Первым воспоминанием Инги были окна. Вот она стоит на шатком табурете, приникнув лицом к стеклу, и смотрит, как играют на площадке дети. Грибок на песочнице веселенький, ярко-красный. Карапузы в белых кепочках лепят куличики. Чужая бабушка следит за ребятней, обмахиваясь сложенным из газеты веером. Белокурая девочка в голубой панамке и цветастом платье, не боясь, катается с самой высокой горки. Инге ужасно хочется быть этой девочкой.

Или вот еще – лето в деревне. Пацанва гоняет мяч по вытоптанному лугу. Мальчишки играют в футбол босиком, чтобы не портить ботинки. Ноги у них коричневые от пыли, футболки перемазаны травой, а голоса тонкие, как у лесных птичек. Подоконник, на котором круглые сутки торчит Инга, горячий от солнца. Если кто-то из ребят подбегает к избе, она задергивает занавеску, прячась в белом кружеве. Деревенским не объяснить, почему здоровая на вид девчонка не может гулять.

Чем Инга становилась старше, тем делалось хуже. Смотреть, как ровесницы в легкомысленных юбочках и коротких топах бегали на свидания, было почти невыносимо. Они ходили за руку с парнями, гуляли допоздна и все как одна целовались под тополем, который так неудачно вырос у окон ее дома.

Однажды Инга тоже сбежала. С трудом растворив раму, намертво схваченную краской, она сначала выбралась на козырек над подъездом, а потом перепрыгнула на дерево. Ей не было страшно – всего-то второй этаж! Впервые в жизни она шла на дискотеку и, пусть почти весь вечер сторожила на скамье чужие сумки, чувствовала себя счастливой.

– Как ты могла! – кричала потом мать. – Ты же знаешь, у тебя сердце! Тебе вообще волноваться нельзя!

– Вот и не ори на дочь, – упрекнул отец, раздраженно массируя переносицу.

Их брак давно уже трещал по швам и держался не на любви, а на чувстве долга. Родители устали от бесконечных поездок по больницам, операций, дорогих лекарств и туманных прогнозов. Когда Инге было двенадцать, ее даже возили в Германию. Седой врач, светило науки, долго слушал ей грудь, листал историю болезни и задавал родителям вопросы по-немецки. Потом постановил: нужно новое сердце. Без него девочка умрет еще до двадцати.

С тех пор жизнь родителей превратилась в постоянные поиски донора, а мир Инги окончательно сузился до размеров окна.

Но было у нее и спасение. Тайная дверца, куда всегда можно убежать от постылой реальности, состоящей из больниц, маминых слез и папиной усталости. Инга видела сны. Там она путешествовала с родителями и веселилась с ровесниками, карабкалась в горы и преодолевала опаснейшие речные пороги. Она не опасалась, что от страха, горя или слишком сильного смеха заболит сердце. В снах она всегда была здорова.

В реальности ее руки были тонкими, как соломинки, а после подъема по лестнице становилось трудно дышать. Инга не боялась смерти, но порой плакала от злости. Ей было жаль, что она никогда не поднимется на гору узкой тропой и не увидит радугу над водопадом. Да что там! Наверное, она даже не сыграет в футбол.

Инга мотнула головой, стряхивая с себя воспоминания. Чашка кофе в руках обжигала пальцы, от раннего пробуждения свинцовой тяжестью наливался затылок. Из приоткрытой форточки доносились детские голоса и смех: похоже, соседские ребята затеяли салочки. Инга вновь почувствовала себя маленькой болезненной девочкой, которая должна сидеть под замком, пока остальные веселятся.

Чтобы отогнать неуместное чувство, она посмотрела на собственные руки – крепкие, загорелые, сильные. Обычно женщины стесняются грубых ладоней, но Инга – другое дело. Больше всего она ненавидела казаться слабой.

– Иными словами, у вас ничего нет, кроме истории сумасшедшего красноармейца, – голос Филиппа звучал разочарованно.

Павла с нескрываемым раздражением размешивала кофе. Митенька беспечно болтал ногами, сидя на подоконнике. Ветер из открытой форточки ерошил соломенные волосы и пузырем надувал белую футболку.

– Прошло всего три дня, – напомнил Егор. – За такой срок мы сделали достаточно.

Раздался щелчок. Юра что-то повернул в головоломке, которую, как обычно, не выпускал из рук. Одна грань кубика стала полностью красной, а вот остальные цвета не сходились.

– У меня есть идея, что делать дальше, – сказала Инга, когда молчание стало совсем тягостным. – Но мне нужно знать больше про Ксению Зарецкую. Вроде бы ее сестра в здравой памяти?

Филипп покачал головой.

– Старушка во Франции. Ей уже девяносто два, поэтому она не поехала со мной сюда. Но я к вашим услугам. Я послушал немало ее историй.

«Лучше было бы говорить с очевидцами, иначе получится игра в сломанный телефон, – подумала Инга. – Но выбирать не приходится».

– Учтите, я уже рассказал все, что известно семье про ее исчезновение, – предупредил Филипп.

– Мне нужны другие истории. Детские шалости, семейные анекдоты – словом, воспоминания, которыми обычно делятся старики.

– О, этого добра с избытком. – Филипп засмеялся красивым звонким смехом. – Ребенком меня не раз оставляли под присмотром этой пожилой леди. Я пил чай с молоком и медом и слушал ее истории до тех пор, пока чай не начинал литься из ушей, а голова – трещать от старческой болтовни.

– Это мне и надо! – подыграла ему Инга. – Только лучше, если я буду слушать байки наедине с собеседником. Мне здесь трудно сосредоточиться.

Оглянувшись на товарищей, она виновато улыбнулась. Павла театрально закатила глаза, но Инга решила не обращать на нее внимания.

– Тогда позавтракаем вместе? – предложил Филипп. – В Зарецке есть кафе. Кажется, вполне приличное. Ненавижу рассказывать скучные старческие истории на голодный желудок.

Прежде чем сесть за руль, Филипп вежливо придержал дверцу.

«Ухаживает за дамой», – насмешливо подумала Инга.

В роскошном салоне дорогого автомобиля она ощущала себя скованной и неловкой. Собственное тело показалось ей слишком большим, колени – толстыми, а потертые джинсы и вовсе неуместными. Такие машины, видимо, создавали специально, чтобы пассажир чувствовал себя жалкой букашкой. Настроение, и так паршивое, окончательно испортилось. Зато сиденье было гораздо удобнее и мягче, чем кровать, на которой Инга спала последние две ночи.

– Расскажете о своих способностях подробнее? – спросил Филипп, поворачивая ключ зажигания.

– Я вижу сны.

– Как и все остальные люди на планете.

Инга скрестила руки на груди. Эта фамильярность ей не понравилась. Фил, со всеми его обворожительными улыбками и кошачьими манерами, казался скользким и хитрым типом.

– В детстве у меня было больное сердце. Потребовалась пересадка, – сказала Инга неохотно. – После этого я начала видеть чужие сны, зато ко мне перестали являться мои собственные.

Первые дни были хуже всего. Она лежала в реанимации, среди страдающих и умирающих, на койке, с которой не раз выносили бездыханные тела. Ее кошмары были пропитаны страхом и болью. Каждую ночь Инга видела себя другими людьми: безнадежно больными, изувеченными в авариях, обгоревшими… Она просыпалась с криком, не помня себя, и звала родителей, но не своих, а тех, кого хотел бы увидеть какой-то другой пациент.

Чужое сильное сердце ровно билось в груди.

Несмотря на повторяющиеся кошмары, восстановление шло хорошо. Скоро Инге разрешили смотреть телевизор и гулять в больничном дворе. Доктор сказал, что сны – это всего лишь психологическая травма после операции и что со временем они уйдут. Он ошибся.

– Это не провидение в прямом смысле слова, потому что не всегда картины, которые являются мне, происходили на самом деле, – попыталась объяснить Инга. – Это просто сны, которые видел когда-то другой человек. Иногда грезы. Иногда кошмары. И мне нужно быть осторожной, чтобы чужая личность не поглотила мою собственную. В лабиринте иллюзий легко заблудиться.

Обычно после этих слов на Ингу начинали сыпаться вопросы о том, как работает ее дар. Но Филипп всего лишь сказал:

– Девушка, которая никогда не видит собственных снов… Это печально.

– Ничего. Я привыкла. – Инга опустила стекло, чтобы свежий ветер обдувал ей лицо.

Донорское сердце прижилось как родное. Врачи говорили, что это невозможно: чудо, фантастика, невероятное везение. Через год Инга была полностью здорова и ничем не отличалась от ровесников. Она могла, как все, заниматься спортом и ходить на дискотеки, путешествовать и влюбляться. Заплатить за это пришлось снами. Теперь только чужое прошлое являлось к ней ночами.

Не такая уж высокая цена. Инга решила, что, несмотря на мелкие трудности, будет жить счастливо.

– Чтобы увидеть чужой сон, мне нужно настроиться на человека, узнать его получше. И я должна лечь на его месте. В том же доме, а лучше в той же постели, иначе ничего не получится.

– Кровать, конечно, не сохранилась, – посетовал Филипп. – Но я постараюсь воссоздать для тебя обстановку по фотографиям.

На тебе! Вот и перешли на ты.

Дорогая иномарка скользила по разбитым дорогам плавно, как крейсер по морской глади. Не то что внедорожник Егора, который подскакивал на каждом ухабе и скреб боками о деревенские плетни. А может, Филипп просто гораздо лучше водил.

– Кстати, о фотографиях! У меня есть альбом Софьи Зарецкой, – сказал Филипп. – Но он требует бережного обращения. Семейная реликвия, в конце концов.

– Я умею быть аккуратной, – успокоила его Инга.

Оставив за спиной сонные Дачи и черные распаханные поля, они въехали в Зарецк и оказались на рынке. Было слишком рано: смуглые торговки с хриплыми нерусскими голосами еще только ставили палатки, азартно переругиваясь друг с другом. Вечные бабушки с ведерками ягод и стаканами семечек уже сидели на своих местах. Круглолицые, толстые, в одинаковых платочках, они напоминали семейство боровичков. На обочине, подставив солнцу пыльные бока, дрыхли собаки.

Филипп, не заглушая двигатель, припарковал машину у единственного на весь Зарецк придорожного отеля и велел ждать внутри. Инга сквозь опущенные ресницы смотрела, как вереница облаков тянется по небу – такому ослепительно синему, что резало глаза. Этот город, с его добрыми псами и босоногими мальчишками, казался милым и славным. Русская провинция с открытки художника.

Вскоре Филипп вернулся с тяжелой книжицей, обтянутой кожей.

– Ну, теперь в кафе? – спросил он, улыбнувшись. – Сто лет не приходилось приглашать куда-то красивую женщину.

– Это я-то красивая? – усмехнулась Инга. – Не надо мне врать. В отличие от Егора, я-то в зеркала смотрюсь.

Машина снова тронулась с места, гудком распугав голубей и собак. Смуглые торговки недобро заругались вслед. Ветер ударил в лицо, ероша блестящие, как шелк, волосы Филиппа и непослушные кудри Инги. Ей снова пришла в голову мысль, что она неуместна сейчас ни в этом авто, ни рядом с таким мужчиной.

В маленьком уютном кафе с синими занавесками на окнах совсем не было посетителей. Филипп попросил столик в углу и уткнулся в меню. Инга раскрыла альбом.

Страницы пожелтели от времени и разбухли, корешок давно рассохся, но фотокарточки сохранились хорошо. Вот старый князь с закрученными усами – с такими рисовали Тараканище в детской книжке. Затем семейный портрет: на руках у матери сидит щекастый карапуз в кружевном чепчике, отец стоит за креслом, положив руки на спинку. На другой карточке изображены две девочки, уже хорошо знакомые Инге, – Софья и Ксения. На следующем фото – сестры постарше, а между ними сидит кудрявый мальчик в матросском костюмчике. В пухлых лапках он сжимает деревянный кораблик, на губах играет хитрая улыбка.

– Кто это? – Инга ткнула пальцем в круглолицего малыша.

– Август Зарецкий, младший сын князя. Во время революции он был еще ребенком.

– Что с ним стало?

– Отправился в эмиграцию, как и старшая сестра. К сожалению, этот милый карапуз в сорок первом добровольцем вступил в гитлеровские войска и порвал связь с семьей. На этом его следы теряются.

Инга с сожалением посмотрела на славного ребенка, который так задорно улыбался с черно-белой фотокарточки. Не лучшую судьбу ты себе выбрал, Август. Интересно, как тебя звали по-домашнему с таким-то неповоротливым именем? Гус, Гусенок, Гуська? Сестры любили тебя? Конечно, любили, иначе не усадили бы между собой королевичем. Инга со вздохом перевернула страницу.

Листая альбом, она, словно в черно-белом кино, наблюдала, как взрослеют сестры. Софья любила высокие прически и пышные юбки. Ксения предпочитала строгие платья, а на фотокарточках опускала глаза. Какие же они разные! Удивительно, что девушки были близки.

Когда Инга переворачивала следующую страницу, из альбома выпала пожелтевшая фотография какого-то молодого офицера. У него было нежное, миловидное лицо с тонкими усиками и пышные кудри. На обороте Инга нашла подпись: «Дорогой Софье на долгую память».

– А это?..

– Иван Разумихин, – подсказал Филипп. – Несостоявшийся жених Софьи.

– Почему их помолвка расстроилась?

– Кто знает… Может, князь Аркадий не одобрил политические взгляды жениха. После революции Разумихин принял советскую власть и остался на родине.

– Он жив до сих пор?

– Увы. Я пытался найти его, но оказалось, что Иван как-то нелепо погиб еще в семидесятые. Его могилу можно найти на местном кладбище.

К сожалению, пожелтевший альбом не открыл больше ничего нового. На следующих фотокарточках Софья была уже во Франции. И хотя одевалась она все так же безукоризненно, солнечная улыбка ее поблекла. Пропажа сестры, смерть отца и эмиграция оставили на княжне свой след.

Принесли заказ: сэндвичи и клубничное мороженое в креманках. Инга отложила альбом и принялась за завтрак. Она не стала предлагать Филиппу разделить счет пополам. В конце концов, ее тоже уже давно не водил в кафе красивый мужчина.