Вернувшись в Дачи, Юра с остервенением взялся за шкатулку. Мысли об Инге и Филиппе не давали сосредоточиться, а перед внутренним взором то и дело вспыхивали то их сомкнутые руки, то многозначительные улыбки. Ревность была обжигающей и горькой, точно отвар полыни. Юра с детства усвоил, что ему безопаснее казаться тенью, тихой и неприметной. Но как вышло, что, даже обретя дар, он остался невидимкой? Неужели одним людям просто от рождения отсыпано больше этой причудливой смеси перца и пороха в крови, которую называют обаянием?

Еще в школе Юра понимал: те, кто верховодят в шайке детей, не умнее и не добрее остальных. Чтобы стать лидером, не нужно уметь сострадать. Главарь имеет право быть жестоким, насмешливым, холодным. Или просто пустым, как болванчик. Это несправедливо, но жизнь вообще редко раздает подарки по заслугам.

– Спорим, княжну задушил любовник? – ворвался в размышления Юры голос Павлы. – Наверняка какой-нибудь слуга, иначе она не скрывала бы это от сестры.

– Спорим, – угрюмо согласился Егор. – Я вот ставлю на отца, которому не понравилось, что дочь опорочила фамилию. Или на брата.

– Август не стал бы, – твердо сказал Митя. – И… он же был тогда совсем юным.

Их голоса только раздражали. В конце концов Юра выгнал всех на веранду, а сам остался на кухне. Он поставил шкатулку на середину стола и достал первую безделушку – костяной гребень.

– Княжна Зарецкая, княжна Зарецкая, явись на мой зов! – прошептал он, чувствуя себя идиотом.

Гребень молчал. Не откликнулись воспоминаниями и другие вещи, которые Юра доставал из шкатулки и откладывал в сторону. Сколько он ни перебирал их, сколько ни грел между ладонями, видения больше не появлялись. Когда шкатулка опустела, на дне Юра увидел пожелтевший листок бумаги. Осторожно развернув его, он прочитал:

«Гражданка Зарецкая!

Революционный комитет издал приказ, объявляющий поместье Заречье собственностью трудящихся. Отряду под моим командованием предписано занять усадебный дом для организации обороны. Вы эксплуататор и классовый враг, но вы женщина, и я лично не желаю вам зла, а потому настаиваю на вашем отъезде. Так будет лучше для всех».

Подписи не было, но Юра узнал почерк – он принадлежал Степану Соломатину. Документы, подписанные его рукой, попадались в архиве старика Козоедова. Будущий пророк, если судить по его письмам, был человеком спокойным, сдержанным и здравомыслящим, пока не переступил порог поместья Заречье.

Юра еще раз перебрал в голове все странные приступы безумия, произошедшие в доме. Пропавший отряд фашистов, замурованный в подвале. Свихнувшийся Художник, умоляющий не будить призрака. Библиотекарша, которая убила постоянного читателя. Между этими событиями и смертью княжны Ксении была связь, Юра чувствовал ее интуитивно. Истории из разных времен казались ему деталями одной чудовищной головоломки. Не хватало лишь нескольких фрагментов, чтобы сложить картину целиком.

«Поместье одержимо злом», – вспомнились слова человека, которого Митя называл Учителем.

Выглянув на веранду, Юра увидел идиллическую картину: Егор, подняв капот, что-то рассказывал Митеньке про устройство внедорожника. Павла качалась в гамаке и листала журнал – старый и потрепанный, видимо, найденный на чердаке. Прервав свои занятия, все с интересом и надеждой посмотрели на Юру. Он разочарованно покачал головой.

– Старая карга требует невозможного! – сказала Павла в сердцах. – Убийца, наверное, еще лет семьдесят назад свалил за границу. Где нам искать его? Во французском доме престарелых?

– Погоди. – Юра поморщился, пытаясь поймать за хвост крутящуюся в голове мысль. – Что тебе сказал Художник про убийство подростка-неформала?

– Что убийца не он, что он стал чужими руками. И что кого-то нельзя будить. – Павла провела языком по нёбу. – Ты сейчас серьезно? Думаешь, этот бред нам как-то поможет?

– Есть еще одна байка, которую мы не проверяли, – уклончиво сказал Юра, вставая с места. – Но для этого надо будет еще раз съездить в архив.

– Я тебя отвезу. – Егор захлопнул крышку капота. – Не люблю сидеть без дела и в сотый раз бессмысленно обсуждать одно и то же.

К нагрянувшим гостям Козоедов отнесся приветливо, хоть и выглядел усталым и рассеянным. Что-то странное творилось со стариком: он отвечал невпопад и, задумавшись, беззвучно шевелил губами, словно продолжал беседу с кем-то незримым. Глаза, обычно лукавые и насмешливые, сегодня были печальны. Казалось, что он смотрит куда-то вглубь собственной души, такой же искореженной, как тело.

Впрочем, возможно, у Козоедова всего лишь ныли суставы на погоду. Сидор Лукич куда-то собирался и просто оставил Юре ключи от дома и архива.

– К Петру-угоднику схожу, – пояснил старик. – А то мысли в последнее время разные в голову приходят. Прошлое вспоминается. Боюсь не успеть помириться с одним человеком по-христиански.

Юра за время, пока искал информацию о Зарецких, немного научился ориентироваться в бумажном море и без труда нашел подшивку районных газет за семидесятые. Разложив их по столу в каморке Козоедова, он начал листать хрупкие пожелтевшие страницы. Егор молчаливо стоял за плечом. Он умел не торопить и не говорить под руку.

Советская пресса была скупа на громкие заголовки: в те времена журналисты не любили пугать людей кровавыми ужасами и выдуманными призраками. О трагедии в библиотеке газета говорила сухо и сдержанно.

Женщина, которую в статье деликатно назвали Надеждой Т., была в свое время примерной пионеркой и комсомолкой, писала исторические очерки и статьи, а после института пришла работать в районную библиотеку. Выдавала книги и журналы, пока ее жизненный путь не пересекся с неким И. К., пенсионером и ветераном труда. Тихий, степенный старичок любил посидеть в читальном зале с газетой или сборником стихов, отдавая предпочтение поэтам Серебряного века.

Доподлинно неизвестно, что стало причиной ссоры: может, дедушка вовремя не сдал книгу или слишком шумел в читальном зале. Но тихая доселе библиотекарша разгневалась, да так, что ножиком для очинки карандашей перерезала пенсионеру горло от уха до уха. А потом впала в ужас от содеянного и добровольно сдалась советской милиции. Причину такой выходки Надежда Т. пояснить не смогла, поэтому была приговорена не к тюремному заключению, а к психиатрическому лечению.

Начихавшись вдоволь от бумажной пыли, Юра и Егор вышли на свежий воздух. История с поместьем складывалась совсем уж мерзкая.

– Итак, нечто раз за разом заставляет людей совершать убийства, – осторожно начал Егор. – И Художник считает, что мы это нечто разбудили или вот-вот разбудим. Возможно, лейтенант Кобяков и Гаврила мешают нашему расследованию не от служебного и христианского рвения, а потому, что тоже этого боятся.

Юра вспомнил мысли, которые не давали ему уснуть в первую ночь в Дачах. Он тогда думал о старой гадюке, которая ждет новую добычу.

– Ты веришь, что в поместье может поселиться нечто потустороннее? – осторожно спросил Юра.

Он думал, что Егор рассмеется, но тот был серьезен.

– Ну, современная наука не смогла зафиксировать существование души у человека, тем более способной существовать отдельно от тела. Но никакая наука не объяснит, почему я вижу прошлое в зеркалах, а Инга смотрит по ночам чужие сны. Значит, существует невидимый, неосязаемый след, который мы оставляем в реальности. Почему бы не назвать это призраком?

Какое-то время они оба молчали. По небу над Дачами плыли кучевые облака, похожие на стайку птиц.

– Цепочку несчастных случаев, конечно, нельзя игнорировать, – наконец сказал Егор. – Но ведь в усадьбе работали, занимались, проводили время сотни и тысячи детей и взрослых. Призрак никого не тревожил. Почему?

«Княжна Зарецкая, княжна Зарецкая, явись на мой зов!» – заклинала девочка в круглых очках, и огонек свечи отражался в стеклах кровавым отблеском.

– Возможно, не все так глубоко ныряли в прошлое, и призрак их просто не замечал, – неуверенно предположил Юра. – Библиотекарша писала исторические очерки, помнишь? Давай поищем их в местной периодике?

Очерк действительно нашелся – о князьях Зарецких и судьбе их усадьбы. Юра с удивлением узнал некоторые формулировки: он видел их раньше в материалах, собранных его научным руководителем, Игорем Федоровичем. Автором оказалась Надежда Тихонова. Рядом была помещена ее фотография. Серьезная молодая женщина в круглых очках смотрела на фотографа, сжав губы в ниточку. Юра узнал в ней черты девочки из видения. Надежда могла бы быть ее матерью или старшей сестрой.

– Интересно, где она сейчас, – подумал Юра вслух, глядя на лицо с газетной страницы. – И жива ли?

– Козоедов должен знать, – рассудил Егор.

Они нашли старика в храме Петра-угодника. Сжимая в руках тонкую свечку, Сидор Лукич смотрел на коленопреклоненного красноармейца и шевелил губами, продолжая свой беззвучный рассказ. Пиджак топорщился на горбатом плече, словно скрывал крылья. Но не ангельские, нет. Козоедов походил скорее на черную птицу, одну из ворон, живущих в окрестностях Заречья.

Егор и Юра, не желая мешать старику, терпеливо дождались, пока он зажжет свечу и установит ее в кандило перед иконой. Перекрестившись, Сидор Лукич пошел к выходу из часовни. Сморщенное древнее лицо казалось удивительно спокойным и одухотворенным.

Вопрос Юры удивил старика. Козоедов долго хмурил кустистые брови и крутил пуговицу на манжете рубашки.

– Надежда Тихонова? Я помню тот ужасный случай. Она зарезала партработника Коммунарова то ли в помутнении рассудка, то ли из политических соображений. Сейчас доживает дни в психушке, – ответил Сидор Лукич. – У нее осталась дочь. Она уже взрослая, сама теперь мама… Но она не любит ворошить ту историю.

Юра ожидал увидеть по адресу Тихоновых заросшую бурьяном брошенную развалюху, но, к его удивлению, дом выглядел жилым и очень уютным. Стены были оштукатурены и выкрашены ярко-голубой краской. За оградой виднелся ухоженный огород, между грядками – трехколесный детский велосипед.

На стук из дома вышла миловидная загорелая женщина, за подол которой цеплялась очаровательная девочка-трехлетка в ярком платье. Услышав имя библиотекарши, хозяйка сразу помрачнела. Даже девочка, почувствовав настроение матери, испуганно захлопала глазами, готовясь заплакать.

– Вы из газеты, – сказала женщина, хмуря брови.

Это не было вопросом. Похоже, журналисты нередко досаждали ей.

Велев дочери покататься на велосипеде по двору, хозяйка посторонилась и жестом пригласила Егора и Юру в дом.

– Проходите. Я Ксения, дочь Надежды Тихоновой. И скрывать мне нечего. Казалось бы, больше двух десятков лет прошло, а раз в год кто-нибудь приезжает, выспрашивает, ждет кровавых подробностей. Уезжают разочарованные, не верят. Думают, что я что-то скрываю.

Ксения Тихонова провела Юру и Егора на опрятную, чистую кухню, где аппетитно пахло свежей зеленью и садовой клубникой. Чаю предлагать она не стала. Симпатичное курносое лицо было неприветливо.

– Мне нечего вам сказать, кроме того, что мама была чудесной, заботливой женщиной. Вплоть до того ужасного дня, – сказала Ксения, скрестив руки на груди.

Юра смешался, видя такую реакцию, но Егор оказался умелым собеседником. Он как бы невзначай похвалил дом и сад, спросил про играющую на огороде девочку. Хозяйка немного оттаяла. С тяжелым вздохом она облокотилась о стол и положила подбородок на мягкую руку.

– Мы не журналисты, – сказал Юра, заметив, что Ксения к ним потеплела. – Мы изучаем историю Заречья. Я видел очерки Надежды Тихоновой…

– Если у мамы и была мания, то это поместье, где она работала. – Ксения невесело усмехнулась. – Она так и говорила: живем в историческом месте, но совсем ничего о нем не знаем. Собирала письма, альбомы, старые фотографии. Она даже меня назвала в честь пропавшей княжны из их рода, представляете? Мне советовали поменять имя, говорили, плохая примета, но я в это не верю.

Ксения достала с верхних полок шкафа несколько пыльных папок. Для этого ей пришлось разобрать баррикаду из банок с чаем, цикорием и сушеными травами. На стол перед Юрой легли старые документы.

Рабочие материалы для статей. Родословные Зарецких, выписки о датах рождения и смерти. Черно-белые фотокарточки с молодыми Софьей и Ксенией: сестры были в нарядных платьях, с завитыми волосами, уложенными в сложные прически. А вот и уже знакомый Юре по видению белокурый юноша в жилете, фраке и рубашке со стоячим воротником. Приписка на обороте фотографии вопрошала: «Жених Софьи?» На этой фотокарточке он неуловимо напоминал Филиппа – не лицом, но поворотом головы и мягкой улыбкой.

Ксения отвернулась, обхватив себя руками за плечи, и уставилась в окно. Спина вздрагивала. Когда женщина обернулась, стало видно, что глаза у нее покраснели.

– Мама так и не смогла объяснить следователям, что на нее нашло в тот день. Она утверждала, что не помнит, как убивала. Она даже не была близко знакома с тем пенсионером, Коммунаровым! Он был просто очередным читателем библиотеки. Представляете, родственники Коммунарова решили, что она была одержима бесами! Обращались к священникам, экстрасенсам. Каждый переживает трагедию по-своему.

– Можно узнать их адрес? – осторожно спросил Юра.

– Не добились сенсаций от меня, поэтому пойдете к детям убитого? – Губы Ксении презрительно скривились. – Как хотите. Улица Розы Люксембург, дом семь. Дом, кстати, приметный, не пропустите.

Юра хотел задать еще пару вопросов, но Егор покачал головой: достаточно, мол. Так и не выпив чаю на светлой уютной кухоньке, они стали собираться. Воспоминания явно причиняли Ксении Тихоновой боль.

Когда Юра и Егор заехали домой, чтобы перекусить и отдохнуть, оказалось, что Инга еще не вернулась из Зарецка. На перилах веранды стояла ее чашка с недопитым утренним кофе. В коричневой гуще плавали сухие листья. На столе лежал раскрытый альбом, испещренный беспорядочными странными рисунками, перетекающими один в другой. На них были люди с птичьими головами и изгибы коридоров, становящиеся извивами плюща.

– Инга точно в порядке? – спросил Юра, отчего-то тревожась. – Вдруг ее тоже похитили?

– Или она просто на свидании. Что вероятнее, как считаешь, умник? – Павла усмехнулась. – Лично я ей завидую. В этой дыре со мной хотел провести время только придурок в маске и с ножом.

Она грелась на солнце в компании чайника и вазочки с печеньем. Ссадина на голове давала ей право ничего не делать уже законно.

– Благодаря нашим способностям мы невольно узнаём секреты, которые люди предпочли бы прятать даже от самых близких. Это требует иного уровня доверия, – философски сказал Егор, поднимаясь на веранду и наливая себе чаю. – Неудивительно, что кто-то в итоге влюбился.

Юра снова представил Ингу и Филиппа рядом. Возможно, их насмешливый наниматель сейчас перебирает пламенно-рыжие волосы тонкими пальцами. Или вслух читает книгу, положив голову на загорелые, испещренные веснушками колени. Или целует родинки на золотистом плече. Словом, делает все то, что сам Юра представлял, когда ему хватало смелости. Стало горько и противно до тошноты.

Должно быть, он выглядел жалко, потому что Егор покровительственно хлопнул его по плечу и сказал:

– Не переживай, ты еще встретишь девушку своей мечты.

В голосе Егора звучало сочувствие. Юра сбросил с плеча тяжелую руку, развернулся и пошел прочь.