Митя не терял времени даром. Оказалось, пока Инга, Юра и Егор глотали пыль в особняке, пацан обошел окрестные домики и завел дружбу с десятком местных старожилов. Бедно одетый мальчик, который спрашивает об их пророке, нравился здешним бабушкам и тетушкам. Митенька вернулся не только с кульком сладких яблок, но и с ворохом историй.

– Значит, это для местных что-то вроде святыни? – уточнил Егор, массируя переносицу, когда мальчишка закончил рассказ.

Митенька пожал тощим плечом. Застиранная, слишком большая для подростка футболка висела на нем мешком, а в кошачьих зеленых глазах плясали бесы.

– Говорят, Петр-угодник в зеркале ангела узрел, – сказал он. – Потому отец Афанасий особо бережет осколок.

– Что ж, отлично, поболтаем с местными святошами. – Егор рывком поднялся с примятой травы.

Земля под ногами опасно качнулась. После транса его все еще пошатывало.

– Поздно уже, – предупредил Митя. – Часовня закрыта.

– Наплевать! Найдем дом попа. Наверняка на Дачах его знает каждая собака. – Егор оглянулся, ища поддержки. – Не будем медлить!

Инга мягко положила ему ладонь на плечо. Ее прикосновение, теплое и ласковое, возвращало в реальность, как и кружка сладкого травяного отвара, который она для него сделала.

– Ксения давно мертва, – напомнила Инга. – Мы не изменим этого, как бы сильно ни торопились.

Она была права. Егор с неохотой кивнул. Он привык, что с пропавшими людьми счет идет на часы, а любое промедление может обернуться чьим-то горем. Черным непрозрачным мешком на носилках. Слезами родителей. Очередным тяжелым камнем на душе – сколько их уже накопилось? Но княжна исчезла восемьдесят два года назад. Даже узнав ее судьбу, Егор ничего не изменит.

– Значит, будем сидеть без дела до утра? – проворчал он, уже не чувствуя прежнего пыла.

– Можем сделать то, что в наших силах, – предложил Юра. – Например, разузнать о Петре-угоднике побольше. Сидор Лукич ведь звал нас приходить в любое время.

В этот раз охотники на призраков пошли в музей все вместе. Дневная жара спала, облака заслонили солнце. Деревянный домик в псевдорусском стиле вдруг показался Егору таким же кривым, перекошенным на один бок, как и его хозяин. На перилах крыльца сидела крупная ворона и равнодушно чистила перья. Внезапные пришельцы ее не испугали.

– На Дачах ворон больше, чем голубей и воробьев вместе взятых, – вслух отметила Инга. – Так ведь не бывает?

– Наверное, дохлятины много, – со знанием дела объяснил Митенька. – Может, у местных коровы мрут.

– Или Козоедов подкармливает птиц телами посетителей. – Павла гадко захихикала. – А первыми на обед идут те, кто занимается вандализмом в особняке.

Егор представил, как вырезанные из покрышек лебеди клюют сырое красное мясо, и криво усмехнулся. Ворона спорхнула с перил, мазнув его крылом по плечу.

Сидор Лукич вышел навстречу, будто ждал их. Он даже не стал снимать побитый молью костюм со значками.

– Проходите, студенты, – проскрипел он. – Вижу, друзей привели. Это хорошо, я люблю с людьми поговорить.

– Расскажите нам о Петре-угоднике, – попросил Юра. – Это нам надо… для исторической статьи.

Хранитель музея не выказал удивления. Похоже, местный святой был такой же достопримечательностью, как и руины особняка на холме. Старик поманил гостей костлявой рукой, похожей на птичью лапу, и удалился в пыльный сумрак музея. Егор первым пошел следом.

Они миновали коридор, на стенах которого висели фотографии начала века, запечатлевшие крестьян и их непростой труд. Оставив позади серпы и косы архаичного вида, гости оказались в последнем зале.

Это помещение делили между собой две экспозиции, смотревшиеся рядом чужеродно и враждебно. Красноармеец в буденовке и с винтовкой оглядывался назад и взмахом руки звал за собой товарищей с черно-белых газетных вырезок. Те маршировали с оружием наперевес и поднимали советские флаги над городами и поселками. Напротив красноармейца стоял на коленях перед иконой бородатый длинноволосый монах в темной рясе, подпоясанной веревкой. Вся его фигура выражала отрешенность и смирение.

– Это он? – заинтересовался Митенька. – Петр-угодник?

– Да, – ответил хранитель музея, обводя широким жестом восковые фигуры. – Петр Видящий, носивший в миру имя Степан Соломатин, единый в двух ипостасях. В начале своего пути и в конце.

– Он был раньше красным командиром? – Инга переводила взгляд с одной фигуры на другую.

Юра тем временем изучал большую фотографию в витрине. Около десятка людей в гимнастерках и распахнутых шинелях, с кобурами на портупеях стоят на ступенях широкой мраморной лестницы. Над ними возвышаются стены особняка Зарецких – девственно-белые, еще не заросшие плющом, не покрытые трещинами. На барельефах с девами-птицами лежат шапки снега. Уголок фотографии пересекала выцветшая надпись: «Где прежде помещик жрал и напивался, там знамя трудящихся развевается! 2 декабря 1917 года».

– Степан Соломатин – сложная фигура. – Козоедов глубоко вздохнул. – Человек, рожденный своим противоречивым временем. Уроженец этих мест, чья мать была простой батрачкой в господской усадьбе. Солдат, вернувшийся с фронтов германской войны и поднявший советский флаг над Зарецком. И монах-отшельник, ушедший от мира, отказавшийся даже от своей фамилии и взявший имя святого Петра. Я не застал его, но мне рассказали, что в Дачах его считали чудотворцем. Советская же власть, как известно, отрицала суеверия и покарала отступника ссылкой и тюрьмой. Нити судьбы человеческой порой сплетаются весьма причудливо.

Егор присмотрелся к восковым фигурам и отметил, насколько похожи красноармеец и святой. Они казались отражениями друг друга, искаженными и переломанными кривым зеркалом.

«Бом, – разнеслось по музею. – Бом, бом…»

На миг Егору почудилось, что во всех залах разом трескаются зеркала и сыплются на пол осколки. Но это всего лишь били старинные напольные часы.

– Ох, время-то уже позднее, – спохватился Сидор Лукич. – Зайдете ко мне выпить чаю? Не обижайте старика отказом.

– Конечно зайдем! – энергично закивал Митя.

Егор не стал возражать. Наваждение, превратившее Козоедова в злодея-горбуна из страшных сказок, развеялось. Перед ним стоял всего лишь старенький хранитель музея, который поливает клубнику, носит пропахший нафталином пиджак и любит поболтать. Ничего пугающего в нем не осталось, и Егор уже сам не понимал, что именно встревожило его в прошлый раз.

Сидор Лукич жил здесь же, во флигеле, прирастающем к боку музея, как гриб трутовик. Гости оказались на просторной кухне. В одном уголке на рассохшейся полке теснились потрепанные книги, а напротив, перед почерневшими иконами, горела лампада. Хранитель музея поставил на стол чай, вазочки с печеньем и баночку янтарного варенья. Казалось, он искренне радовался интересу студентов к истории, ворчал на администрацию Зарецка и переживал, что, когда его не станет, все документы будут утрачены.

– Сейчас особняк, к сожалению, умирает в полной разрухе, – посетовал Козоедов. – Дома живут, пока они нужны людям.

Он обмакнул печенье в дымящуюся кружку чая. Видимо, зубы уже подводили его.

– Это, конечно, не в один день случилось. – Старик переплел сухие пальцы. – После революции, в девятнадцатом году, здание занял волостной исполком. Барские комоды и кровати с балдахинами выбросили вон, вместо этого натащили конторских столов и стульев. В шкафах красного дерева вместо классиков в дорогих переплетах поселились картонные папки с бумажными завязками… Вы ешьте варенье, не стесняйтесь!

Егор сделал бутерброд с белым хлебом. Оказалось действительно вкусно. Сладость крыжовника разлилась во рту, запахло душистым садом и солнечным летом.

– Потом – война, – продолжал Сидор Лукич. – Захватчики оставили Зарецк зимой сорок третьего, и здание простояло пустым до пятидесятых. Потом в нем сделали ремонт, организовали одновременно краеведческий музей, библиотеку и дворец пионеров. Можно сказать, усадьба обрела вторую молодость. И прослужила людям до восьмидесятых годов.

– Почему особняк закрыли? – спросил Юра. – Я слышал, там был несчастный случай?

Егору оставалось только мысленно поаплодировать. Он бы не смог облечь в тактичную форму деревенские бредни об отрезанной голове какого-то партработника. Оказавшись в родной стихии книг, бумаг и экспонатов, студент-историк чувствовал себя как рыба в воде. Павла, цедя чай маленькими глотками, слушала настороженно, Инга скучала, Митя уплетал варенье.

– Здание усадьбы признали аварийным, – рассказывал Сидор Лукич, подливая гостям чая. – Стены там каменные, они бы еще сто лет простояли, но крыша и перекрытия начали гнить. А что до несчастного случая…

Какое-то время он молчал, пожевывая сухими губами. Взгляд темных глаз под набрякшими веками вновь стал цепким и жестким.

– Убийство там произошло, – наконец сказал он с неохотой. – Бытовая ссора. Библиотекарша зарезала одного из постоянных читателей. Говорили, из ревности. Это в середине семидесятых было, а здание закрыли только в восьмидесятые. Пионеров, библиотеку, музей распихали кого куда.

– У Зарецких был семейный архив? – продолжал допытываться Юра. – Документы, письма, дневники? Он уцелел?

– Архив был, – кивнул Козоедов. – Его остатки, пережившие революцию и Великую Отечественную войну, хранились в библиотеке, в особом фонде. А потом с ним случилось несчастье.

– Пожар?

– Переезд. – Козоедов невесело усмехнулся. – Если угодно, я все покажу. Вы сами увидите, когда будете в нем работать.

Отставив чашку в сторону, он поднялся из-за стола и снова поманил гостей костлявой лапкой. За ним по стене тянулась длинная тень – в отличие от хозяина, прямая и стройная.

Увидев своими глазами архив краеведческого музея, Егор тихонько присвистнул: комната была просто завалена бумагами. Даже оценить ее размеры оказалось трудно, потому что из-за гор макулатуры не видно стало стен. Гималаи картонных папок, Монбланы толстенных гроссбухов, Альпы пожелтевших документов, перевязанных бечевками. Все это бюрократическое великолепие громоздилось до потолка, образуя хребты и перевалы, припорошенные слоем пыли, словно снегом.

– Здесь вся документация учреждений, существовавших в поместье за восемьдесят с лишним лет, – гордо произнес Козоедов. – Ни одна бумажка не пропала!

Егор только поморщился. Найти хоть что-то полезное в кипах макулатуры казалось ему невозможным.

– Главное, мы получили доступ к архиву поместья, так? – бодро спросил Юра на обратном пути. – Конечно, придется перелопатить целую гору бумаги, но я готов взять это на себя. Мне не привыкать.

– Было бы здорово найти там зацепку, – улыбнулась Инга.

На крышах поселка лежали мягкие сумерки. Одуванчики уже уснули, закрыв желтые глаза. Придорожные травы потяжелели от росы и низко склонялись к земле. Звонко стрекотали кузнечики.

– Но сначала идем в часовню, – твердо сказал Егор. – Значит, службы проходят каждое утро?

– Ага! А потом исповедь и причастие. – Митя с гордостью продемонстрировал просвирку.

– Удивительно, что ты ее немедленно не сожрал, – скривилась Павла.

Митенька наставительно поднял палец, все еще липкий от варенья.

– То не просто пища, то символ духовный. И потреблять его надлежит под молитву наедине с Богом да святыми угодниками, очистившись от суетных мыслей.

Инга закатила глаза, Юра фыркнул. Егор и сам чувствовал, что начинает уставать от витиеватых фраз.

– Ты что, рос в приюте при монастыре? – спросил он. – Как вышло, что ты ударился в веру?

– Я воспитывался в доме Учителя. Но… – Митя явно смутился. – Мне нельзя говорить об этом с профанами.

Впервые за два безумных дня Егор услышал в его голосе страх. Пацан вжал голову в плечи и спрятал взгляд. Казалось, он разом стал ниже ростом и младше. Спутанные светлые волосы закрыли лицо. Егор решил, что позже расспросит Митю без лишних глаз. Не нравился ему ни этот животный испуг, ни истовая вера. Если мальчик влип в секту, добром это не кончится.

Когда они добрались до скромного домика, увитого плющом, вечерний сумрак окончательно поглотил Дачи. Фонари на этой улочке не горели, и только в соседских окнах слабо теплился свет. Команда, измотанная за день, расползлась по комнатам. Егор остался на веранде: облокотясь на перила, он слушал, как затихают в диком винограде птицы. Собаки перекликались сердитым тявканьем, где-то далеко прогрохотал мотоцикл. Первые звезды высыпали на небо. Мошкара кружилась вокруг лампы на плетеном столе.

Егору не спалось. Деятельная натура требовала немедленных действий. Казалось, что они теряют время даром.

– Кыш с моей веранды! – напустилась на него Павла. – Я не засну, когда кто-то стоит над душой!

– Ты и так проспала весь день! – огрызнулся Егор. – Мы топчемся на месте, а ты не помогаешь.

– Ну и что? Я никуда не тороплюсь. – Павла уселась в гамаке по-турецки и начала раскачиваться. – Мне нравится эта халупа. Тут спокойно. Не суетись, княжна сдохла сотню лет назад, и кости ее давно истлели.

– Если я берусь за дело, то работаю на совесть, а не устраиваю курорт за счет нанимателя.

Павла облизнула губы. В черных глазах искрами вспыхнуло любопытство.

– Почему ты врешь? У тебя есть причина торопиться? – Она качнулась, гамак опасно накренился. – Ты знаешь о деле больше нашего? Ты о чем-то договорился с Филом за спиной?

Некоторое время Егор молчал, глядя на собственные стиснутые кулаки, крупные и обветренные. Он врет? Разве что самому себе. Но от команды у него секретов не было. Так и не дождавшись ответа, Павла беспокойно завозилась в гамаке.

– Эй, громила, я не люблю, когда меня кидают! – предупредила она. – У лжи есть вкус, и я его почувствую!

Егор покачал головой.

– Я не врал, – сказал он. – Просто однажды я не смог спасти друга. И теперь каждый раз, когда ищу человека, я словно пытаюсь это исправить. Ты права, и ребята правы. Сейчас нам некуда торопиться. Спокойной ночи.

Уходя с веранды, Егор погасил лампу.

Когда-то, впервые отыскав пропавшего человека, он почувствовал себя абсолютно счастливым. Это было почти забытое ощущение свободы – свободы от незримого груза ответственности, которая свалилась на него слишком рано. Кого же он спас тогда? Сейчас уже и не вспомнить. Может, убежавшего из дома подростка, или потерявшуюся старушку, или заигравшегося во дворах малыша. Егор не запоминал лиц тех, кого спасал.

Зато он не мог забыть людей, найти которых вовремя не удалось. Они проходили мимо вереницей смутных теней – призраков, которых не получилось вытащить из мира мертвых. И теперь, независимо от того, чем кончится дело, к их строю добавится Ксения. Они не в сказке, и найти княжну живой спустя много десятков лет уже не удастся. Справедливость – единственное, что они могут дать вечно юной хозяйке Заречья.

Егор проснулся от всхлипов Инги. Серый рассвет пробивался сквозь тонкие занавески. Напротив храпел Митенька – его кошмары не беспокоили. Стараясь никого не разбудить, Егор тихо поднялся и заглянул в соседнюю комнату. Инга беспокойно металась во сне, рыжие волосы рассыпались по кровати, дыхание вырывалось пополам со всхлипами.

Может, стоило разбудить ее? Разорвать цепь мучительных кошмаров? Егор уже протянул руку к золотистому от загара плечу, но вовремя одернул себя. Нет. Талант подруги сложнее и опаснее, чем у него, а заблудиться в сновидениях проще, чем в зеркалах.

Инга вдруг распахнула испуганные глаза и рывком села на измятой постели. Казалось, ей потребовалось время, чтобы понять, где она находится и кто перед ней. Грудь часто поднималась и опадала, плечи блестели от испарины.

– Прости, я боялся помешать, – сказал Егор. – Ты в порядке?

Инга глубоко вздохнула и провела ладонями по лицу, словно снимая липкую паутину.

– Все хорошо. – Она попыталась улыбнуться, но получилось неубедительно. – Просто приснился чужой кошмар. Ложись, я попробую уснуть снова.

За завтраком Инга выглядела осунувшейся. Веснушки на бледных щеках горели, как болезненная сыпь. Похоже, она так и ворочалась без сна, пока не прозвенел будильник. Заливая кипятком ягоды шиповника, Егор заметил, что чашек в шкафу стало гораздо меньше. Не найдя любимую кружку, Павла разнылась: пить из других ей было невкусно.

Значит, Инга почти не спала. Наверное, сидела на подоконнике и цедила травяной отвар, пока не прошла дрожь в руках. Уносить чашки в комнату и не возвращать было ее маленькой дурной привычкой. Она бросала их недопитыми, забывала на подлокотниках кресел и под кроватью. Иногда спотыкалась, разливая чай или кофейную гущу, и еще долго шипела ругательства.

– Я же сказала, что в порядке! – огрызнулась Инга, почувствовав на себе пристальный взгляд.

Егор пожал плечами и отвернулся. Он и сам не любил жаловаться.

На утреннюю службу решили идти все, даже Павла поднялась в небывалую для нее рань. Храм Петра-угодника представлял собой старинную каменную башенку, окруженную колючими кустами шиповника. Она стояла на холме немного в стороне от Дач. Задняя стенка опиралась на полуразрушенную ограду, за которой в тени старых лип и осин виднелись покосившиеся черные кресты. Здесь начиналось сельское кладбище. Дальше, за кронами деревьев, был виден облезлый, провалившийся купол, над которым кружились стаи крикливых галок.

– Это Радонежская церковь, ее закрыли сразу после революции, – сказал Юра. – Князья Зарецкие, наверное, крестили там детей.

Несмотря на ранний час, у храма собралось немало прихожан. Кого только не было здесь! Пришли загорелые женщины в платках и древние, согнутые от времени старухи, бородатые мужики в расшитых рубахах и благообразные дедушки в потертых «парадных» пиджаках. Митенька, уже успевший стать своим, юркнул в толпу и завязал разговор с кем-то из местных.

Скоро прикатил автомобиль – потрепанные жизнью жигули седьмой модели с разбитой правой фарой. За рулем сидел высокий, очень худой мужчина, словно состоящий из одних костей. Он заглушил двигатель, выбрался из машины и, почтительно поклонившись, открыл пассажирскую дверь. Толпа расступилась. Из автомобиля выкатился мужичок неопределенного возраста с козлиной бородкой и зализанными назад волосами, неумело маскирующими блестящую лысину. Наряжен он был в черную рясу, обтягивающую полный животик.

– Это батюшка Афанасий, – пояснил Митенька, – и Гаврила, послушник. Люди говорят, бывший бандит и наркоман, но Господь вовремя отвратил его от дьявольских соблазнов.

– Откуда ты знаешь? – спросил Юра недоверчиво.

– Местные болтают.

Заметив новых прихожан, священник задержал взгляд на Павле, которая ради выхода в свет накрасила губы в черный цвет и нарисовала вокруг глаз темные круги. Отец Афанасий вздрогнул, сплюнул через левое плечо и перекрестился. Павла в ответ подмигнула и послала попу воздушный поцелуй.

Раскаявшийся разбойник Гаврила сначала немного повозился с большим замком с дужкой, на который были заперты двери храма, потом зажег лампады внутри. Взорам прихожан предстала невиданная икона, не имеющая никакого отношения ни к одному известному канону. В правом нижнем углу стоял на коленях плачущий человек с золотым нимбом вокруг головы. Одной рукой он комкал буденовку со звездой, другую простирал к небесам, где в облаках, пронизанных росчерками молний, гордо парил херувим. Взгляд ангела, устремленный на кающегося красноармейца, был грозен, но длань, простертая навстречу, дарила надежду на искупление. В другой руке Божий вестник сжимал меч, устремленный вниз, в левый угол картины. Там в панике бежали рогатые и хвостатые бесы, нарисованные ярко-красной краской.

В центр иконы, где ладони красноармейца и ангела встречались, был вставлен осколок зеркала. Егор сразу узнал недостающий фрагмент. Огонь лампад отражался в нем, наполняя икону внутренним светом.

Прихожане вокруг закрестились. Похоже, они относились с уважением к своему святому.

У входа в часовню возникла суматоха. Несколько старух в темных платках напустились на Павлу, решившую посмотреть на икону поближе.

– Чего удумала? В джинсах да простоволосая – в храм? – возмущались прихожанки. – Да еще и аспидами вся разукрашена! Креста на тебе нет, еретица!

– Я крещеная! – обиделась Павла.

Она указала на крестик, вдетый в мочку уха вместе с другими сережками.

– Тьфу на тебя! – одна из благообразных старушек мелко закрестилась.

– Мы же о душе твоей заботимся, доченька! Куда тебе в храм в таком виде! Петр-угодник разгневается!

– Постеснялись бы лгать перед вашим святым, – бросила Павла в ответ. – Нет в ваших словах ничего, кроме зависти и гнева, а это грех!

От возмущения старухи потеряли дар речи. Победив таким образом в богословском споре, Павла гордо встала на самое лучшее место перед иконой.

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и вовеки веков… – надтреснутым тенором затянул молитву батюшка Афанасий.

Егор слушал вполуха, машинально осеняя себя крестным знамением в нужный момент. У него были сложные отношения с верой. «Если люди и сотворены высшим разумом, – думал он, – то тому нет дела до своих созданий». Но скоро в витиеватую вязь молитв начали вплетаться слова про усадьбу Зарецких, и Егор прислушался.

– Аще молимся о Петре-угоднике, ныне в чине ангельском у небесного престола пребывающем! Ибо сказано, что нет милее Господу грешника раскаявшегося да грехи и преступления свои потом и кровью искупившего. Бысть бы навечно Петру-угоднику в воинстве красном сатанинском, когда бы Господь в милости своей не явил чудо. А было так: жил в Заречье помещик богатый, и было у него две дочери, девы чистые и светлые. И забыл помещик Бога в гордыне своей, и решил Господь покарать сребролюбца и безбожника за грехи его, и наслал на него разорение, и отдал дом на поругание воинству сатанинскому. И вошли те воины и Петр среди них в дом его и сказали: «Мы-де теперь баре». И стали есть и пить со злата да серебра и хулить Господа Бога…

Павла прокашлялась, закрывая рот рукавом. От запаха ладана ей, кажется, сделалось дурно. Юра что-то сосредоточенно черкал в блокноте. Зато Митенька слушал попа с благоговением на лице.

– Но явил Господь чудо! Сошед из зеркала ангел с огненным клинком и сразил воинство сатанинское. В тот час пал на колени Петр-угодник, понял, что явлено ему Чудо, и плакал, и каялся, и удалился от мира потом, дабы замолить свои грехи праведной жизнью. И с тех пор обрел он силы чудесные исцелять болящих прикосновением рук, ибо коснулось его сияние ангельское, а через него – дыхание Господа. Так искупил он грехи свои и службу в воинстве сатанинском, зеркало же ныне пребывает в Храме Господнем!

Закончив притчу, священник опустился на колени. Его примеру последовали мрачный Гаврила и многие из прихожан. Пламенем горел осколок, отражая огоньки лампад.

Вереница людей потянулась к иконе. Крестясь, они кланялись, целовали зеркало и получали благословение батюшки.

Егор дождался, когда поток прихожан иссякнет, и подошел к отцу Афанасию.

– Я не видел вас раньше на проповедях. Вы приехали поклониться Петру-угоднику? – спросил поп.

– Я изучаю святые места, – осторожно начал Егор. – Осколок – фрагмент зеркала из разрушенной усадьбы Зарецких?

– О да! – Отец Афанасий погладил бороду. – Священная реликвия, долгое время пребывавшая в неправедных руках, но ныне спасенная с Божьей помощью!

– Батюшка, можно ли взять икону для исследований? Конечно, на время! Взамен я готов сделать солидное пожертвование…

– Нет! Нет! Даже не предлагайте! – поп замахал руками, воинственно выставив вперед жидкую бородку. – Реликвия не покинет святого места!

– Но исследование может рассказать много нового о Петре-угоднике, которого вы так чтите… – попытался зайти с другой стороны Егор, но не закончил фразу.

На его плече сомкнулись длинные сильные пальцы. Обернувшись, он столкнулся взглядом с послушником Гаврилой.

– Отойди прочь. Не мешай прихожанам. Не надоедай святому отцу, – прогудел он. – И в особняк за рекой тоже не суйтесь. Не надо прошлое ворошить, худо будет. Еще Петр-угодник ходить туда запретил!

Черные, необычайно тусклые глаза послушника в глубоких впадинах глазниц казались полыньями на льду. Егор понял, что ловить здесь нечего.