Филипп выполнил обещание. На закате у ворот особняка Зарецких остановилась грузовая машина с голубой кабиной и веселеньким логотипом на кузове, и двое дюжих рабочих в четыре руки стали выгружать мебель. Помимо кровати, замотанной в полиэтилен, как в могильный саван, на свет появились два кривоногих кресла и круглый туалетный столик с зеркальной крышкой.

Вещей, которые помнили бы самих Зарецких, конечно, не нашлось, но воссоздать обстановку с фотографий получится и без них. Достаточно и старой мебели того же периода.

– Ничего себе! Фил расщедрился, – язвительно сказала Павла, глядя на это из беседки. Митенька, украшающий собой перила, заливисто присвистнул.

– Как умеет, так и помогает, – вступилась Инга.

Не такой уж Филипп мерзавец, чтобы постоянно плеваться ядом. Хочет получить наследство, ну и что? Разве они все оказались здесь не из-за денег?

– Может, найдем место для костра? – предложил Егор. – Ждать ночи еще долго.

К вечеру стремительно похолодало: лето в Заречье было обманчивым. Ветер шумел в ивах, срывая листья, и насквозь прохватывал легкую одежду. Потревоженная вода шла мелкой рябью, как будто в темной глубине реки возилось и било хвостом гигантское чудище. Инга порадовалась, что взяла с собой теплую жилетку. Юра в свитере с высоким горлом тоже не боялся замерзнуть, а вот остальные зябко дрожали. Нахохлившись, как большая недовольная ворона, расхаживала по беседке Павла. Митя грел руки в карманах залатанного пальто.

Остальные охотники на призраков тоже в этот день не бездельничали. Часом раньше, заглянув на веранду их домика, Инга заметила на столе новую мозаику из осколков: Егор продолжал собирать зеркала. Молчаливые кусочки стекла лежали в беспорядке, как льдинки из сказки о Снежной королеве, из которых надо было сложить «вечность». Павла все-таки снизошла до разговоров с местными и теперь делилась слухами с Юрой.

А Митя? Митя, судя по испачканным землей полам пальто, недавно вылез из могилы.

– Ты гробы раскапывал? – спросила Инга в шутку.

– Не, просто искал входы в подвалы. – Парень хитро улыбнулся. – Мало ли зачем пригодится.

– Вы не обязаны торчать тут со мной, – напомнила Инга. – Я не боюсь страшных сказок и умею за себя постоять.

Егор пожал плечами.

– Я не верю в призраков. Но это не значит, что за нами не следят живые.

Инге стало не по себе. Предчувствиям Егора она доверяла даже больше, чем собственной интуиции. Раньше она жила как перелетная птица: легко меняла адреса и номера телефонов, оставляла за спиной города и людей. Инга торопилась попробовать всё, что может дать ей мир и что едва у нее не отобрали. В какой момент серьезный, основательный Егор стал для нее островком спокойствия и надежности? После того первого, неудачного дела? Или позже, когда они вдвоем сидели в каком-то ужасном, дешевом и грязном кафе, цедили кофе из пластиковых стаканчиков и говорили.

«Ты не виновата, – твердил Егор. – То, что у тебя есть талант, не делает тебя волшебницей. Ты не сможешь спасти всех».

Инга присоединилась к волонтерам почти случайно, но ей нравилось чувствовать себя нужной. Егор узнал в ней человека, наделенного талантом, сразу же. По глазам, по мельком брошенным фразам, по одиночеству среди нормальных людей, которое он чувствовал и сам. Они быстро стали друзьями.

Жаль, что никого спасти им в тот раз не удалось. Зато поражение сблизило их, как не сближает ни одна победа.

Сегодня старый друг выглядел мрачнее всех. Взгляд прозрачно-голубых глаз был особенно холоден, между бровей проступила тревожная складка. Он едва ли пару часов подремал на диване, перед тем как приехал сюда.

«Лучше бы отсыпался сейчас в тишине», – подумала Инга сочувственно.

– Ладно, что у нас по единственному подозреваемому, Соломатину? – сменил тему Егор. – Юр, ты нашел что-то в архиве?

– Степан Соломатин, он же Петр-угодник, не мог иметь никакого отношения к исчезновению княжны Ксении. – Юра выглядел виноватым. – Ксения исчезла в апреле шестнадцатого года. В это время унтер-офицер Соломатин сражался на фронтах Первой мировой войны. А точнее, пребывал под стражей в Польше. За организацию солдатского социалистического кружка, неподчинение приказам и призывы к немедленному миру.

Запущенный парк походил на бродячего пса, обросшего и дикого, готового оскалить зубы на прохожих. Дубы с широкими стволами бросали длинную прохладную тень. Неспелые желуди хрустели под ногами. В канавках, которые когда-то служили для отвода лишней воды, росли ландыши. В корнях деревьев устроили себе норы сердитые ежи и полевые мыши. Инга заметила, как взвилась по стволу белка.

– Может, в исчезновении Ксении нет ничего странного, – сказал Юра. – Споткнулась, упала, свернула шею… Тут же заблудиться – раз плюнуть.

Он пнул заросшую мхом кочку и тут же скривился от боли. Под ковром лишайников оказалась не мягкая почва, а твердый камень.

– Это что еще за могилки? – вслух спросил Митя.

То, что они обнаружили в парке, и правда напоминало полуразрушенные надгробия.

Опустившись на корточки, Егор ножом поднял слой мха. Среди молодой травы и перегнивших листьев пряталась квадратная плита из старого мрамора, пористого, как губка. Павла обошла поляну, каблуком проверяя другие кочки.

– Это постаменты, – первым догадался Юра. – Тут были статуи. Наверное, князь Зарецкий украшал парк скульптурами.

Серые от времени, бесполезные теперь постаменты вырастали из земли, как гнилые пеньки. Митенька сел на один из них и с наслаждением потянулся.

– Зато сидеть у костра здесь будет хорошо, – оглядевшись, решительно сказал Егор.

Не все монументы были разбиты. В глубине сада Инга наткнулась на печальную женщину с амфорой в руках. Когда-то здесь, наверное, была купель для птиц. Темная вода в чаше пахла гнилью, на поверхности плавал одинокий листок. Тонкие руки, грациозную шею и горестно опущенную голову скульптуры оплетал дикий вьюнок с розовыми фонариками цветов.

Юра и Митенька тем временем разожгли костер. Егор принес из машины плед, Павла расстелила собственную куртку. Команда устроилась прямо на постаментах, грея у костра озябшие руки. Уютно потрескивал огонь. Сквозь кроны деревьев виднелись звезды, а светлячки, словно их отражение, мерцали в корнях. Скоро присоединился к компании и Филипп.

– Почему такие кислые? – спросил он, садясь на затянутый мхом край постамента.

Казалось, он совсем не чувствует холода. Белокожий, хрупкий, он выглядел как одна из статуй, которая внезапно ожила, чтобы поболтать с гостями.

– Погода дрянная, – пожала плечами Инга.

Нужно ли делиться туманными подозрениями о том, что кто-то ходит в окрестностях Заречья? В конце концов, это могли быть всего лишь звери.

– Что там дарит компании хорошее настроение? Разговоры о будущих деньгах? – Филипп улыбнулся, сверкнув зубами. – Вы решили, как потратите свою долю?

– Поеду в путешествие, – не раздумывая сказала Инга. – Буду колесить по городам Европы, пока не потрачу все до копейки в барах и казино. Переночую разок под открытым небом на ферме, спрятавшись в стогу от хозяина-итальянца. Искупаюсь хотя бы в трех морях. Посмотрю на королеву Елизавету и папу римского.

– Вряд ли последнее будет легко, – заметила Павла. – Они ж тебе не обезьяны в зоопарке.

– Ладно, зануда! – Инга усмехнулась. – Ты-то что собираешься делать?

Та на миг замялась. Казалось, она сомневается, стоит ли ей говорить честно или лучше, как обычно, отшутиться, спрятав под маской сарказма настоящее лицо.

– Обновлю мотоцикл, – в конце концов сказала Павла. – Мой старенький уже, скорости не хватает. Потом сделаю новую татуировку. Выберу что-то символичное в честь нашего приключения: уродливый дом, команду придурков или краденое зеркало. Если что-то останется, покатаюсь по музыкальным фестивалям. В любом случае буду жить для себя.

Она сидела в тени. Красные отсветы костра лежали на одежде и коротко стриженных волосах, но не отражались в глазах, а по голосу не понять было, лжет Павла или говорит правду. Инга перевела взгляд на Юру. Он сидел, закутавшись в свитер и спрятав руки в карманах.

– У меня все просто. И я, честно сказать, не заготовил заранее шуток, – признался он. – Я просто хотел бы взять себе внедорожник, а маме – путевку в санаторий. Ей и так нелегко, на двух работах пашет. Глупо, наверное?

– Да нет, – пожал плечами Егор. – Хорошая цель.

– Совсем не глупо, – согласилась Инга с улыбкой.

Она заметила, что Юра смутился. Видимо, скромный студент не любил быть в центре внимания. Достав из кармана кубик Рубика, он стал стремительно перебирать комбинации. Павла тем временем пихнула локтем в бок Митю.

– А ты что, святоша?

– Распоряжусь деньгами, как повелит Учитель, – важно ответил пацан. – Мне эти бумажки лукавые без надобности.

– Ты уверен? – Егор обернулся к нему и пристально посмотрел в лицо. – Ты мог бы выучиться. Или мир посмотреть. Да хоть купить внедорожник! Если этот твой учитель запрещает тебе, только скажи…

– Никто не может мне ничего запретить, – насупился Митенька. – Учитель мне как отец. Понимали бы чего!

Павла, скривив губы, покрутила пальцем у виска. Егор поднял ладони в знак примирения. Теперь вся команда смотрела на него: не считая их нанимателя, у костра остался только один человек, который не рассказал, чего хочет.

– Да я еще не думал, – сказал Егор, почесав шрам на подбородке. – Не это главное. Я хочу, чтобы кости Ксении нашли наконец свою могилу. Не потому, что мне за это заплатят, а потому, что это правильно.

Прежде чем продолжить, Егор какое-то время обдирал с джинсов колючие шарики репейника.

– Пропавший без вести человек – он же как бабочка в янтаре. Время для него останавливается. Ксении всегда семнадцать, она не живет, но и умереть не может. Я видел много семей, в которых пропадали дети. Там все замерзает, как в криокамере. Родители не позволяют никому входить в комнату, оставляют вещи на тех же местах, как будто пытаются привязать свое дитя к миру. Некоторые даже сохраняют прежние привычки: ставят мультфильмы в одно и то же время, покупают лишнюю порцию мороженого, готовят подарки на Новый год…

Егор сокрушенно покачал головой. Сильные плечи поникли. Он вдруг показался Инге смертельно уставшим и слишком старым – старым всего в двадцать шесть! Разве можно брать на плечи такой груз и ждать, что он не раздавит тебя?

– Я не удивлюсь, если Ксения стала призраком, – сказал Егор. – Странно, что не всякий пропавший возвращается привидением. Близкие ведь не хотят их отпускать. Привычные мультфильмы, подарки, нетронутые комнаты… Что это, если не ритуал вызова духа?

– Ты часто находишь пропавших? – спросил Митенька, подбрасывая сухую ветку в огонь.

– Всегда. Но иногда уже мертвыми, – веско закончил Егор. – Для семьи это в любом случае освобождение. Они наконец-то могут жить дальше. Но и для пропавшего, я думаю, тоже.

«Освобождаешь других от груза, зато берешь его на себя», – подумала Инга с грустью. В теплом свете огня неприятное, грубое лицо Егора казалось одухотворенным и по-своему красивым.

– А что насчет тебя самого, Филипп? – обернулась к нанимателю Инга.

– Когда раскрою тайну и получу наследство, я отправлюсь сюда. – На красивом, точеном лице промелькнула печаль. – Вложу состояние, но верну этому дому такой вид, как задумывал граф Зарецкий. И пусть скажут, что я дурак. Но это место заслуживает новой жизни. Знаете, почему я не боюсь призраков?

– Потому что это твои предки? – попробовала угадать Инга.

– Нет, что ты. Софья Зарецкая мне не родная по крови бабушка, я же говорил. Я не знаю, что стало с домом, где жили мои прадеды. И, если честно, не хочу знать.

– Тогда почему тебя волнуют эти руины?

– Потому что я и сам чувствую себя призраком. – В другой ситуации печальная улыбка Филиппа могла показаться очаровательной. – Я вырос во Франции, но я не француз. Меня воспитывали русским дворянином ради одного: я должен был вернуться на родину. Как будто если вернусь я, вернутся и все мои предки, похороненные на чужой земле. Мои родители не хотели принимать, что от той России ничего не осталось. Они говорили, достаточно и одного аристократа, чтобы аристократия жила, ведь важно не количество людей, а культура, память, традиции. И я нес всю тяжесть этого долга на своих плечах.

– У тебя было не самое счастливое детство?

– Не хуже и не лучше, чем у всех. Не в этом дело. – Филипп с досадой дернул плечом. – Приехав сюда, я не нашел той России, по которой скучали мои мать и бабушка. Родители тосковали по миражу, понимаешь? Ходили в православную церковь на рю Дарю, читали Чехова, пекли кулебяку… а той России уже и не было. Здесь даже кулебяку никто не умеет готовить. Я родом из иллюзии, поэтому никогда не смогу вернуться домой.

Филипп развел руками и засмеялся, будто рассказал нечто веселое, но пронзительные глаза остались печальными. Глядеть в них было так же сложно, как в летнее небо. С острым сочувствием Инга посмотрела на него, узнавая заново. Значит, этот красивый, статный, богатый человек чувствует родство не со своей дорогой машиной и не с лаковыми туфлями цвета белого шоколада, а с ветхими руинами, внутри которых кишат крысы и скрываются скелеты.

Ровно в полночь Инга поднялась в особняк. Старинную кровать с резьбой на деревянной спинке накрыли тяжелой периной. В темноте, которую рассеивал только свет фонаря, Инге легко было представить, что она попала в прошлое. На полу лежали альбом и набор фломастеров: чтобы вспомнить чужой сон во всех подробностях, она старалась зарисовать его сразу после пробуждения.

Инга легла в чужую холодную постель и закрыла глаза. Она знала, что в безопасности: Егор, Юра и Филипп договорились охранять ее сон по очереди. Митенька и Павла остались греться у костра и смотреть за поместьем снаружи. Тем не менее тревога недоброй соседкой последовала за Ингой в дом.

Она провалилась в сон – как падает в воду ребенок, под ногой которого сломалась неверная дощечка моста. Она еще чувствовала прохладу наволочки под щекой и ватную тяжесть одеяла, до нее пока долетал звон комаров и тихие разговоры приятелей, но над головой уже сомкнулись темные волны сна. Поначалу Инга забилась, как угодившая в невод щука, но быстро вспомнила, зачем она здесь, и позволила течению уносить себя дальше и дальше.

Сначала стерлась и поплыла комната – вещественное всегда уходило первым. Вокруг появились черные силуэты деревьев, их голые ветви тянулись к Инге, норовя вцепиться в волосы или одежду. Она искала дуб с вырезанным на коре вензелем Софии и Ксении, но не помнила, откуда вообще знает о нем и почему это важно. Плети корней спутали тропинки. Инга поняла, что заблудилась, и не могла определить, в какой стороне усадьба.

– На помощь! – крикнула она.

Из-за дерева вышел мужчина с мертвенно-бледным лицом. Губы сжаты в ниточку, на голове фуражка со звездой, на широких плечах изодранная плащ-палатка, а на груди – черные круги пулевых отверстий.

– Я старший лейтенант Макаров! – сказал мертвый солдат. – Я погиб и был забыт, но ты нашла мои кости и вызвала меня из небытия.

Макаров вытащил руку из-под плащ-палатки и посмотрел на большие командирские часы на запястье.

– У нас мало времени. Нужно торопиться!

Развернувшись, он быстро пошел тропой между деревьев. Инга бросилась следом, и скоро они вышли к усадьбе Зарецких. Она больше не казалась заброшенной: в окнах ярко горел свет и мелькали силуэты танцующих людей, доносились приглушенные звуки вальса. Когда Инга подошла ближе, двери распахнулись навстречу, и она оказалась в бальном зале.

Оглушительно гремела музыка. В свете огромной хрустальной люстры кружились пары, и среди танцующих Инга увидела себя. Ее двойник в жемчужно-сером платье танцевал и очаровательно смеялся, склоняя голову к своему кавалеру – галантному блондину в старинном мундире и при шпаге. Она почувствовала укол ревности, но вдруг поняла, что ее отражение танцует с мертвецом – скелетом, на которого кто-то натянул парик и мундир. В прорехах шевелились черви.

«Это не сон Ксении, – поняла Инга. – Это кошмар кого-то другого».

Она догадалась, что случайно ухватилась за обрывок видения одного из тех, кто находится сейчас в Заречье. Человека, который в грезах увидел ее танцующей. Наверное, это был кошмар Филиппа. Или Егор, верный друг, тревожился о ней даже во снах?

Оставаться на балу не было смысла. Инга зажмурилась – и провалилась в следующее видение.

Теперь ее хоронили заживо. Комья земли методично падали на грудь и лицо, забивая рот и ноздри. Самое страшное, что в могиле она была не одна: рядом лежал полуразложившийся труп. В ноздри ударил зловонный запах тления. Волосы, уцелевшие на желтом черепе мертвеца, щекотали щеку. Инга попыталась дернуться или хотя бы повернуть голову, чтобы разорвать жуткое соседство, но свинцовая тяжесть падающей сверху земли не давала пошевелиться. Она не могла даже сделать вдох, чтобы закричать от ужаса.

– Зачем ты сопротивляешься? – спросил мертвец. – Лишь тихие и смиренные войдут в Царствие Божие.

– Я знаю тебя. Ты Степан Соломатин! – прохрипела Инга сквозь забившую рот землю.

Мертвец ее услышал.

– То имя отринуто, проклято и забыто. Покаявшись и смирившись, я очистился, обрел Бога и стал свободен. Смирись и ты…

«Опять не то, – подумала Инга. – Очередной чужой кошмар: может, Юры или Павлы. Я все еще сплю недостаточно глубоко, чтобы смотреть в прошлое».

Она сделала над собой усилие, чтобы шагнуть в новую иллюзию прямо из могилы. Сначала изменилась обстановка: пропали толща земли и запах тления. Затем изменились лицо и тело. Преодолевая сопротивление сна, Инга поднесла к глазам руку. Вместо крупной веснушчатой ладони она увидела чужую, хрупкую и белую, и поняла, что в этой жизни никогда не поднимала ничего тяжелее чайной ложечки. Волосы спускались на плечи мягким шелком, но это были уже не ее непокорные рыжие кудри, а чужие густые локоны.

Это хорошо. Значит, сон стал достаточно глубоким, раз она забывает себя.

Затем стала уходить память. Инга ненавидела этот момент. Лица отца и матери, бесконечные окна больниц, колкая боль под ребрами, счастье и свобода, Егор и Филипп – всё стало уходить в небытие. Краешком сознания она еще успела понять, что сон идет так, как задумано, но уже не смогла бы это остановить.

Последним растаяло ее имя.

Софья гуляла на цветущем лугу среди белых шапок бессмертника и синих фонариков люпинов. Она знала, что спит и что сон этот счастливый. На локте покачивалась плетеная корзина. Они с сестрой собирали цветы, чтобы сплести венки и украсить друг другу косы.

Точно, сестра! Ксения шла навстречу с букетом колокольчиков в руках. Сейчас она улыбалась. Хорошо! В последнее время Ксюша смеялась так редко.

– Отчего ты была печальна? – спросила Софья, заглядывая сестре в лицо.

– Я хочу собаку, – капризно сказала Ксения. – Почему у тебя есть щенок, а у меня нет? Это несправедливо!

Теперь она стала ребенком: уже не взрослая девушка шла рядом, а чернокудрая малышка. Инга не удивилась. В снах время всегда бывало текучим и зыбким.

– Конечно, давай заведем и тебе собаку, – улыбнулась она.

– Нет! Я хочу твоего щенка! Почему папочка подарил щенка тебе, а не мне?

– Но я же старше.

– А я тогда украду! Украду твою собаку! – закричала Ксения.

В гневе бросив колокольчики под ноги, она побежала прочь. Потом вдруг припала в прыжке к земле и обернулась птицей. Ксения стала чернокрылой Сирин, дурной приметой, горькой песней. Два взмаха крыльев – и сестра исчезла в синем небе. Софья подняла оставшийся после нее букетик и добавила к своему.

Ничего, Ксения вернется. Будет у нее тоже щенок.

Она с трудом разлепила веки. Луч солнца, пробиваясь между досками заколоченного окна, жарким языком лизал шею. Тяжелое одеяло давило сверху. Вспомнить собственное имя оказалось сложно до боли в висках. В голове клубился туман. Почему так душно, неужели нельзя впустить немного свежего воздуха? Кто-то помог ей сесть и поднес ко рту пластиковую бутылку. Она сделала несколько глотков. Вода оказалась противно теплой.

– Ты как? – спросил Егор.

Его имя она вспомнила раньше, чем собственное.

– Нормально. – Инга тыльной стороной ладони вытерла губы. – Бывало и хуже. Дай мне альбом, пожалуйста.

Художник из нее невеликий, но это неважно. Пока сон не растаял дымкой, Инга набросала цветочный луг и наметила женские фигуры быстрыми движениями черного фломастера. Она старалась воспроизвести на бумаге все детали, радуясь, что хоть что-то смогла увидеть, не провалилась в зыбкий кошмар, не потерялась в лабиринте снов – уже победа. Вот только…

– Я была не Ксенией, а Софьей, – сказала Инга.

– Может, мы просто не угадали с комнатой? – предположил Егор. – Завтра ляжешь в другой.

– Не думаю, что дело в этом. Я просто не чувствую Ксению. Я настроилась на воспоминания ее сестры.

– И какая она – юная Софья? – подал голос Филипп.

Он стоял у окна, и солнце золотило его густые светлые волосы. Судя по осунувшемуся лицу, поспать ему не удалось. Юры видно не было: наверное, студент сейчас дремал в машине.

– Софья? Любит собак, цветы и сестру, – пробурчала Инга.

С разочарованным стоном она отбросила альбом и рухнула обратно на подушки. Голова все еще немного кружилась. Филипп подошел к постели Инги, сел на край, склонив красивую голову. Он улыбался, но синие глаза были тревожны. Казалось, он решается на что-то.

– У меня есть одна идея, – медленно сказал он. – Но это может быть опасно.