Ксения спала и видела сны. Она вновь ходила по коридорам поместья, где выросла и где впервые полюбила. Спускалась в подземные переходы и галереи, в которых так здорово было играть в прятки. Здесь, укрывшись от докучливых слуг и воспитателей, они с сестрой рассказывали друг другу таинственные истории про призраков.

Не задерживаясь на одном месте подолгу, Ксения шла дальше. Заходила в бальный зал, где впервые танцевала с ним, подарившим ей счастье и подарившим боль. Поднималась по лестнице на второй этаж, где когда-то была ее комната. Ни одна ступенька не скрипела под невесомыми шагами. Если княжне становилось скучно, она смотрела глазами ворон и галок, которые вили гнезда на чердаке поместья. Птицы были легкокрылы и глупы. Подчинить их себе ничего не стоило, не то что людей!

Ксения не знала, как долго спит. Здесь время шло совсем не так, как привычно. Ее не удивляло, что в комнатах меняются обстановка и цвет стен, исчезает и появляется новая мебель. Ксения полностью приняла душой и разумом причудливую логику этого сна.

Порой она встречала в коридорах поместья других людей: мужчин в темных пиджаках, детей в ярко-красных галстуках, солдат в форме и с оружием. Они проходили мимо, не замечая ее, и казались одинаковыми серыми тенями. Лишь немногие из встречных выделялись яркими пятнами в бесконечном потоке призраков. Княжна задерживалась, чтобы вглядеться в лицо, и вспоминала нечто важное.

Человек, который пришел в их дом с оружием, – Ксения заставила его разогнать чужаков. Женщина, любившая книги и старые тайны, – она помогла отомстить. Мальчик-художник, напуганный и слабый… Они все стали орудиями истинной хозяйки поместья.

За воспоминаниями приходила боль, и Ксения просыпалась, чтобы снова забыть и продолжить свое бесконечное блуждание по меняющимся коридорам.

В последнее время сон стал особенно беспокоен. Коридоры, комнаты, ступеньки, стены, перила – все разрушалось, истлевало, расползалось плесенью от ее прикосновений. Возможно, Ксении стоило давно покинуть это место, шагнув за порог, но тысячи нитей, словно растущих из стен, намертво привязывали ее к умирающему особняку. Нет, это были не те веревки, которые привязывал к лестницам, люстрам и старой мебели странный мальчик в балахоне, называющий себя Художником. Цепи, не отпускающие ее на волю, были невидимы.

Что-то нарушило сон Ксении. Замерев на грани пробуждения, она поняла, что ее ждут. Казалось, одна из невидимых нитей тянула княжну куда-то. Держась за нее, Ксения заскользила вверх – сначала по крутым каменным ступеням подземелья, потом по деревянной парадной лестнице усадьбы.

В спальне княжну ждал человек, так похожий на того, кто погубил ее когда-то. Юноша, который впервые за долгие годы заговорил с ней, как с живой, и поклялся освободить ее из бесконечного кошмарного сна.

– Княжна Ксения, моя единственная, невозможная любовь, я пришел с радостной вестью. Ценой долгих усилий я изыскал способ сделать так, чтобы мы были вместе. Не знаю, слышите ли вы меня, но верю, что слышите и понимаете. Идемте же со мной, идемте навстречу нашему счастью!

Он говорил так вдохновенно, он был так прекрасен в этот миг, что она поверила. Поверила без оглядки, как тому, другому, раньше. Когда юноша с золотыми волосами протянул руку из тьмы, Ксения не раздумывая вложила холодные пальцы в его ладонь.

Внедорожник Егора ворвался на лужайку перед поместьем, протаранив ворота, и затормозил в паре метров от особняка. Юра едва успел выставить перед собой руки, чтобы не удариться грудью.

Недалеко от крыльца скучала под деревом милицейская машина. Егор, вскочив с водительского места, бросился к ней. Он застучал в стекло, потом выругался и от злости саданул кулаком по крыше кабины. Юра тоже подбежал к милицейскому «бобику». На водительском месте он увидел молодого парнишку: голова безвольно свешивалась на грудь, из уголка рта стекала тягучая нитка слюны. На пассажирском сиденье лежал открытый термос, рядом – опрокинутая крышка. В салоне пахло разлитым кофе.

– У этого олуха забрали оружие! – Егор показал на пустую кобуру.

Юра кинулся в беседку – она была пуста. Митенька тем временем взбежал на крыльцо и подергал двери, убеждаясь, что они заколочены, а навешенные Кобяковым печати нетронуты.

– Ты поняла, где он собирается проводить ритуал? – спросил Егор у Павлы.

Та покачала головой. На бледном лице ее отражался испуг. Река за ее спиной в лучах закатного солнца казалась багровой, точно вода напиталась кровью всех, кто умер в Заречье.

– Стойте! – Юра лихорадочно думал, сжимая пальцами виски. – Объяснение с Разумихиным случилось не в доме. Ксения встретилась с ним на лестнице за особняком. Ритуал начнут там.

Егор сорвался с места и бросился бежать по тропинке в обход, через старый парк. Юра кинулся следом. Из-за спины доносился топот Митеньки и тяжелое дыхание Павлы. Когда их путь пересекла висящая между деревьями звенящая нить судьбы, Егор оборвал ее одним рывком и швырнул под ноги.

Еще один поворот – и они выбежали к лестнице. В красных отблесках заката Юра увидел Николая Викторовича – таинственного человека, которого Митя звал Учителем. Он стоял, подобно древнему жрецу, воздев окровавленные руки над головой. На ступенях у его ног неподвижно лежала черноволосая девушка в старинном желтом платье.

Сначала Юре показалось, что это Ксения, но через миг он понял, что видит под кружевом не хрупкую белую ручку княжны, а крупную веснушчатую ладонь. Это была Инга, которую нарядили в старинное платье и черный парик. На побледневшем лице алели кровавые полосы, складываясь в каббалистические знаки. Медальон Ксении, густо перемазанный красным, сверкал в вырезе платья.

Вокруг Инги была рассыпана земля, образуя овальный контур, словно заключая ее в символическую могилу. В стороне, за пределами круга, стояли Козоедов и Софья Аркадьевна. Старики опирались друг на друга, как два древних дуба, которым не хватает сил стоять поодиночке. Юра успел заметить, что их ладони перетянуты окровавленными бинтами.

– Стойте, не мешайте! – закричала Софья. – Это нужно, чтобы Ксюша обрела покой!

Не обращая на старуху внимания, Егор бросился к Инге. Подхватив ее на руки, он сорвал с шеи подруги окровавленный медальон и с отвращением швырнул в сторону.

– Ни с места! Если вы покинете круг, я застрелю вас обоих! – раздался голос Филиппа, полный холодной ярости.

Их бывший наниматель стоял на вершине лестницы, у заложенного кирпичом старого главного входа. Барельеф в виде безликих девушек-птиц скрывал его в тени. Филипп целился прямо в лоб Егору.

– Егор, он не блефует! Он правда выстрелит! – крикнула Павла, еще задыхаясь от бега.

В груди Юры дрожала, рискуя оборваться, натянутая струна. Мысли стали лихорадочными и неповоротливыми, как в бреду. Егор смотрел на Филиппа исподлобья, прижимая Ингу к себе и плечом закрывая ее от дула пистолета. Парик свалился с рыжей головы и теперь лежал на ступенях. Пряди черных волос казались щупальцами скользкой твари. Кудри Инги горели теплым, живым пламенем в лучах закатного солнца.

– Продолжайте ритуал! – рявкнул Филипп.

Пистолет в его руках дрожал. Все понимали: одно неверное движение – и грянет выстрел. На лицах Софьи Аркадьевны и Сидора Лукича проступило одинаковое удивление, на миг сделавшее их похожими.

Учитель торжественно кивнул, медленно обходя по кругу Егора с Ингой. Воздух задрожал от монотонного речитатива.

– Се пяди положил еси дни мои, и состав мой яко ничтожен пред тобой…

Пальцы Учителя скользнули в полотняный мешок на поясе. Он вынул горсть речного песка.

– Обаче всякая суета всяк человек живый… – продолжал бормотать он.

Учитель рассыпал песок вокруг, словно швырял горсть земли в могилу, хороня Ингу и Егора. Вторя ему, из слепых окон усадьбы раздался стеклянный и металлический перезвон. Казалось, одновременно закачались бесчисленные нити.

Крупный черный ворон, расправив крылья, бесшумно спустился с неба и уселся на фронтоне усадьбы. Вцепившись когтями в птичий барельеф, он молчаливым свидетелем наблюдал за ритуалом. Юра застыл, боясь шевельнуться и случайным жестом спровоцировать Филиппа на выстрел. Нужно было придумать что-то умное. Им срочно требовался хороший ход.

– Нет! Неправильно! – раздался отчаянный вопль. – Не причиняй им вред!

Кричал Митенька. Подхватив с земли фрагмент барельефа, он завернул его в рукав пальто и пошел на собственного Учителя. Худой подросток с тонкой шеей, он не выглядел сейчас опасным и угрожающим. Сутулые плечи дрожали. Николай Викторович отмахнулся от воспитанника, как от надоедливой мошки. Губы исказила презрительная ухмылка.

«Митя, дурак! – успел подумать Юра. – Филипп же выстрелит, он правда может выстрелить…»

Митенька бросился на Учителя, сбивая его с ног. Они вместе покатились по ступеням, размазывая кровавые знаки и черный круг земли. Пистолет заплясал в дрожащих руках Филиппа: он все никак не мог прицелиться. Егор удобнее перехватил Ингу, явно готовясь бежать. Огненная голова безвольно свесилась с его сильного плеча.

Звон нитей не унимался. Казалось, в доме бьется, дергая за веревочки, обезумевшая марионетка. Софья вскрикнула, Козоедов спрятал ее горбатым плечом, не позволяя смотреть.

Митя, тяжело дыша, откатился в сторону. На его пальто была кровь, но чужая: в багровых контурах угадывались смазанные каббалистические знаки. Его Учитель остался лежать неподвижно. Филипп глухо застонал, переводя пистолет с Мити на Егора и обратно.

Налетевший порыв ветра подхватил рассыпанный песок и швырнул в лица людям на лестнице, заставляя зажмуриться. Юра рукавом протер слезящиеся глаза. Проморгавшись, он увидел, что Филипп задергался, словно его тянули за нити в разные стороны, а потом упал на колени. Солнце село, пропали и тени. В сумраке златовласый человек казался бесплотным призраком. Несколько мгновений тело Филиппа сотрясала дрожь. Когда конвульсии прекратились, он поднял голову. Взгляд был пустым.

– Как у меня сегодня много гостей, – голос Филиппа звучал хрипло и невнятно, с совершенно непривычным тембром, от которого у Юры побежал мороз по коже. – Я бы предложила вам чаю, но я давно уже не видела слуг. В последнее время в моем доме стало так пустынно…

– Ксения? – прошептала Софья.

Опираясь на локоть Козоедова, она пошла к ступеням лестницы, не замечая, что пачкает подол в земле и крови. По лицу старухи струились слезы. Юра заметил, что Сидор Лукич тоже беззвучно плачет, протирая глаза рукавом залатанного пиджака. Хранитель музея, пахнущий нафталином и табаком чудак, расправил горбатую спину, насколько позволял радикулит. Нечто новое, горделивое появилось в его походке.

Егор уступил им дорогу. Не замечая никого вокруг себя, он бросился к реке, осторожно опустил Ингу на траву и стал умывать ей лицо. Павла подбежала к Мите.

Юра остался на месте. Зов времени, сильный, как никогда, приковал его к каменным ступеням. Он не мог оторвать взгляда от черной громады проклятого дома и златовласого человека, который, шатаясь, поднялся на ноги.

– Сестра? Брат? – То, что не было больше Филиппом, перевело взгляд на стариков. – Как вы постарели… Неужели я так долго спала?

Оно двигалось неестественно, словно забыло, каково это – быть человеком. Руки безвольно висели вдоль тела. Голова упала на плечо.

«Брат?» – подумал Юра изумленно. Ну конечно! Горбатый старик, который слишком много знает о поместье Зарецких! Это была бы еще одна хорошая догадка, которая почему-то не пришла ему в голову вовремя.

– В мире многое изменилось, – тихо сказал Козоедов. – Прошло больше восьмидесяти лет, Ксения.

– Мой друг обещал, что я смогу однажды вернуться. Проснуться и не засыпать. Ничего не вышло. Но он и так сделал для меня многое – дал возможность расплатиться за все. – И рука Филиппа подняла пистолет и навела его на княжну Софью. – Расплатиться с предательницей, погубившей меня и мою любовь!

Старуха не дрогнула. Лицо приняло спокойное и величественное выражение, морщины казались вырубленными в камне.

– Если это освободит и успокоит твою несчастную душу, то стреляй, сестра. Но клянусь памятью матери, я никогда не желала тебе зла. С тобой словно исчезла половина моей души, и это было мое наказание. Кара за то, что я была слишком увлечена собой и забыла о тебе. Если бы только я выслушала тебя в тот день! Но я нарушила клятву. Это моя вина, и я готова ее искупить. – Софья сделала еще один шаг по ступеням. – Стреляй же! Пусть я стану последней, кого ты заберешь. Отпусти этого бедного, невежественного мальчика и упокойся с миром.

Нечто на лестнице задумалось. Красивое белое лицо с тонкими чертами исказила гримаса боли.

– Месть не излечит тебя, сестра, – прошелестел Козоедов, или, правильнее сказать, Август Зарецкий. – Ты ошибаешься, желая крови, но я тебя не виню. Я и сам… Я тоже думал, что месть принесет покой, но только преумножал страдания вокруг себя. Но мы не обязаны оставаться мрачными призраками этого дома.

Юра видел, как колеблется существо на лестнице, назвать которое княжной Ксенией не поворачивался язык. Он решился. Подобрав липкий от крови медальон, он пошел вверх по ступеням. Пришлось сделать усилие, чтобы не смотреть на дуло пистолета. Он еще помнил, как это больно, когда пуля разрывает плоть.

– Здесь нет тех, кто причинил тебе зло, – сказал Юра, глядя прямо в пустые, словно остекленевшие синие глаза. – Единственный человек, виновный в твоей смерти, давно умер. Ты уже отплатила ему за всё.

– Уйди с дороги! Ты бесполезный, ты лишний, я не знаю тебя, – голос призрака стал выше и тоньше. – Я могу и тебя убить, как тех, других…

– В меня уже стреляли однажды. – Юра проглотил кислую слюну. – Ты можешь сделать мне больно или даже убить, можешь мучить нас всех одного за другим. Но это не мы причинили тебе зло. Среди нас нет виновного. И твоя семья никогда не предавала тебя. Сестра не забыла о тебе за всю свою долгую жизнь! Вспомни, кто ты есть, Ксения!

Юра протянул окровавленный медальон. На секунду ему показалось, что сейчас прогремит выстрел.

На щеке Филиппа блеснула слеза. Нечто, владевшее сейчас его телом, покачнулось, взмахнуло рукой – и разжало пальцы. Пистолет с тихим стуком упал на ступени.

– Сон… долгий сон затуманил мне разум, – золотая голова качнулась, как у игрушечного болванчика. – Ты никогда не была виновата в моей зависти, сестра.

Княжна Софья пошла наверх, к Филиппу. К той, кто была сейчас Филиппом. Ноги подвели старуху, она едва не упала, споткнувшись на каменных ступенях, но Козоедов вовремя подхватил ее под локоть и помог устоять.

– Прости, что я не защитила тебя, – прошептала Софья. – Я благодарю судьбу, что смогла наконец сказать тебе эти слова.

– Нам пора прощаться, Ксенька, – эхом прозвучал голос Козоедова. – Усадьба в руинах, парк в запустении, а мы с Соней стали дряхлыми ворчливыми стариками. Наше время уходит, но незачем за него цепляться.

Красивые губы Филиппа изогнула улыбка, чужая и неподходящая ему. Юру от этой картины пробрало холодом. Существо на лестнице приняло из его рук залитый кровью медальон.

– Я рада, что все же поговорила с вами, – раздался тихий голос. – Удивительно, просыпаться всегда так больно, а сейчас совсем-совсем ничего не болит. Помнишь, как я посадила на качелях занозу и долго не давала ее вытаскивать? А потом мама уговорила меня не бояться и вытащила ее? Секундная боль – и все прошло.

Софья протянула руки для объятий, но было поздно. Тело Филиппа снова сотрясла жуткая судорога. Он упал на ступени с криком – уже своим собственным, настоящим воплем. Когда он попытался сесть, привалившись плечом к заколоченным воротам, ничего чуждого и неестественного в его жестах не осталось. Это был всего лишь человек, напуганный и жалкий. Дрожащими руками Филипп ощупал горло, свалявшиеся золотые волосы на голове и лицо, по которому все еще струились чужие слезы.

Никто не подошел к нему. Козоедов осторожно подобрал пистолет и спрятал в пиджак.

В этот же миг ворон на фронтоне усадьбы хрипло каркнул и взлетел, махнув крыльями. В небе среди рассеявшихся на мгновение облаков показались первые звезды.

Юра тоже чувствовал себя освобожденным от проклятия, будто само время отпустило его, позволило больше не быть молчаливым свидетелем неправильного ритуала. Вздрогнув, он обернулся и нашел глазами друзей. Егор брызгал Инге в лицо водой, пытаясь привести в чувство. Митенька сидел прямо на траве, зажимая ладонью разбитую губу и глядя на Учителя, который все еще лежал неподвижно. Павла озиралась с ужасом на лице.

Вдруг в неподвижном холодном воздухе разнесся тихий перезвон. Юра сразу понял, что это нити судьбы, хоть и видел снаружи лишь пару бечевок, тянущихся из окна. Они пели как никогда раньше, сливаясь в странную, тревожную мелодию, которая оборвалась на последней высокой ноте. Это лопнули одновременно десятки и сотни веревок, шнуров и проводов, удерживающих вместе паутину. С хрустальным звоном осколки зеркал и железный мусор, битое стекло и сломанные игрушки – все обломки прошлого посыпались на пол и лестницы заброшенной усадьбы. Юра знал это, как если бы видел своими глазами. Проклятие, столько лет витавшее над этим местом, распалось. Рухнул призрачный мост, соединявший мир живых с миром мертвых.

В этот момент Инга вздрогнула, словно человек, вырвавшийся из кошмарного сна, и открыла глаза.