– О-хо-хо, – визитер сокрушенно поцокал языком. – А я ведь предупреждал.

– Бруно? – пробормотал Отто, протирая глаза. – Господин Куц?

Наставник сел на табурет, упершись пухлыми ладошками в пухлые коленки.

– Запашок здесь, конечно… – он скривился. – Сколько раз просил выделить отдельную комнату для бесед с задержанными! Но приходится разговаривать прямо в камере. Вы-то заслужили, а я почему должен страдать? Впрочем, – он поднял глаза к потолку, словно обдумывая некую мысль. – В том, что вы здесь оказались, есть доля моей вины. Не доглядел, не проявил необходимой твердости. Рассчитывал на ваше благоразумие, и вот к чему привело мое доверие. Ну как, господин Рейва, нравится здесь?

– Нет, – буркнул Отто.

– Вспомните, сколько последних предупреждений я делал! И заметьте, – Бруно, подавшись вперед, перешел на доверительный шепот, – в связи с состоянием вашего здоровья вам были даны определенные послабления. А вы, господин Рейва, отплатили черной неблагодарностью.

– Что меня ждет? – прямо спросил Отто.

– Это не я решаю.

– А кто?

– Как правило, суд.

– Значит, суд все-таки состоится?

– Я бы на вашем месте на это не рассчитывал. Суды завалены делами. Вам придется ждать несколько лет – причем здесь, в этой камере. Не самое приятное времяпрепровождение, – Бруно снова втянул носом воздух и скорчил гримасу.

– Я готов вынести что угодно, только не трогайте Агнес!

– Агнес? – недоуменно переспросил Куц. – А при чем тут ваша дочь?

– Ну как же? Разве я здесь не потому, что…

Отто осекся. Бруно смотрел на него с искренним удивлением, и у Отто мелькнула слабая надежда…

Возможно ли такое? Нет, конечно же нет.

– Так что ваша дочь, господин Рейва? – вкрадчиво спросил Бруно.

– Ничего.

– Она так и не изменила свое поведение? Имейте в виду, терпение Наставников не безгранично. Поговорите с дочерью, господин Рейва, настоятельно вам рекомендую! То есть, конечно, если у вас появится такая возможность, в чем я сомневаюсь.

Отто лихорадочно размышлял. Какова вероятность, что Бруно и в самом деле не знает про Агнес? Если квартира прослушивается, поводом для его ареста, несомненно, послужил вчерашний разговор с Робертом, и только во вторую очередь – незаконная связь с бывшей женой.

Тяжесть совокупных прегрешений гарантированно обеспечивала ему отправку на Остров, и Куц, вероятно, явился на финальную нравоучительную беседу с обреченным подопечным, как в былые времена к смертникам приходили священники, чтобы облегчить их душевные муки.

Удивление Бруно, когда он услышал про Агнес, наверняка было показным. Он притворился, что не понимает, о чем речь, дабы выпытать все подробности. Отто решил не вестись на провокацию. Он сделает вид, будто Агнес не имеет отношения к его аресту, и тогда Бруно придется самому раскрыть карты.

Отто переполняли злоба и острая зависть к самодовольному Куцу, который мог в любой момент покинуть эту вонючую камеру. Его ненависть к бывшему коллеге была сейчас так сильна, что он забыл про осторожность и вызывающе спросил:

– Господин Куц, а вы в качестве кого сюда пришли? Обвинителя или адвоката?

– Ни того, ни другого. Наставник – всегда только Наставник, – туманно ответил Куц.

– Тогда зачем вы здесь?

– Потому что за мной последнее слово.

– Какое?

– Фигурально выражаясь, казнить или миловать.

– То есть вы решаете, отправится нарушитель на свободу или останется в тюрьме? Бруно важно кивнул.

– И что нужно сделать, чтобы склонить вас в пользу первого варианта?

– Чистосердечно признаться и покаяться.

«Да что же это такое!» – с досадой подумал Отто. Его мозг продолжал усиленно работать, выискивая единственно верное решение, которое поможет ему отсюда выбраться. Куц ждал, что Отто сам расскажет о своем проступке, тем самым признавшись в том, что адепты Правил могли упустить из виду (если только такое было в принципе возможно).

Что, если Отто расскажет о беременности Агнес, а они об этом, по какой-то невероятной случайности, действительно не знают, и он здесь не поэтому? Тогда ему останется только размозжить себе голову о стену камеры, потому что жить с таким грузом вины он не сможет.

Но если они знают, а он не признается, то останется навечно гнить в тюрьме, а Агнес в любом случае (с его признанием или без оного) ждет незавидная участь.

Пока Отто лихорадочно размышлял, Бруно поднялся и направился к двери, бросив на ходу:

– Думайте, господин Рейва, думайте. Я вернусь завтра. Если будете упорствовать в своем молчании, это будет последняя наша встреча.

Когда за Куцем закрылась дверь, Отто выругался и саданул ногой по койке, но облегчения это не принесло. Потирая ушибленную ногу, он погрузился в раздумья.

Нужно или признаваться, или всё отрицать. В последнем случае его, вероятно, ждет допрос с пристрастием, в результате которого он все равно признается, только уже без возможности помилования.

Отто знал, что не выдержит пыток и скажет все, что от него потребуют, или даже наговорит сверх правды. Оставался единственный выход: сознаться до того, как его поведут в застенок.

Но в чем именно сознаваться? За какой из двух проступков его арестовали? Из-за связи с Уной или из-за разговора с Робертом об Агнес? Или за то и другое? Если за его квартирой велась слежка, вчерашний визит Уны отрицать бессмысленно, но доказательств того, что они оказались вместе в постели, у них нет. Он может, например, сказать, что Уна пришла оценить его картину и дать рекомендации по доработке портрета перед тем, как представить его аттестационной комиссии. Но если в квартире установлена прослушка, тогда их преступная связь очевидна – равно как и тайна Агнес, которую он сначала поведал Роберту, а позже в тот день обсуждал с Уной.

Фактически решение – признаваться или нет, и если да, то в чем именно – зависело от того, установлен ли в квартире жучок. Отто пытался вспомнить хоть какие-то доказательства за или против прослушки. В его отсутствие квартиру обыскивали, может быть, даже не раз. Телефон наверняка прослушивался: во время разговоров в трубке раздавались странные пощелкивания. Уна была уверена, что в ее квартире безбоязненно можно говорить только в кладовке (жаль, он не догадался спросить, откуда в ней эта уверенность), но это вовсе не означало, что жучки установлены абсолютно во всех квартирах. Прослушивать могли только тех, кого считали неблагонадежными. Отто ни в чем серьезном замечен не был – просто не успел со дня выписки, поэтому существовала вероятность, что его крамольные речи все же не достигли их ушей.

Мозг Отто готов был взорваться от напряжения; головная боль усилилась, к ней прибавились тошнота и ноющая боль в желудке. Его трясло от страха и промозглого холода; одежда провоняла потом, а желание вдохнуть свежего воздуха сделалось нестерпимым. Зря его вытащили в больнице с того света: вечное небытие пришлось бы куда более кстати. На кой черт нужна такая жизнь, если в любой момент ее могут отнять, не спросив его согласия? Он вспомнил слова доктора Порвиса о том, как обидно выйти из длительной комы и быть умерщвленным за неповиновение… Бывший билетер как в воду глядел. Жаль, Отто не воспринял всерьез его зловещее предупреждение. Сейчас, в полумраке одиночной камеры, ему многое виделось по-другому, нежели в просторной и светлой больничной палате.

Впрочем, у Отто еще оставался шанс на спасение – достаточно было подыграть Бруно и сказать именно то, что тот хотел услышать. Укладываясь на ночь после скудного ужина, Отто принял решение: разыграть перед Наставником роль раскаявшегося грешника, каких бы унижений ему это ни стоило. Главное – выйти на свободу, и неважно, какая цена за это будет уплачена.

Бруно явился не назавтра, а только через три дня. За это время Отто успел впасть в полное и безнадежное отчаяние. Он был близок к сумасшествию, задыхался от приступов клаустрофобии и по несколько раз на дню принимался истерично рыдать, не в силах сдержать рвущиеся наружу всхлипы и стоны. Прижимаясь мокрым от слез лицом к железной решетке, он подолгу смотрел в пустой коридор, пытаясь уловить звук шагов или голоса. Он пробовал докричаться до обитателей соседних камер, но ответом ему была тишина. Единственным человеком, которого Отто видел дважды в день, оставался охранник, приносивший завтраки и ужины. Однажды Отто попытался с ним заговорить, но получил болезненный удар по ребрам и обещание в следующий раз остаться без зубов. Оставалось ждать Куца, который теперь, сквозь призму искаженного ужасом сознания, виделся Отто чуть ли не Мессией.

Несомненно, на это Куц и рассчитывал: психологический ход, призванный «дожать» нарушителя, довести до нужной кондиции и заставить сознаться во всех грехах (истинных и мнимых). Вероятно, на таком же принципе строилась работа НКВД в Советской России, только там одними психологическими методами не ограничивались. До аварии Отто много читал о тоталитарных режимах. Наивный простак, он был тогда уверен, что ничего подобного в его стране произойти не может.

Отто не сомневался, что Уна и Агнес тоже арестованы. Но думать о них было слишком больно, поэтому усилием воли он отключал жуткие картины и думал о Бруно.

Почему тот не приходит? Передумал? Завален срочными делами? Или улетел на экстренную конференцию по внедрению Правил на островах Полинезии? А если его сбила машина? Кто в таком случае вытащит Отто из этого ада? Порой ему казалось, что о нем все забыли, что, кроме Бруно, никто не знает о его аресте, и, если с тем что-то случится, Отто останется гнить в камере до самой смерти.

Когда Куц неожиданно вошел в камеру, Отто едва не заплакал от облегчения. Слезы теперь были его постоянным спутником – такие же привычные, как дыхание или моргание. Он вскочил с койки и замер в нерешительности, не зная, как себя вести, чтобы его радость не выглядела слишком очевидной.

– Ну как? – Куц, примостившись на табурете, дружелюбно осклабился. – Не скучали? Вид у вас не особо бодрый.

– Я думал, вы раньше придете…

– Ах, так вы меня ждали? Значит, вам есть что сказать?

– Смотря что вы хотите услышать, – промямлил Отто, в бессмысленной надежде потянуть время.

– Господин Рейва, или вы признаётесь, или я ухожу. – Куц начал подниматься с табурета.

– Подождите! Я действительно виноват… Но, может быть, учитывая…

– Изложите четко и внятно, в чем ваша вина. А я решу, какому наказанию вас подвергнуть. Не исключено, что вы останетесь здесь на неопределенное время, исчисляемое месяцами или даже годами, но также есть вероятность, что вы вскоре отсюда выйдете.

– Я… встречался с бывшей женой, – пролепетал Отто.

– Громче!

– Встречался с бывшей женой.

– Что значит – «встречался»?

– Ну… мы вступили в связь.

– В какую связь?

– В интимную.

– Та-ак… – зловеще произнес Наставник, словно услышанное стало для него новостью. – Кажется, в прошлую нашу встречу вы утверждали, что разлюбили Уну Льярве и не испытываете к ней влечения.

– Это произошло всего один раз. Накануне того дня, когда меня привезли сюда. Уна не виновата. Я фактически ее изнасиловал. Она сопротивлялась…

– Так уж и сопротивлялась. Вы еще скажите, что ваша бывшая жена тоже вас разлюбила.

– Разумеется! Это предписывают Правила, а Уна живет исключительно по Правилам. Понимаете, она пришла ко мне, чтобы взглянуть на картину, которую я написал для аттестационной комиссии. На меня что-то нашло… я болел, у меня был жар, может, это повлияло, а тут еще Уна сказала что-то обидное про картину, я разозлился и…

– Хватит ее выгораживать! Лучше подумайте, как выгородить себя, ведь речь идет о вашей свободе.

– Где она сейчас? Что теперь с ней будет?

– Не знаю, и плевать я на нее хотел! А вы выйдете отсюда только при одном условии: если обязуетесь жениться не позднее одного месяца со дня своего освобождения.

– Что? – Отто решил, что ослышался. – Жениться? На ком?

– Уж точно не на Уне Льярве! – Куц расхохотался, довольный своей шуткой.

– Я ведь ни с кем не встречаюсь, вы же знаете. Но даже если бы встречался, одного моего желания недостаточно. Эта женщина, кем бы она ни была, должна захотеть вступить со мной в брак. Мою кандидатуру нельзя назвать привлекательной, и я не представляю, каким образом…

– Меня это не интересует! Вы спросили про условие освобождения – я его озвучил. Не хотите жениться – сидите здесь. Это единственный способ прекратить вашу преступную связь с бывшей женой.

Менее радикальные способы увещевания на вас не действуют. Имейте в виду: фиктивный брак не пройдет. Даже не пытайтесь нас обмануть, вам же хуже будет.

– А если я не успею за месяц жениться, тогда что?

– А сами-то вы как думаете?

– Что ж… полагаю, у меня нет иного выхода. Я согласен.

– Значит, это всё, в чем вы хотели признаться? – вкрадчиво спросил Бруно.

Отто вздрогнул. Усилием воли он заставил себя выдержать взгляд свинячьих глазок Наставника. Сердце бешено бухало в груди. Сейчас – в эту самую минуту – решалась его судьба; признание о связи с Уной было лишь началом, догадался Отто. Догадался слишком поздно. Согласившись на условие своего освобождения, отступать он уже не мог.

Пауза затягивалась. Отто понимал, что каждая секунда этого вынужденного молчания говорит не в его пользу, но не мог выдавить из себя ни звука.

– Это всё, в чем вы хотели признаться? – повторил Куц.

Отто кивнул.

– Уверены?

«Знает ли он про Агнес? Или забросил удочку в надежде, что я расскажу о других своих грехах? Узнали же они про Уну. Но за Уной могли следить… А вдруг за этим стоит Роберт? Что, если после нашего разговора он отправился прямо к Наставнику Агнес? Тогда своим молчанием я подпишу себе приговор, а дочь всё равно не спасу».

Отто загадал: если Куц в ближайшую минуту не изменит положение тела – признается. Если переменит позу – промолчит. Это был эквивалент орла и решки, только без монеты в руке.

Наставник сидел с нахохленным видом, словно раздобревшая курица на неудобном насесте, устремив взгляд заплывших жиром глаз на краешек сумки, торчащий из-под койки. Отто считал секунды:

«…пятьдесят, пятьдесят одна, пятьдесят две…» Он уже открыл было рот, когда Бруно – буквально на последней секунде – внезапно вскочил с табурета и с удивительным для его комплекции проворством вытащил сумку.

– Это что, ваши вещи? – изумленно спросил он.

– Там только грязное белье и…

– Как вам позволили пронести сумку в здание тюрьмы? Ну и охрана тут! – Куц изумленно покачал головой. – Вас хотя бы обыскивали при входе?

– Не помню… Вроде нет. Но я не уверен.

– Сегодня же напишу докладную начальству. Развели бардак в тюрьме! Ладно, мне пора, я и без того изрядно задержался. Скоро начну вонять, как арестованный. Так, что я хотел сказать… Ах, да. Я рад, господин Рейва, что вы сознались в преступной связи с бывшей женой. Завтра подпишете обязательство о повторной женитьбе и можете быть свободны. Если не женитесь, предстанете перед судом и понесете наказание как злостный нарушитель Правил.

Наставник направился к двери, но, словно вспомнив кое о чем, обернулся и добавил:

– Кстати, об Уне Льярве. Не пытайтесь искать с ней новых встреч. Даже если она вернется домой, ваши попытки увидеться с ней усугубят ее незавидное положение.

– Где она? – Отто рванулся к нему. – Что с ней?

Наставник с удивительным для его комплекции проворством выскочил за дверь, которая тут же захлопнулась. Отто припал лицом к решетке. Куц удалялся по коридору в сопровождении охранника.

Он ударил кулаком по двери и заплакал. Мерзавец! Какой же Куц мерзавец…

Впрочем, а сам он разве лучше? Это из-за него Уна оказалась в их руках. Возможно, ее отправили на Остров. Возможно, она уже мертва. Куц ясно сказал: «если она вернется домой…"

Зачем, зачем он склонял ее к близости? Зачем вообще позволил ей к нему прийти? Ведь им еще до Нового года вынесли последнее предупреждение… Он не имел права пускать Уну на порог, он должен был показательно спустить ее с лестницы и вышвырнуть из подъезда, чтобы те, кто за ней следил, утёрлись от разочарования…

Но разве бы он смог? Как он мог ее выгнать, если думал о ней постоянно с того дня, как они расстались у заброшенного морга? Он не в силах был отпустить Уну и теперь корил себя за преступную слабость, обернувшуюся (или грозившую обернуться) ее гибелью.

Немного успокоившись, Отто осознал нечто крайне важное: похоже, они не знают про Агнес. Если бы Бруно знал о ее беременности, он не посулил бы Отто свободу в обмен на обязательство жениться.

Значит, прослушки в квартире все же нет, а Роберт не настолько оскотинился, чтобы донести на собственную жену. Но даже если Агнес ничего не угрожает, как она будет обходиться без Уны? Как сможет он, Отто, в одиночку помочь дочери скрываться?..

Ведь они должны были спасать дочь вместе, а теперь Уны нет… или почти что нет. И виноват в этом только он один.