Сидя на жесткой коленкоровой скамье в коридоре Института, Отто ждал, когда подойдет его очередь. Он был в списке седьмым. Недавно в зал, где заседала аттестационная комиссия, вошел пятый.

На одного человека отводилось не больше пятнадцати минут. Сначала члены комиссии изучали работы аттестуемого, смотрели отметки и зачитывали характеристики от преподавателя и Наставника. Затем задавали вопросы: доволен ли аттестуемый своими успехами, планирует ли дальнейшее обучение, куда хотел бы устроиться после получения аттестата и пр. Отто знал все этапы процедуры и волновался только насчет характеристики от Наставника. Он мог лишь догадываться, что написал Куц, и упомянул ли о том, что Отто провел несколько дней в тюрьме. Возможно, комиссию эти нюансы не интересовали – в первую очередь в Институте оценивались успехи индивида на выбранном поприще и целесообразность его дальнейшего обучения, но неблагоприятная характеристика могла сыграть негативную роль в переводе на следующую ступень.

«Утреннее пробуждение» и наиболее удачные эскизы Отто в данный момент находились в аттестационном зале. Отто понимал, что портрет хорош: несмотря на все ошибки новичка, картина могла раскрыть перед членами комиссии потенциальные возможности будущего художника Отто Рейвы.

Он не знал, кто входит в состав комиссии; вероятно, кто-то из руководства кафедры, несколько живописцев и (возможно, но не обязательно) член Ассоциации художников.

Ожидая вызова, Отто обдумывал недавние события. Вернувшись от Уны в день освобождения, он пребывал в эйфории, словно получивший дозу наркоман. Уну отпустили! Ей позволили вернуться домой, ее не отправили на Остров, несмотря на гнусные намеки Куца; возможно, ее даже не уволили из больницы, а если и уволили – не велика беда, найдет другую работу. С Агнес тоже всё хорошо, Уна за ней присматривает; если бы Роберт захотел сдать жену, он сделал бы это сразу, а значит, оставался шанс, что о беременности Агнес никто не узнает.

По счастливой случайности всё складывалось лучше, чем диктовали неумолимые законы логики и провидения. Теперь важно было не наделать новых глупостей; Отто и так поступил безрассудно, навестив Уну. Как бы ни хотелось ему вновь ее видеть, он должен прекратить искать с ней встреч. Она жива и на свободе – этого достаточно, а уж временную разлуку с ней он как-нибудь переживет.

Так или иначе, через месяц он будет или женат, или снова в тюрьме. Ни один из этих вариантов его не устраивал. Если он женится (от одной этой мысли Отто передергивало), то уже не уйдет незамеченным из дома на целый день, чтобы подготовить убежище для дочери или тайно провести время с Уной. Но если он не выполнит обязательства, его вновь арестуют, и тогда он уж точно не сможет ни помочь Агнес, ни сохранить отношения с Уной.

Женитьба. Вот о чем он постоянно думал. Куц предупредил, что брак не должен быть фиктивным – значит, Отто придется не только жить с чужой женщиной, но и выполнять супружеские обязанности. Интересно, каким образом Правила зафиксируют законность брака? Обяжут Наставника присутствовать в спальне в первую брачную ночь? Когда Отто представлял гадкую ухмылку Куца, наблюдающего за сакральным действом, его начинало тошнить.

А если серьезно: где найти жену? Живи Отто в мусульманской стране, это не составило бы труда: достаточно засватать скромную девушку из небогатой семьи, и дело сделано. Но в реалиях корыстного западного мира Отто как жених котировался очень слабо. Не с его здоровьем и кошельком пытаться заполучить свободную женщину, желательно не уродину и не совсем дуру, которая к тому же будет моложе Отто или хотя бы его ровесницей. В какой-то момент Отто осознал, что ждет от будущей спутницы если не всех достоинств Уны (он заранее решил, что даже не будет пытаться сравнивать с Уной возможных кандидаток на роль госпожи Рейва), то хотя бы минимального набора качеств, которые помогут ему мириться с этим вынужденным браком, пока не…

Осторожность не позволяла Отто даже мысленно закончить фразу крамольным пожеланием краха Правил, однако именно на это он и надеялся. Он продолжал верить, что рано или поздно Правила себя изживут. Безумие не может длиться вечно, даже если им охвачен весь мир. В один прекрасный день люди проснутся и поймут, что больше не хотят жить по Правилам. А пока ничего не остается, кроме как терпеть и подчиняться, следуя закону самосохранения. Любые попытки обойти систему чреваты неприятностями, как убедился Отто. На первый раз неповиновение сошло ему с рук, но следующий раз может оказаться не таким удачным. Слишком много болевых точек, на которые они могут надавить. Уна сама пришла к нему домой, хотя ей запретили встречаться с бывшим мужем, а Агнес… о ней и говорить нечего.

Отто решил, что сразу после аттестации запишется в Клуб для разведенных. Так у него появится шанс познакомиться с женщиной, желающей вступить в брак (возможно, по той же вынужденной причине, что и он). Тогда они договорятся, что их брак останется платоническим, а в остальном будут вести себя как муж и жена: жить в одной квартире и появляться вместе на людях.

Оставался нерешенным вопрос Агнес – не только с ее беременностью, но и с мужем. После того, как Роберт ее ударил, Агнес явно не собиралась к нему возвращаться, да и кто бы на ее месте вернулся? Но устроит ли такой расклад самого Роберта? Что, если он начнет ее преследовать? Впрочем, это казалось маловероятным, учитывая, что Роберт категорически возражал против ребенка, а Агнес твердо вознамерилась этого ребенка родить. В такой ситуации уход Агнес был Роберту только на руку, поскольку снимал с него ответственность за ее судьбу. К счастью, тот кухонный разговор явно остался между Отто и Робертом, иначе Агнес арестовали бы одновременно с Отто, а его самого так просто не отпустили бы.

Фактически, судьба Агнес зависела от доброй воли Роберта. Однако какое бы решение Роберт ни принял, и что бы ни решила сама Агнес, они вряд ли смогут наладить прежнюю совместную жизнь. Если Роберт по-прежнему любит жену, ему сейчас несладко; Отто, вынужденно разлученный с любимой женщиной, вполне его понимал и даже сочувствовал.

– Господин Рейва!

Отто вошел в просторное помещение с высокими окнами, через которые лился тусклый зимний свет. За длинным столом, покрытым белой скатертью, сидели пятеро с одинаково серьезными лицами.

Увидев знакомое лицо, Отто резко остановился.

Пышные волосы Ульрики Мамё на этот раз были собраны в строгий пучок а-ля «классная дама».

Кремовая блузка с отложным воротником и коричневый пиджак придавали ей еще большее сходство с учительницей. Госпожа Мамё смотрела на Отто с непроницаемым видом, словно они не были знакомы, но это показное равнодушие не могло его обмануть. Она, несомненно, его узнала – хотя бы потому, что перед ней лежало досье с его именем и фамилией.

– Садитесь, господин Рейва.

Отто машинально сел, едва не промахнувшись мимо стула. Усилием воли он заставил себя отвести взгляд от госпожи Мамё. «Вот и аттестовался», – мелькнула горькая мысль. Она не забыла, как он тогда ушел от нее, дав понять, что она ему неинтересна. Ни одна женщина не простит мужчине такого унижения, особенно если ей представится шанс с ним поквитаться.

Смирившись с поражением, Отто почти не слушал того, что о нем говорили. Члены комиссии передавали друг другу какие-то бумажки, что-то зачитывали вслух; его о чем-то спрашивали, он отвечал, не вдумываясь в смысл вопросов и ответов. Госпожа Мамё молчала – во всяком случае, Отто ни разу не услышал женский голос, а она была за столом единственной женщиной.

Он остался безучастным даже тогда, когда какой-то молодой человек водрузил на мольберт «Утреннее пробуждение».

– Это ваша работа, господин Рейва? – спросил сухопарый старик с аккуратной седой бородкой.

– Моя.

– Как сие творение называется?

– «Утреннее пробуждение».

Члены комиссии, склонив друг к другу головы, что-то тихо забормотали.

– Вам кто-нибудь помогал?

– Нет.

– А господин Курвуази?

– Господин Курвуази увидел мою работу только вчера, когда я привез ее в Институт. Из дома.

– Вы рисовали с натуры?

– Нет. Это… абстрактный образ.

Отто показалось, что Ульрика усмехнулась. Он бросил на нее быстрый взгляд и отвел глаза.

Повисло молчание. «Сейчас они скажут, что я не аттестован и могу быть свободен», – равнодушно подумал Отто. Ему хотелось на свежий воздух: в зале было душно.

Грузный мужчина с одутловатыми щеками неуверенно произнес:

– Что ж, неплохо для новичка. Да и эскизы господина Рейвы дают основания полагать…

Не договорив, он перебрал разложенные перед ним листы, нашел и показал соседу; Отто со своего места не было видно, какой из его эскизов заинтересовал членов комиссии.

– У меня есть сомнения относительно непричастности профессионала к этой картине… как бишь она называется? – спросил худощавый темноволосый азиат, до этого молча взиравший на Отто из-под набрякших век.

– «Утреннее пробуждение».

Азиат скривился, словно откусил от лимона.

– Невозможно за три месяца обучения овладеть навыками настолько, чтобы самостоятельно, – он поднял указательный палец, – написать такой портрет.

– При всем уважении, господин Кимуцу, я считаю, что господин Рейва справился с аттестационным заданием без чьей-либо помощи, – возразила госпожа Мамё.

От удивления Отто резко выпрямился на стуле.

– Почему вы в этом так уверены? – резко спросил господин Кимуцу. Видимо, он не привык, чтобы ему перечили, особенно женщины.

– Посмотрите на перспективу. Она завалена. Профессионал, даже если бы он ограничился только советами, непременно указал бы господину Рейве на такую грубую ошибку. И эти неуверенные мазки на заднем плане, и композиционная незавершенность говорят о том, что аттестуемый работал один и опыта ему явно не хватает.

– Что ж… – неуверенно произнес одутловатый, теребя подбородок. – И опять же, мы должны верить господину Рейве на слово. Если он говорит, что ему никто не помогал…

– Не можем! – перебил Кимуцу. – Вы разве не читали его характеристику? Господин Рейва неблагонадежен. Недавно он был арестован и выпущен под определенные обязательства. Если он не оправдает оказанного ему доверия…

– Ничего, что вы говорите обо мне в третьем лице? – не выдержал Отто.

– Вас никто не спрашивает! – одернул его азиат. – Еще слово – и выйдете за дверь.

– Но господин Рейва прав. – вновь вмешалась Ульрика. – Об аттестуемом следует отзываться уважительно. И позвольте вам напомнить, господа, что мы собрались здесь с целью обсуждения успехов переобучающихся, а не нравственно-правовой оценки их социального поведения. Этим пусть занимаются Наставники. Наше дело – решать, достоин ли аттестуемый перевода на следующую ступень обучения. Отто Рейва, судя по его работам и характеристике преподавателя, заслуживает того, чтобы продолжить обучение. У него неплохие задатки, и, кто знает, возможно, наше решение поспособствует тому, что вскоре одним талантливым художником в нашей стране станет больше.

Отто не сводил с госпожи Мамё изумленного взгляда. В какой-то момент она, продолжая говорить, взглянула на него, нахмурилась и едва заметно качнула головой. Он поспешно отвел глаза и больше уже не смотрел на нее.

Когда Ульрика закончила, повисло молчание. Отто понимал, что сейчас решается его профессиональная судьба, но ему было все равно. Им овладела усталость такого рода, когда не хочется вообще ничего, когда даже необходимость дышать вызывает раздражение.

– Господин Рейва, не соблаговолите подождать в коридоре? – обратился к нему старик с бородкой.

Отто встал и молча вышел из зала. За дверью его поджидал господин Курвуази. Он отвел Отто в сторонку и нетерпеливо спросил:

– Ну что? Аттестовали?

– Не знаю. Они совещаются.

– Плохо. – Курвуази помрачнел. – Обычно решение принимают сразу.

– И многих не аттестовывают?

– Обычно человек двадцать со всего потока, то есть примерно каждого пятого. Сейчас, правда, обучающихся гораздо меньше, чем в прошлом году, поэтому и процент отсева будет меньше. Однако не будем настраиваться на неудачу. Ваши работы говорят сами за себя, и я написал объективную характеристику.

– Спасибо, что оценили мои скромные успехи.

– Успехи у вас впечатляющие. Я крайне заинтересован, чтобы вы продолжили обучение. И я буду настаивать, чтобы вам повысили стипендию. Ведь нечасто удается разглядеть в ученике такой талант.

– Вы считаете, у меня талант?

Раньше подобных откровений от Курвуази Отто не слышал. Преподаватель был скуп на похвалу, хотя и выделял его среди других учеников.

– Определенно. У вас есть видение художника. Как я уже говорил, возможно, это связано с вашим прежним родом деятельности, ведь писатели как бы видят третьим глазом, и эта способность…

– Не будем о моем писательском прошлом.

– Простите. – Курвуази снял очки, протер их и снова надел. – Я хотел спросить… если, конечно, мое любопытство не покажется вам чересчур назойливым…На портрете изображена ваша любимая женщина?

– Почему вы так решили? – Отто опешил от неожиданности.

– Интуиция бывшего художника. Если образ абстрактный, в нем не чувствуется души. А эта женщина пронизана светом, что свидетельствует о вашем неравнодушии к натурщице. Хотя о натурщице тут можно говорить весьма условно, учитывая, что мы не видим лица этой женщины…

– И что, любой профессионал может различить, абстрактный образ на картине или реальный?

– Ну конечно. Чем скрупулезнее выписан портрет, тем больше косвенных признаков в пользу той или иной версии. «Утреннее пробуждение» – работа весьма красноречивая…

– Господин Рейва!

Отто обернулся. У двери в аттестационный зал стояла Ульрика. Отто подошел к ней, охваченный внезапным волнением, хотя пять минут назад ему было все равно (или он лишь убеждал себя в этом).

– Поздравляю, – сухо сказала Ульрика, протягивая ему бумагу. – Вы аттестованы и переведены на следующую ступень.

– Спасибо. Вы мне очень помогли.

– Да. – Ульрика смотрела на Отто без тени улыбки. – Я действительно вам помогла. Акихиро Кимуцу не хотел вас аттестовывать, и мой голос оказался решающим. Если бы я тоже проголосовала против, вопрос решился бы не в вашу пользу. Принцип простого большинства тут не работает.

– Спасибо, – тупо повторил Отто, не зная, что еще сказать.

Ульрика кивнула, принимая благодарность, и взялась за ручку двери, намереваясь вернуться в зал.

– Поужинаете со мной? – неожиданно брякнул Отто и мгновенно пожалел о сказанном.

«Откажись! – мысленно взмолился он. – Посмотри на меня как на идиота, подними на смех, я не обижусь… Только откажись!»

– С удовольствием. – Ульрика улыбнулась, отчего ее похожее на маску лицо тут же преобразилось. – Заезжайте за мной завтра к семи часам в Центральную выставочную галерею на площади Искусств.

Оцепенев до состояния полной неподвижности, Отто смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Прошло несколько минут, прежде чем он осознал всю несоизмеримую глубину, всю фатальную непоправимость совершенной им глупости. Его импульсивному поступку не было оправдания, как не было выхода из патовой ситуации, в которую он сам себя загнал.

Часом позже, шагая к дому от автобусной остановки, Отто пытался убедить себя, что это будет просто ужин, без малейшего намека на продолжение. Он угостит госпожу Мамё стейком и бокалом вина, поговорит с ней об искусстве, отправит домой на такси и откланяется.

Если, конечно, ему позволят откланяться.