Несколько дней прошли в томительном ожидании. Освобожденный врачом от занятий, Отто не выходил из дома, питаясь полуфабрикатами и дыша свежим воздухом через форточку.

Он боялся пропустить звонок от Уны или Агнес, поэтому даже душ принимал с открытой дверью ванной, перетаскивая аппарат из комнаты на середину прихожей, насколько позволяла длина провода.

Он продолжал писать портрет, но делал это механически, без прежнего воодушевления, только чтобы занять бесконечные часы ожидания, скоротать тягостный промежуток между утренним пробуждением и вечерним отходом ко сну. Краски послушно ложились на холст, картина становилась все более выпуклой, а женщина на ней – все более осязаемой, так что постепенно стало казаться, будто она сейчас встанет и обернется, явив ошеломляющее сходство с оригиналом.

Однако, поглощенный страхом за дочь, Отто не замечал этой волшебной метаморфозы. С того дня, как Агнес сообщила о беременности, он перестал критически рассматривать каждый мазок на холсте, терзаться сомнениями и бояться неудачи, от чего картина в конечном итоге только выиграла. Отто не сознавал, что страх помог ему раскрепоститься. Как только ему стало все равно, что будет с портретом, тот начал получаться сам собой, а Отто превратился в придаток кисти – как раньше он был придатком пера, механическим исполнителем чьей-то высшей воли, передаваемой по тем таинственным каналам, в существовании которых не сомневаются лишь писатели и художники.

Он теперь плохо спал по ночам, просыпаясь в поту после очередного кошмара, в котором Агнес то бросали в тюрьму, то отправляли плыть в утлой лодчонке по бурному океану, то расправлялись с ней особо жестоким образом. Он просыпался от собственного крика, с колотящимся сердцем и убежденностью, что утром произойдет – если уже не произошло – нечто страшное. Отто вставал, мерил в темноте шагами комнату, прислушиваясь к звукам извне, но вокруг было неестественно тихо, и эта гнетущая тишина сводила с ума, заставляя предполагать самое худшее.

Близился понедельник, когда Отто должен был закрыть в поликлинике больничный и вернуться к занятиям, а телефон всё молчал. Несколько раз он порывался сам позвонить Уне, но в последний момент передумывал, помня, что она сама должна связаться с ним и если не звонит, значит, ей нечего сообщить.

В пятницу после обеда телефон внезапно выдал оглушительную трель. Кисть выпала у Отто из пальцев и шлепнулась на паркет, оросив пол охряными брызгами. Он кинулся к телефону и схватил трубку.

– Отто Рейва? – послышался вкрадчиво-вежливый, неприятно знакомый голос. – Мне передали, что вы уже несколько дней не посещаете занятия в Институте переквалификации.

– Кто это?

– Вы меня не узнали, в самом деле? – собеседник выдержал паузу. – Это Бруно Куц.

– Конечно, господин Куц. Я вас узнал, просто не расслышал, – торопливо солгал Отто.

– Я должен вас видеть. – не дождавшись ответа, Куц с нажимом добавил. – Немедленно.

– Боюсь, сегодня не смогу. Я болею.

– Боюсь, вынужден настоять на своем. Вы же не лежите в постели с высокой температурой?

Отто невольно обернулся, словно Бруно стоял за его спиной и мог его видеть.

– Хорошо, – обреченно сказал он. – Скоро буду.

Отто положил трубку и потер небритый подбородок. Поднял с пола кисть, замыл заляпанный краской паркет и стал одеваться. Он не знал, отступил ли мороз, поэтому на всякий случай надел под пальто толстый свитер, обернул шею шарфом, нахлобучил шапку и натянул на руки перчатки. Поскольку он болеет, то должен выглядеть как больной, чтобы у Бруно не возникло мысли, будто он симулирует.

Зачем он понадобился Наставнику? Справедливости ради, Бруно давно не давал о себе знать, и Отто понадеялся, что тот потерял к нему интерес, убедившись, что Отто стал примерным последователем Правил. Вероятно, Куц решил удостовериться, что Отто перестал появляться на занятиях не по причине безалаберности, а по действительно весомому поводу. Чтобы убедиться в том, что Отто не свернул с выбранного поприща, Наставнику достаточно было прийти к нему домой и взглянуть на картину.

Отто испытал постыдное удовлетворение от мысли, что в его квартире невозможно обнаружить ничего запрещенного: ни набросков новых романов, ни пишущей машинки, ни припрятанных в потайном месте рукописей. Он вспомнил вечер двухнедельной давности, когда, едва войдя в квартиру, отчетливо осознал, что в его отсутствие тут кто-то побывал, хотя эта уверенность не подкреплялась никакими видимыми доказательствами: не было ни грязных следов на полу, ни беспорядка. Все вещи лежали на своих местах и ничего не пропало.

Тем не менее, квартиру посетил чужак. Вероятно, с целью обыска, сделанного весьма профессионально. Этот человек – кем бы он ни был – знал, что Отто в Институте, а значит, он ничем не рисковал. Тщательно осмотрев входную дверь, Отто убедился, что замок не взломан. Это означало, что ключи есть не только у него. Несколько дней он размышлял об этом неприятном происшествии, но потом успокоился: ему нечего скрывать, и, если соглядатаям нравится рыться в грязном белье, пусть роются.

Всю дорогу до приемной Наставника Отто не отпускала тревога. Что, если они узнали про Агнес? Или про его сговор с Уной? Пока он сидел дома в ожидании звонка, всякое могло произойти. Уну и Агнес могли арестовать, а он об этом даже не догадывался.

Отто велел внутреннему голосу заткнуться. Бруно вызвал его из-за пропуска занятий, ведь он не сообщил о своей болезни ни в Институт, ни Наставнику, хотя должен был. Придется извиниться и пообещать, что впредь такое не повторится.

При мысли о самодовольной бруновской физиономии у него свело скулы. Придав лицу непроницаемое выражение, Отто толкнул дверь приемной.

Он не ожидал, что предбанник окажется полон народу. Все стулья были заняты, а те, кому стульев не хватило, подпирали стены. У всех были мрачные, замкнутые лица; никто не разговаривал.

– Кто крайний? – спросил Отто в пустоту.

Тучный мужчина в пуховике и меховой шапке, стоявший под агитационным плакатом, вяло махнул рукой. Отто встал рядом и какое-то время молчал, но минуты тянулись так медленно, а атмосфера в предбаннике была такой гнетущей, что он не выдержал.

– Из-за чего такой аншлаг? – спросил он.

Мужчина в пуховике посмотрел на него с таким удивлением, словно нарушение тишины здесь было поступком общественно-порицаемым, и неохотно ответил:

– Конец года. Хвосты подтягиваем.

Отто хотел уточнить, что означает это таинственное выражение, но, встретив нерасполагающий к беседе взгляд, промолчал. От духоты, несвежих запахов и тоскливого предчувствия заныло в затылке, и Отто запоздало вспомнил, что не захватил таблетки.

Периодически дверь кабинета открывалась, выпуская одного страдальца и запуская следующего. Очередь тянулась медленно, что, несомненно, объяснялось клиническим пристрастием Бруно к нравоучениям. До закрытия приемной оставалось около часа, а народу меньше не становилось. Даже Бруно теперь приходилось работать сверхурочно, несмотря на его яростную нелюбовь к такому ущемлению прав личности, о чем он неоднократно во всеуслышание заявлял в Литинституте, стоило руководителю отдела задержать его на пять минут сверх положенного.

Когда рядом освободился стул, Отто с облегчением сел, прислонился ноющим затылком к стене и закрыл глаза. Он слышал приглушенные голоса, шаги, далекие телефонные звонки, и душа его наполнялась тошнотворным осознанием абсолютной безнадежности будущего, которое, по сути, и будущим-то не было, поскольку Правила охватили такой огромный пласт настоящего, что края уходили за горизонт и там терялись, не оставляя шанса на безоблачную и счастливую жизнь.

Отто слишком поздно понял, что был действительно счастлив до аварии, хотя и считал себя тогда обычным обывателем со стандартным набором ценностей: дом, семья, работа, отпуск дважды в году. Случались и яркие моменты (например, когда издавалась очередная книга и на полученный гонорар они втроем отправлялись в путешествие), но в основном жизнь текла размеренно, и тем-то была ценна.

Он бы многое отдал за короткий миг той жизни, в которой не было бредовых запретов, насилия над личностью и страха смерти, возведенного в культ. Новое настоящее было до того неправдоподобным, что хотелось проснуться, вот только проснуться никак не получалось. Отто чувствовал, что его всё глубже затягивает зловонная трясина, и, если каким-то чудом ему удастся из нее выбраться, от него будет разить всю оставшуюся жизнь.

Отто подумал о рискованном деле, в которое ввязался из-за Уны (впрочем, пока не ввязался, но и отказаться уже не мог, ведь он дал ей обещание, к тому же речь шла о попавшей в беду дочери), и обреченно решил: чему быть – того не миновать.

Когда подошла его очередь, часы показывали половину восьмого, и прием уже полчаса как должен был закончиться. Отто вошел в кабинет, надеясь, что Бруно не задержит его надолго, но не тут-то было. Куц был не в духе. Отто не видел его больше месяца и теперь нашел его сдувшимся, словно воздушный шарик, из которого понемногу вытравливают воздух. Конец года, вспомнил он загадочные слова мужчины. Вероятно, Куц отстает по показателям и пролетает мимо годовой премии, вот и наверстывает упущенное.

– Вы уже неделю не посещаете занятия, господин Рейва. – не поздоровавшись и не предложив садиться, буркнул Наставник. – В чем дело?

Отто вынул из кармана листок нетрудоспособности и положил на стол. Куц взглянул на бумажку с таким видом, будто перед ним был раздавленный клоп.

– Что с вами случилось?

– Головные боли возобновились.

– Почему не поставили в известность?

– Но я не знал кого, и…

– Меня, разумеется! – раздраженно перебил Бруно. – И куратора вашей группы.

– В следующий раз я обязательно…

– Не думайте, что вам позволено пропускать столько занятий даже по уважительной причине! Если не пройдете аттестацию в феврале, лишитесь пособия и не перейдете на следующую ступень. Или вы настолько успешно продвинулись в обучении, что можете аттестоваться и без посещения занятий?

– Успешно, очень успешно! – Отто изобразил радостное оживление. – Преподаватель меня хвалит. Я оборудовал дома мастерскую и пишу портрет для аттестационной комиссии. Это будет не набросок, а настоящая работа акварелью.

– Рад за вас, – ехидно сказал Куц. – Жаль, что меня не радуют прочие аспекты вашей жизни.

– Что еще я натворил? – Отто изобразил деланно-веселое удивление.

Агнес или Уна? – быстро прикинул он. Несомненно, Бруно что-то знает. Возможностей у них масса: администратор в том злополучном кафе, прослушка в кладовке Уны, соглядатай…

– Не думайте, что вам удастся меня провести! – взвизгнул Куц. – Вы продолжаете встречаться с госпожой Льярве и что ваши отношения выходят за рамки дружеских.

Отто едва сдержал вздох облегчения: все-таки не Агнес! Насчет Уны он как-нибудь выкрутится, хотя она, конечно, права: им нельзя рисковать. Это становится слишком серьезно.

– За последний месяц я виделся с бывшей женой всего два раза, – спокойно сказал он. – Совсем не много, если учесть, что у нас общая дочь, а теперь еще и общий интерес – я, разумеется, имею в виду живопись. Уна помогает мне профессиональными советами. Она хотя и не рисует больше, но обладает знаниями и художественным вкусом, пренебрегать которыми в моем положении просто глупо. Однако никаких личных отношений у нас нет. Я, честно признаться, охладел к бывшей жене. Вначале еще что- то оставалось, но теперь я даже рад, что нас развели. Рано или поздно мы бы все равно этим кончили. Знаете, столько лет в браке, хочется чего-нибудь новенького…

Стараясь выгородить себя и Уну, Отто лгал Наставнику в глаза, и лгал так складно, что тот, наверное, просто диву давался. Вероятно, Бруно почувствовал нечто новое в голосе Отто, не вяжущееся с его прежним подобострастным поведением, но не подал виду, ибо, вне всяких сомнений, наслушался и навидался в своем кабинете сверх всякой меры.

– Рад, что мои предположения ошибочны, – сказал Куц благодушно. – На будущее, во избежание недоразумений, рекомендую вам обсуждать вопросы живописи не за закрытыми дверями квартиры, а исключительно в общественных местах.

– Конечно, господин Куц.

Отто не мог поверить, что так легко отделался.

– Это хорошо, что вы не питаете иллюзий относительно воссоединения с бывшей женой, – продолжал Наставник, глядя на Отто расфокусированным взглядом, отчего казалось, будто он смотрит как бы сквозь него. – Однако и один вы тоже жить не можете. Это противоречит политике Правил в той ее части, которая касается личного счастья граждан. Поэтому вам надлежит снова жениться. Не прямо сейчас, разумеется, но в обозримом будущем – непременно.

– Жениться? – оторопел Отто. – То есть как это?

– Вы не знаете, как женятся? – осклабился Бруно. – Расписываются в мэрии, отмечают в ресторане, уезжают в свадебное путешествие, заводят детей…

– Но я не планирую снова создавать семью! Мне уже много лет, к тому же травма может иметь отдаленные последствия для здоровья. Да и мое материальное положение оставляет желать лучшего. Я получаю пособие, живу в социальной квартире… Кому я такой нужен?

– Ну-ну, не наговаривайте на себя. И потом, вы удивитесь количеству одиноких женщин, желающих выйти замуж. Особенно тех, которые развелись не по собственной воле – как вы, например.

– И где мне их искать? Ходить по улицам и предлагать каждой встречной свою кандидатуру?

– Существует Клуб для разведенных, могу оформить вам членство. И вот, возьмите. – Наставник протянул Отто яркий глянцевый прямоугольник. – Пригласительный билет в Клуб ценителей живописи. Послезавтра, в шесть вечера. В программе: обсуждение шедевров Лувра и Дрезденской картинной галереи. Эти собрания посещают как профессиональные художницы, так и любительницы живописи. Чем не повод перестать видеться с Уной Льярве? Вам и без нее будет с кем обсудить свои успехи.

Отто повертел билет в руках и, покачав головой, положил обратно на стол.

– Нет уж, возьмите! – настоял Куц. – Вам понравится. Всё лучше, чем безвылазно сидеть дома.

– Я не сижу, – буркнул Отто. – Я работаю.

– Но и отдыхать ведь тоже надо. Кстати, об отдыхе… – Бруно бросил взгляд на часы. – Неужели уже восемь? За вами кто-нибудь занимал?

– Да там полно народу.

– Конец года! – Куц сокрушенно покачал головой. – Передайте им, пусть приходят в понедельник.

Отто направился к двери, но на полпути остановился и обернулся. Бруно смотрел ему вслед странным немигающим взглядом.

– Это не шутка? – тихо спросил Отто. – Мне действительно необходимо снова жениться? Куц молча кивнул, и Отто вышел из кабинета.

– Почему так долго? – накинулись на него возмущенные соратники по несчастью. – Нам теперь до ночи тут сидеть?

– На сегодня прием окончен. Велено прийти в понедельник.

– Как в понедельник? Получается, зря стояли? Всё из-за тебя, морда наглая! Проторчал целую вечность! Слышишь? К тебе обращаются!

Не реагируя на оскорбления и болезненные тычки, Отто пробирался к выходу, поспешно застегивая пальто. Он был раздавлен свалившимся на него новым несчастьем. Настанет ли этому когда-нибудь конец? Да что же это, в конце концов, такое?!

Оказавшись на улице, Отто порвал пригласительный билет и подбросил клочки в воздух. Глянцевые обрывки закружились, подхваченные порывом ветра, блеснули в свете фонаря и плавно, словно в медленном танце, опустились на снег.

С каким наслаждением он вот так же разделался бы с Правилами! С какой животной радостью расквасил бы нос тому, кто их придумал!

Отто жаждал познакомиться с тем, кто стоит за всем этим безобразием, кто управляет людьми как безвольными марионетками, калечит судьбы и вызывает в сердцах нормальных, далеких от безумия людей отчаяние и ненависть.

Да, он бы многое отдал, чтобы увидеть этого человека… Вот только что он может отдать? Ничего. Отто понял это с внезапной ясностью. У него отняли всё, что представляло для него ценность в этой жизни: уютный дом, любимую жену, счастье дочери и мастерство писателя.

Осталась только сама жизнь, но и ее – Отто не сомневался – рано или поздно отнимут. Это был лишь вопрос времени.