Юра шагал по узкой тропинке, не разбирая дороги. Он бежал от насмешек язвительной Павлы, от навязчивого покровительства Егора. Бежал – и вспоминал Ингу такой, какой увидел ее по дороге к Дачам. Представлял открытое веснушчатое лицо и блики солнца в рыжих волосах, широкую улыбку и даже чудовищный темно-красный рубец в центре груди. Нужно было сделать что-то прямо тогда. Завести разговор, удачно пошутить, пригласить в кафе – что угодно. А сейчас было поздно.

«Что, если она видела мои сны?» – вдруг посетила Юру ужасная мысль.

Это подействовало как ушат холодной воды. А если его глупые мальчишеские фантазии Инга могла читать, как открытую книгу? Юра вспомнил, как в некоторых снах, самых волнующих и смелых, целовал тот самый шрам, память о больном сердце. От этих мыслей захотелось провалиться сквозь землю. Неудивительно, что Инга не видит в нем мужчину. Юра понял, что значит «иной уровень доверия».

Асфальтированная дорога сменилась тропкой, вымощенной щебенкой. Ее со всех сторон окружали заборы, из-за которых свисали ветви плодовых деревьев. Но яблоки были еще зелеными и незрелыми, а груши – совсем мелкими, такими только свиней кормить. Сначала Юра шел просто без цели, потом увидел табличку на одном из домов и остановился.

Улица Розы Люксембург. Здесь жили Коммунаровы, адрес которых назвала Ксения Тихонова. Что ж, они все равно собирались ехать сюда, чтобы раскрутить до конца тонкую ниточку, которую завязала много лет назад маленькая девочка, когда вызывала призрак княжны. Юра чувствовал, что разгадка близка.

Коммунаровы жили в большом шумном доме: покойный дедушка оказался основателем многочисленного семейства. Среди уродливых соседских развалюх богатый коттедж с каменной оградой смотрелся чужеродно, как городской модник на сельской дискотеке. Юра подумал, что дачные мальчишки, наверное, нередко бьют здесь окна и рисуют на заборе. Благополучие Коммунаровых казалось почти оскорбительным.

«Они живут здесь как баре», – пришла Юре в голову насмешливая мысль.

В доме шел какой-то праздник. Длинный стол в тени яблонь был заставлен банками маринованных грибов, соленьями, тарелками с тонко нарезанным сыром. Дородная женщина в голубом сарафане разливала настойку из пузатого графина. На лужайке несколько мужчин с красными от загара спинами возились у мангала. Крутились под ногами дети.

Юра постучал, и его тут же пригласили к столу. Толстуха в сарафане подвинула к нему блюдо с шашлыком. От жаренного на углях мяса исходил такой аромат, что в животе сразу заурчало.

– Я студент-историк, приехал на практику, – завел свою обычную песню Юра.

Ему стало неловко: он чувствовал, что его принимают за кого-то другого.

– Знаем-знаем, – старичок с седой бородкой дружески подмигнул. – О вас уже все Дачи болтают. И отец Афанасий вашу компанию в проповеди недобрым словом поминал.

– Мы все думали, когда вы к нам зайдете, – поддакнул высокий юноша с копной светлых кудрей. – Дед Иван с поместьем был связан теснее всех живущих сейчас на Дачах. С ним такая мистическая история приключилась! К нам даже телевидение приезжало!

Ни тени сочувствия к судьбе Коммунарова в голосах его потомков не было. Юра понял, что рассказ про зарезанного в библиотеке старика стал для них любопытной семейной легендой.

В саду гудели пчелы и одуряюще пахло жасмином. Интерес к трагически погибшему основателю семейства только радовал его многочисленную родню. Из Ксении Тихоновой информацию приходилось вытягивать. Зато здесь Юра вдоволь наслушался историй о том, каким замечательным мужем, отцом и дедом был Иван Анатольевич и как много сделал для Дач, работая в волисполкоме. Трагическая гибель придавала его фигуре величественный ореол фамильного призрака.

По первой просьбе Юру пригласили в дом, чтобы показать толстый альбом с желтыми шуршащими страницами. Вот Иван Анатольевич с семьей. Вот он с сослуживцами. Вот довоенная фотография, где он совсем молодой.

Юра листал фотокарточки и понимал, что узнаёт изображенного на ней человека. Он уже видел его дважды. В первый раз – в видении, когда перебирал безделушки из закопанной в саду шкатулки. И позже – когда смотрел документы, собранные несчастной библиотекаршей Надеждой Тихоновой.

Это было невозможно. Юра несколько раз моргнул, не доверяя собственным глазам. С фотографий в фамильном альбоме семьи Коммунаровых на него смотрел несостоявшийся жених Софьи Зарецкой.

– Это же Иван Разумихин, – пробормотал Юра.

– Ну да. – Парень с густыми кудрями беспечно улыбнулся. – Деда сменил фамилию на более подобающую советскому человеку. Он не хотел, чтобы это напоминало о его происхождении. Тогда многие так делали.

По его тону Юра понял: это даже не было секретом. Семья знала, что Иван Коммунаров – это Иван Разумихин. Как знали, должно быть, многие в Дачах. Он не жил под чужой личиной, не притворялся другим человеком, он всего лишь сменил дворянскую фамилию на советскую. Если бы охотники на призраков начали поиски с того, что разузнали, какие семьи живут в окрестностях Заречья достаточно долго, то вышли бы на этот след гораздо раньше. Но они полагались на «дары», «таланты», «способности»… вместо того, чтобы поискать свидетелей, как сделал бы любой нормальный сыщик.

Разумихин смотрел с фотографии насмешливо. Пока Софья терпела лишения в эмиграции, а останки Ксении медленно дотлевали, замурованные в подвалах под особняком, он спокойно делал карьеру в Советском Союзе. Интересно, сожалел ли он о таком повороте судьбы? Был ли счастлив, сменив фраки и рубашки со стоячими воротниками на пиджак партработника?

«Какая интересная судьба, – подумал Юра. – Он мог погибнуть во время революции или сгинуть на Гражданской войне. Мог не вернуться с Великой Отечественной. А он дожил до старости и погиб так…»

Так – это перерезанное горло и кровь на страницах газеты, которую старик читал, утопая в библиотечном кресле. Он не разделил с невестой тяготы эмиграции, а остался в Дачах, чтобы спустя годы встретить здесь смерть. Казалось, само поместье забрало его. Может, старый дворянский дом не простил, что Иван Разумихин предал белых?

Юра провел рукой по фотографии – она молчала. Дар почти никогда не отзывался на снимки. Но сдаваться было рано. Ответ на все загадки скрывался совсем близко. Юра чувствовал, что Разумихин станет последней деталью головоломки.

– От Ивана Анатольевича остались какие-то личные вещи?

– Конечно, остались, – кивнул старичок с козлиной бородкой. – А как же! Вот они, на отдельной полке в шкафу. Здесь его любимые книги: Блок, Цветаева, Сологуб. Часы, чернильница, перьевая ручка. Запонки от рубашки.

Полка располагалась довольно высоко. Юра подошел ближе к застекленному шкафу и встал на цыпочки. Среди вещей, хранивших память об ушедшем человеке, лежала одна, никогда ему не принадлежавшая, которой здесь не должно было быть.

Медальон с гравировкой в виде переплетающихся букв С и К.

Юра почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он уже догадывался, какую темную тайну откроет. Отступать было поздно. Не обращая внимания на добродушное возмущение родственников Коммунарова-Разумихина, Юра распахнул шкаф и сжал в пальцах медальон убитой княжны.

Он сразу почувствовал, что видение затягивает, накрывает с головой. Не прибой, как это обычно ощущалось, а настоящая штормовая волна. Это было сильное, страшное воспоминание. «Ее последнее», – понял Юра с холодком в сердце.

Прячущиеся в медальоне призраки прошлого дождались своего шанса и вырвались на волю.

От реки тянуло холодом. Каменная лестница, спускаясь к самой воде, белела в сумерках. Поместье нависало над парком мрачной громадой, ни огонька не теплилось в черных провалах окон. Должно быть, все уже легли в этот поздний час.

На берегу стояла высокая стройная девушка в легком желтом платье и черной накидке с птицами. Щеки княжны Ксении раскраснелись от ветра, кудри сбились. Темные, колдовские глаза блестели, как у человека, которого мучает жар. Она смотрела на собеседника чуть насмешливо, с легким презрением. Между хрупких ключиц блестел медальон.

Перед ней стоял молодой Разумихин. Его жилет, рубашка и перчатки выделялись в полночном сумраке светлыми пятнами, а лицо было бледным и испуганным.

– Умоляю вас, единственная моя любовь, не поднимайте шума. Дайте мне время уладить финансовые затруднения. Уверяю вас, все повернется к лучшему! – Он старался держаться уверенно, но пальцы против воли нервно рвали ткань перчаток.

– Как вы смеете? – прошипела Ксения. – Как вы смеете просить меня промолчать, когда вы делаете предложение моей сестре, а я жду ребенка от вас?

– Ради нашей любви!

Иван шагнул к ней, распахнув объятия. Княжна отшатнулась, сверкая глазами, как горная рысь. Крылья точеного носа трепетали от гнева, ветер трепал волосы и накидку, но Ксения, казалось, не замечала холода. На щеках пятнами горел румянец. Юра с горечью отметил, что она действительно была очень красива.

– Ради денег моего отца, вы хотите сказать? – ощерилась княжна. – Уж будьте уверены, когда все станет известно, вам откажут от дома, и отец позаботится, чтобы вы никогда не выбрались из долговой ямы! Пусть меня ждет позор и презрение, но и вам несдобровать, будьте уверены!

Отвернувшись, Ксения с гордо поднятой головой зашагала вверх по лестнице. Разумихин бросился следом, схватил ее за руку, попытался развернуть к себе, что-то сказать, объяснить – и тогда княжна с размаху отвесила ему пощечину. Голова Ивана Анатольевича дернулась назад, он грязно выругался, выпуская руку девушки.

Выражение лица Разумихина изменилось. На щеках заиграли желваки, в глазах появилась жестокая решимость. Юра понял, что это значит. Ксения тоже догадалась – она всегда была умна. Коротко вскрикнув, княжна бросилась к дверям родного поместья.

Ей бы бежать к людям, будить слуг, звать на помощь, насколько хватит легких. Но Ксения, наоборот, мышью юркнула на винтовую лестницу, ведущую в погреба. Может быть, она хотела скрыться в родном лабиринте подземелий, где так часто играла в прятки, или понадеялась на быстрые ноги. Разумихин гнался за ней, тяжело дыша. Он был выносливее, зато княжна знала тайные ходы особняка. Вода хлюпала под подошвами ее легких туфель. Она успела добежать до поворота в неприметный с виду закуток, когда сильные пальцы в белых перчатках ухватились за цепочку медальона.

Крик, готовый сорваться с губ Ксении, превратился в придушенный хрип. После короткой борьбы княжна обмякла безвольной куклой в руках убийцы. Через миг серебряная цепочка разорвалась, и медальон с тихим звоном покатился по каменному полу.

Юра не мог вмешаться, не мог ничего изменить. Человека, убитого восемьдесят с лишним лет назад, не получится спасти, будь ты хоть трижды отмечен даром. Но когда Ксения Зарецкая затихла, глядя в потолок прекрасными черными глазами, полными горя и ярости, Юра почувствовал тоску. Об этом ли грузе вины говорил Егор?

Опустив княжну на каменные ступени, Разумихин упал перед ней на колени, сгорбился и беззвучно зарыдал. Но уже через минуту он взял себя в руки, закрыл остекленевшие глаза Ксении, подобрал медальон и спрятал в карман.

Юра вынырнул из тьмы видения, тяжело дыша. Он не замечал испуганных взглядов родичей Разумихина и не слышал их слов. Последний крик Ксении до сих пор стоял в ушах. Еще никогда чужое воспоминание не пугало его так сильно.

Красный – оранжевый, белый – желтый. Головоломка в руках успокаивала и придавала ясность мыслям. Помогали в этом и крепкий кофе, сваренный Ингой в турке, и свежий ветер, и молчаливое внимание остальных. Они снова собрались на веранде и зажгли лампу, вокруг которой уютно вились мотыльки. С поля долетал запах дыма: видимо, кто-то из деревенских жег сухую траву.

Софья Зарецкая сжимала в дрожащих руках серебряный медальон с разорванной цепочкой, но взгляд старухи был твердым. Она приготовилась вынести последний тяжелый удар, который преподнесло ей расследование. Павла затихла в гамаке, скрывшись в коконе из пледов, как моллюск в раковине. Егор был мрачен и молчалив, Митя прятал взгляд. Инга и Филипп сидели вместе.

Настало время разгадывать загадки.

– Все, что происходило в доме Зарецких за этот век, – это части одной головоломки, – начал Юра. – Буду рассказывать по порядку.

Он прокашлялся, прикрывая рот кулаком. В отблесках свечи грани кубика Рубика меняли цвет.

Тихий щелчок механизма. Белый.

– Итак, весна тысяча девятьсот шестнадцатого. Иван Разумихин просит руки Софьи Аркадьевны, получает благословение князя, начинает ездить в гости к Зарецким и мечтает о наследстве. Но происходит то, чего никто не мог предугадать. В жениха сестры влюбляется младшая дочь, Ксения. Скоро между ней и Разумихиным завязывается роман. Но юноша уже помолвлен с Софьей, и, если его связь с Ксенией раскроется, это приведет к скандалу, ему откажут от дома.

Софья слушала мужественно, только ласково гладила медальон сухой рукой.

– Поняв, что беременна, Ксения назначает Ивану Анатольевичу тайную встречу в ночь с девятнадцатого на двадцатое апреля. Они ссорятся. Княжна угрожает, что расскажет все отцу, и Разумихин, боясь скандала и разорения… убивает ее. Он прячет тело в одном из закутков нижнего этажа, не знаю только как…

– Был апрель, – тихо сказала Софья. – Каждый апрель поднималась вода, топила подвалы, заливала погреба. По весне всегда шел ремонт. Я помню, как едва не вывихнула лодыжку, споткнувшись о груду кирпичей, когда мы с Августом по старой привычке играли в прятки. Замуровать один из множества закутков было не так трудно, если есть время.

– А времени было до рассвета, – кивнул Юра. – Я считаю, Разумихин сделал это один. Мне не хочется думать, что ему за какую угодно плату помогал кто-то из рабочих или слуг… Нет, пусть он один будет в этом виноват. Медальон убийца уносит с собой. В Гражданской войне он принимает сторону победителей, остается на Дачах и меняет фамилию. Вместо дворянина Ивана Разумихина рождается партработник Иван Коммунаров. А в особняке с этого дня начинает твориться нехорошее.

Одна из граней кубика сошлась полностью. Еще один тихий щелчок. Красный.

– Через пару лет, уже в Гражданскую войну, здесь останавливается отряд красноармейцев вместе с будущим пророком Степаном Соломатиным. Тогда призрак Ксении проявляет себя впервые. Она, похоже, очень любила свой дом. Поэтому, когда чужие, незнакомые солдаты стали сдирать портьеры и топтать ковры, она явилась к Степану Соломатину в зеркале.

– Дух, видимо, умеет вселяться в других людей, – сказала Инга, зябко ежась. Филипп приобнял ее за плечи и поцеловал в висок.

– Да. Ксения взяла Соломатина под контроль и разогнала тех, кто нарушал порядок в доме, – негромко сказал Юра. – Придя наутро в себя, Степан мог только сойти с ума… или уверовать. Так появился местный пророк Петр-угодник.

Веранда тонула в чернильных сумерках. Быстро мелькала в пальцах головоломка. Щелчок. Синий.

– Во время Великой Отечественной войны в доме пропали немцы, но, если Митя прав, призрак здесь ни при чем. Обошлось без мистики. Просто вместе с захватчиками вернулся на родную землю Август Зарецкий. Осознав, что творит, он предал новых господ и спрятал тела в подполе. Больше о нем ничего не было слышно.

– Эх, Гуська, глупый мальчишка. – Софья сокрушенно покачала головой. – Сколько бы я отдала, чтобы узнать твою судьбу.

– Про Августа и немцев мне дар рассказал, – вставил Митенька, волнуясь. – Иначе бы я ни за что не понял! А больше ничего не знаю, хоть режьте.

Павла настороженно высунула из кокона пледов голову, но ничего не сказала.

– В следующий раз призрак проявил себя в семидесятые. Разумихин, став Коммунаровым, сделал карьеру, выстроил дом и обзавелся семьей. Он ходил в библиотеку, устроенную в особняке Зарецких. Может, это место не отпускало его…

– Скорее, ему нравилось чувство превосходства, – вставил Егор. – Безнаказанное преступление пьянит людей определенного типа.

– Ксения не простила Разумихина, – продолжал Юра. – Она избавилась от него, выбрав орудием мести Надежду Тихонову. Библиотекарше просто не повезло. Конечно, она потом не смогла объяснить, зачем зарезала безобидного пенсионера.

– Тихонова интересовалась историей Заречья, – заметила Инга. – Возможно, чтобы взять под контроль чужое тело, призраку нужно, чтобы человек провел в поместье какое-то время. Словно бы принадлежал ему.

– Призраки прошлого имеют власть над теми, кто им это позволяет, – сказал Егор с грустью в голосе.

Казалось, он говорит не только о Надежде Тихоновой, но и о себе самом.

Юра перевернул еще один ряд головоломки. Зеленый.

– В девяностые здание усадьбы было заброшено, его облюбовали подростки. Они оказались неуважительными гостями. Ксения отвадила их от Заречья раз и навсегда, когда избавилась от главаря – Гарпа. В этот раз ее руками стал подпевала Стрельников. Он не превратился в местного пророка, как Соломатин, а просто тихо свихнулся. Его начали называть Художником из-за этого жуткого арт-объекта – так называемых нитей судьбы. Откопав череп одного из немцев, он принял его за кости Ксении и устроил в подполе алтарь. Это он ходил по особняку в тот день, когда мы впервые приехали сюда.

– Может, это он пытался убить меня? – вклинился Митенька.

На него посмотрели скептически.

– Перила и правда были очень старые, – пожала плечами Инга. – Они и под моими ногами едва не провалились.

Желтый – оранжевый, оранжевый – желтый. Желтое платье Ксении, желтые одуванчики, желтый цвет разлуки. Последний фрагмент встал на место.

– Ксения бессильна сама по себе. Во всех этих историях ей требовался другой человек, чтобы завладеть его телом, – сказал Юра. – Так что запрет местных ходить в особняк теперь кажется разумным.

Он положил кубик Рубика на стол. Головоломка была собрана.

Княжна Софья промокнула платком влажные уголки глаз. В неверном свете лампы она то казалась моложе, чем на самом деле, то, наоборот, напоминала иссохшую древнюю мумию. Сжимающие медальон пальцы побелели. Когда она заговорила, голос был твердым и печальным.

– Иногда мне кажется, что это папенька напророчил Ксюше несчастную судьбу. Эти его птицы, вечные птицы! – Софья подняла медальон за цепочку, в свете лампы сверкнуло серебро. – Он называл меня Алконостом, песней радости. А для сестры он уготовил Сирин, темную птицу бед. Вы знали, что в мифологии появление Сирин предвещает смерть?

– Ваш отец не мог знать заранее, – в голосе Филиппа слышалось сочувствие.

– Вы правы… Быть может, все это старческие суеверия. – На губах княжны появилась слабая улыбка. – В конце концов, мне моя птица тоже не принесла счастья.

Она долго молчала. В стеблях сухого плюща беспечно щебетали воробьи. Юра сделал глоток из своей чашки и обнаружил, что кофе превратился в отвратительную холодную жижу. Он долго говорил.

– Вы уже принесли покой мне, и вы получите плату, – сказала Софья, смежив на миг тяжелые веки. – Последняя просьба… если возможно… принесите покой и Ксюше. Освободите ее дух.

Когда княжна закончила говорить, с карниза крыши, распугав воробьев, взлетела крупная черная птица. Взмах крыльев – и она исчезла в ночном небе.