ульрику условности явно не заботили. Отто неловко выбрался из салона, едва не растянувшись на обледенелом тротуаре. Перед ним высился пятиэтажный кирпичный дом с коваными балкончиками и эркерными окнами. Ульрика почему-то не уходила, а машина не уезжала: мотор продолжал работать, выпуская в морозный воздух сизые бензиновые выхлопы.

– Спасибо за вечер, Отто. – Ульрика, стоя так близко, что он ощущал ее дыхание, смотрела на него со странным выражением. – А теперь поезжайте домой. Такси ждет.

– Я провожу вас до квартиры, – сказал он, отчаянно надеясь, что она откажется.

– В другой раз. Уже поздно, мне завтра рано вставать.

– Ну до подъезда хотя бы…

– До подъезда всего пять шагов, я способна пройти их сама. Не упрямьтесь, – сказала она тоном, каким говорят с неразумным ребенком. – Водитель долго ждать не будет.

«Поцеловать или нет?» – подумал Отто, но в следующий миг он каким-то необъяснимым образом уже снова сидел в салоне. Ульрика нагнулась к ему, и он внутренне сжался, решив, что она сама хочет его поцеловать. Но она лишь шепнула, что поездка оплачена, и захлопнула дверцу.

Откинувшись на спинку сиденья, Отто закрыл глаза. Его щеки пылали, в висках стучала кровь.

Ульрика Мамё одержала над ним сокрушительную победу.

Но – странное дело – его охватило странное облегчение, словно он преодолел наиболее мерзкую из всех преград, и теперь ничто не мешало ему двигаться дальше.