Третий день расследования клонился к исходу. Юра и Митя спали: один – на кухонной кушетке под звон комаров, другой – на диване в комнате, охраняемый суровыми взглядами святых. В комнате Инги горел свет: она читала. Козоедов откопал для нее в музее старую пыльную книгу – какой-то французский роман. Сидор Лукич утверждал, что Ксения точно держала его в руках. Старик оказался значительно сговорчивее хозяев часовни и отдал книгу под расписку «на изучение и реставрацию».

Егор стоял на веранде и сверху вниз смотрел на разбитое зеркало. Он так и оставил раму на лужайке. Заходящее красное солнце отражалось в стеклянной мозаике, так что издалека осколки казались лужицами крови. Подошла Павла, держа в руках две запотевшие бутылки местного лимонада. Одну она поставила на перила перед Егором, со второй забралась в гамак. С этикетки улыбался раззявленным клювом мультяшный галчонок.

– Вот и мой вклад в общее дело, – похвасталась Павла. – Я нашла ларек! Теперь у нас будут кофе и сахар.

– Неплохо! – похвалил Егор, отхлебывая лимонад из горлышка.

– Темнят эти святоши, – добавила Павла задумчиво. – Они что-то знают о заброшенном поместье, какую-то тайну. И Фил не все нам рассказал.

Свет в окошке Инги погас. Может быть, сегодня она увидит сон, и случившееся с Ксенией прояснится. Егор вспомнил окровавленные пальцы, пишущие на зеркале женское имя. «Не надо ворошить прошлое, худо будет». Некоторые тайны могут быть опасны даже спустя сотню лет, и, если они действительно взялись за что-то рискованное, он должен быть готов к этому раньше остальных.

– Павла, ты не против ночной прогулки вдвоем?

Она расхохоталась.

– Ты что, влюбился в меня?

– Мне нужен осколок из часовни. Сейчас ночь и там никого нет. Если поп не идет на компромисс, придется взять зеркало без спроса.

– Ты же в курсе, что в старину ворующим в церкви рубили руки?

– Мы возьмем осколок на время. Когда я увижу картину из прошлого полностью, мы его аккуратно вернем. Успеем до утренней службы.

Павла ухмыльнулась, небрежно отбрасывая пустую бутылку. Она покатилась по полу веранды, оставляя мокрую дорожку лимонада.

– Я терпеть не могу романтические прогулки под луной, но мне не нравится постная рожа отца Афанасия, так что я в деле. Только подожди минуту.

Павла скрылась в доме, а Егор пошел заводить машину. Ее долго не было, только мелькал в окнах свет. Струсила, что ли? В конце концов то, что она лихо разъезжает по дорогам без шлема, еще не делает ее смелой. Но вскоре Павла сбежала по ступенькам. На ней была неприметная темная куртка и удобные брюки с широкими карманами. Когда байкерша упала на переднее сиденье внедорожника, Егор заметил, что она сняла массивные серьги. Вероятно, чтобы не зацепиться в драке или погоне.

– Мы должны сделать все без лишнего шума, – напомнил он.

– Я предпочитаю готовиться к неприятностям заранее, – сказала Павла, накидывая на голову капюшон.

До часовни сообщники доехали молча. Автомобиль оставили за полуразрушенным домиком на отшибе, едва прикрыв ветками дикой розы. Дачи тонули в темноте и казались вымершими, лишь собаки тявкали из-за заборов. Егор взял с собой фонарь и монтировку. Белый электрический луч высветил из темноты каменную башенку, разрушенный купол церкви в отдалении и контуры ограды.

– Как тихо, – прошептала Павла.

– Останься здесь, только не торчи на виду. Если что, предупреди меня.

На дверях часовни висел внушительный, но совсем простой замок. Взяв фонарь в зубы, Егор достал из кармана связку отмычек и принялся за работу. Через пару минут возни механизм с тихим звяканьем отворился. Павлы к тому времени уже не было рядом. Наверное, послушалась совета и отступила в густую тень шиповника. Исчезла она совершенно бесшумно.

Отогнав мысль, что надменная байкерша просто бросила его одного, Егор отворил дверь храма и вошел внутрь. Луч фонаря скользнул по иконе. Петр-угодник смотрел на преступника укоризненно, ангел – с негодованием. Егор осторожно надавил на зеркало, поддев за край. Осколок упал ему на ладонь.

В этот момент плечо стиснули чьи-то ледяные пальцы. Егор обернулся, уже занося фонарь для удара, но вовремя удержал руку. Перед ним стояла Павла. Она прижимала палец к губам и жестами показывала, что нужно уходить, и как можно быстрее.

Егор погасил свет, прикрыл дверь и скользнул в кусты. Прижимаясь к стене, он выглянул за угол: кто-то быстро поднимался по холму, светя фонарем. Во тьме едва различим был расплывчатый силуэт. Павла снова исчезла, растворившись в ночи, словно призрак. Егор отступил к ограде. Каменная стена здесь обрушилась, и он скользнул в щель между кирпичами, уходя от света фонаря.

Силуэт подошел к часовне. По высокой тощей фигуре Егор узнал послушника Гаврилу. В свободной руке он держал какое-то длинноствольное оружие – винтовку или ружье. Металлически блеснул затвор. Егор мысленно выругался: только этого не хватало! Краденый осколок обжигал руку.

Гаврила посветил внутрь часовни. Потом повел лучом фонаря вокруг. Ветви шиповника отбросили хищные колючие тени.

«Сейчас поймет, что реликвию украли, и пойдет обшаривать окрестности, – подумал Егор. – Надо бить первым, и сильно, чтобы уложить одним ударом».

Он спрятал осколок в карман и, словно кастет, сжал в кулаке отмычки, готовый ко всему.

Луч фонаря скользнул по стене, за которой прятался Егор. Ему показалось, что свет бьет прямо в лицо. Но Гаврила равнодушно развернулся в другую сторону. Щелкнул замок: послушник запирал взломанную часовню. Через минуту луч фонаря начал удаляться. Гаврила спускался с холма.

Егор закрыл глаза и сосчитал до десяти, давая зрению снова привыкнуть к темноте, а потом осторожно покинул убежище. Опасаясь зажигать свет, он крался почти на ощупь, различая лишь силуэт часовни. Рядом раздалось шуршание. От кустов шиповника, которые в темноте казались сплошной стеной, отделилась хрупкая фигурка.

– Ты здесь? – раздался шепот Павлы. – Помоги мне, пока я что-нибудь не сломала!

Егор протянул руку, позволяя опереться на себя.

– Надо уходить, пока послушник не вернулся с подмогой, – прошептал он. – Или не вызвал милицию.

– Чтобы зарецкая милиция куда-то поехала ночью, мы должны были кого-то прикончить и приколотить к дверям часовни, – тихо рассмеялась Павла.

Ее ладонь была холодной и влажной, как у русалки или утопленницы. От куртки пахло дикой розой и полынью: похоже, байкерша пряталась, припав к земле.

– Но Гаврила видел, что я раскурочил их икону.

– Ничего он не видел. Я подменила осколок. Пришлось разбить трюмо в доме. – Павла с трудом сдерживала недобрый смех. – Представляешь, люди утром придут на него молиться!

– Бедные прихожане. Для них это была настоящая реликвия. – Егор нащупал в кармане острые грани украденного осколка и почувствовал укор совести.

– Наплевать, – бросила Павла. – Думаешь, в гробах святых, к которым стоят очереди, лежат настоящие чудотворные кости? В церкви и без нас хватает лжи.

Возвращаться к машине напрямик они не рискнули, вместо этого решив сделать крюк через кладбище. Влажная от вечерней росы земля проминалась под подошвами ботинок. Серебряный диск луны то выходил из-за облаков, то снова прятался. В неверном свете выступали из мрака надгробия красноармейцев со ржавыми звездочками и черные деревенские кресты. Многие могилы были заброшены, поросли травой и ушли в землю. На старых памятниках уже невозможно было прочитать, кто здесь похоронен. Зацепившись за одну из покосившихся оград, Павла разодрала брюки и тихо выругалась.

– Черт, этим мертвецам я не нравлюсь! – прошипела она.

– Может, здесь лежит Петр-угодник, у которого мы стащили реликвию, – мрачно пошутил Егор.

Из-за деревьев выступила темная громада заброшенной Радонежской церкви. Павла пошла вдоль стены, касаясь ее маленькой узкой ладонью.

– Почему ты не сбежала, увидев Гаврилу? – неожиданно для себя самого спросил Егор.

– Ты совсем тупой? – Павла фыркнула. – Ты сам велел сторожить снаружи.

– У него ведь винтовка с собой. Мог выстрелить.

– И что? – надменно спросила Павла. – Ты думал, я тебя брошу? Не доверяешь?

– Доверяю, конечно, – ответил Егор машинально и сразу же понял, что солгал.

По правде говоря, именно этого он и ожидал – что насмешливая ленивая девчонка кинет его, едва дело примет опасный оборот.

Павла обернулась, но в сумраке выражение ее лица было не разобрать. Конечно, она почувствовала фальшь. Некоторое время они шли молча. Егор чувствовал себя неловко то ли за недоверие, то ли за маленькую ложь.

– Подменить осколок было смело, – признал он.

– Не надо считать себя единственным храбрецом здесь, – сказала Павла серьезно. – Если хочешь, чтобы мы были командой, для начала согласись, что ты не один тут чего-то стоишь.

Она хлопнула Егора по плечу. Он поморщился, чувствуя, как оцарапанная шиповником рука откликнулась болью, но через миг улыбнулся. Эта язва говорит верно. Пора привыкать к тому, что в команде нет случайных людей.

Облака расступились, и луна осветила заросли старых лип. Егор увидел под ногами тропу, ведущую от разрушенной церкви к Дачам. Внедорожник преданной собакой ждал в кустах. Оказаться за рулем собственной машины было так же спокойно, как вернуться в родной дом. Павла забилась на заднее сиденье, завернула штанину и стала ныть, что порвала брюки.

Это была уже не та решительная девчонка, которую не испугало ружье. Она вновь надела привычную для Егора маску.

Когда внедорожник, шурша, закатился на лужайку, на горизонте уже появилась розовая полоса зари. Небо очистилось, и бледная луна отражалась в мозаике зеркальных осколков.

– Как ты это делаешь? – спросила Павла. – Просто смотришь в отражение и видишь картины из прошлого?

– Только то, что запомнило зеркало.

Егор вытащил осколок, опустился на колени и начал вертеть его в руках, прикидывая, как правильно сложить мозаику. Дожидаться утра не было смысла. Адреналин, все еще кипящий в крови, не позволил бы уснуть. А собрать зеркало можно и при свете фар.

– А как к этому отнеслись твои предки? В смысле – родители. – Павла села на верхнюю ступеньку крыльца, поджав ноги. – Рады, что в семье народился ведьмак?

– Я ничего им не говорил. Сначала был маленький: детям не верят, сама же знаешь. А потом поздно было сознаваться.

Осколок наконец встал на место, полностью заполнив дыру в центре. Егор до последнего боялся, что мозаика так и не сложится, но в зеркале, как на заказ, появилась большая комната с бежевыми драпировками на стенах и старинной мебелью. Он смотрел в прошлое, словно сквозь стекло с паутиной трещин.

По будуару сновали люди в гимнастерках и грязных сапогах, оставляя следы на паркете. Они входили и выходили, о чем-то переговаривались, двигали кресла. Один из них развалился на кушетке. Егор узнал молодого Степана Соломатина – такого, каким видел на фотографии, пока красноармеец еще не стал Петром-угодником. Закинув ноги в сапогах на спинку стоящего рядом стула, он начал листать какую-то книгу. Это ему быстро наскучило. Вырвав страницу из середины, Степан свернул из нее самокрутку и закурил.

Вошел еще один красноармеец, с винтовкой, небрежно висящей на заплечном ремне. Он держал в руках две откупоренные темные бутылки. Появление товарища было встречено с энтузиазмом, вино пошло по рукам. Когда настала очередь Степана, он, сделав последний глоток, с размаху швырнул бутылку в стену и беззвучно расхохотался.

Егора притягивал этот бесшабашный человек, столь непохожий на кающегося грешника с иконы в часовне. Молодой Степан Соломатин курил, пил вино и веселился в богатом доме, куда еще недавно его бы не пустили дальше черной лестницы.

А потом красноармеец замолчал. Убрал ноги со стула, сел иначе. Изменилась осанка, став прямой и строгой. Он погасил и скомкал самокрутку. Один из его товарищей что-то сказал, протягивая бутылку, но Соломатин грубо оттолкнул его руку.

Ссора разгорелась мгновенно, словно пожар. Красноармейцы схватили друг друга за грудки, разрывая воротники гимнастерок. Соломатин несколько раз ударил товарища кулаком в лицо, тот упал, опрокидывая кушетку. Второй боец прыгнул на будущего святого сзади, пытаясь прижать к горлу приклад винтовки. Степан сначала ударил противника локтем в живот, а потом, развернувшись, разбил об его голову бутылку. На пол плеснуло красным. Разобрать, кровь это или вино, было невозможно.

Еще один красноармеец рванул из кобуры револьвер, целясь в обезумевшего Степана, но тот перехватил его запястье, отводя оружие в сторону зеркала. Из дула плеснуло пламя. Струйка порохового дыма поплыла по комнате. Степан оттолкнул от себя противника, тот перекатился через кушетку и ударился о дверной косяк. Шатаясь, встал, вновь поднимая револьвер. Тогда Степан подхватил с пола винтовку, дернул затвор и выстрелил. Его недавний товарищ упал как подкошенный. Багровая клякса расплылась по бежевой портьере.

Солдат, ссора с которым и начала всю эту смертельную кутерьму, поднялся, вытирая кровь с разбитого лица. Пятясь бочком, он выскользнул из комнаты. Соломатин, не обращая на него внимания, подошел к зеркалу. Он смотрел сейчас прямо на Егора. От пронзительного взгляда Степана холодок пробежал по спине. Это были глаза безумца, испуганного и совершенно потерянного.

Подняв опрокинутый стул, красноармеец сел перед зеркалом, провел рукой по стеклу, словно пытаясь дотронуться до Егора рукой. Остался красный след. Потом пальцы безумного святого начали выводить в уголке, у самой рамы, женское имя:

«Ксения».

Егор не понял, как долго они с Соломатиным просидели, глядя друг другу в глаза по разные стороны зеркала. Когда он вышел из транса, в поселке уже рассвело. Тело болело от напряжения. Павлы рядом не было, зато на ступенях веранды, постелив куртку, ждала Инга.

– Павла сказала, ты застыл у зеркала, как суслик. Я не хотела мешать, – сказала она. – Есть что-то важное?

Инга протянула крепкую веснушчатую руку, помогая Егору подняться с земли. Выпрямившись, он поморщился от боли. Затекшие от часов неподвижности мускулы неприятно заныли.

На ходу разминая плечи, он начал рассказ о том, что увидел в зеркале. Павла, забравшись в гамак, делала вид, что спит, но из кокона пледов то и дело высовывалась взъерошенная голова. Со дворов долетели петушиные песни. Если верить сказкам, сейчас наваждение должно рассыпаться, призраки – раствориться, а чары – спасть. Может, одержимый человек в зеркале превратится в доброго пророка Петра-угодника?

– Княжне Софье повезло, что она уехала. – Инга поежилась. – Страшно представить, что с ней могло бы произойти в особняке.

Егор вспомнил ликующих красноармейцев с фотокарточки в музее. Веселые, открытые лица, опьяненные невиданной ранее свободой. Не убийцы и не чудовища – всего лишь люди, сбросившие помещичью кабалу.

– Это было тяжелое время для всех, – сказал Егор. – Люди сражались за правду, как умели. Никто не виноват, что тогда развелось слишком много сортов истины.

Позже он повторил всю историю для Юры за утренним кофе. И еще раз, уже на кухне, для Митеньки, когда подоспела яичница. Егор пересказывал видение снова и снова, вспоминал мелкие детали и отвечал на вопросы до тех пор, пока ночное приключение не стало казаться бредовым сном. Он уже сомневался, что именно явилось ему в зеркале.

А главное – Егор почувствовал, что смертельно устал. Чесались на плечах царапины, оставленные колючими ветвями шиповника. В голове клубился сонный туман, и даже сваренный в турке кофе не смог придать мыслям ясность.

– Выходит, что наш пророк напился, перестрелял товарищей, а потом раскаялся и обратился к Богу? – резюмировала Павла. – Батюшку Афанасия удар хватит!

– Не стоит людям этого знать, – покачал головой Митя. – Пусть ангел и был придуман, но Петр Видящий – настоящий. Прихожане верят в него.

– Он написал кровью на зеркале имя пропавшей княжны. – Егор помассировал виски, прогоняя сон.

Все, чего ему сейчас хотелось, – это лечь на диван и накрыться одеялом с головой.

– Откуда он вообще знал Ксению? – вслух спросила Инга, снимая с плиты чайник.

– Может, они были любовниками? – Павла подняла бровь. – Они могли убежать вместе. Или даже Соломатин убил ее из ревности. А потом, оказавшись в доме своей жертвы, окончательно съехал с катушек.

В этот момент раздался шум подъезжающей машины. Автомобиль, шурша шинами по гравийной дороге, остановился во дворе. Гул двигателя стих. Дверь открылась, и на пороге возник Филипп – в светлом костюме-тройке и молочно-белых туфлях. Вьющиеся волосы были зачесаны назад, а галстук на шее нарочито небрежно завязан. На лице сияла улыбка.

– Как продвигаются дела, друзья мои?

У нанимателя был такой радостный вид, что Егору немедленно захотелось ему врезать.