Митя не понимал, как вышло, что его сочли недостойным. Разве мало он сделал, чтобы заслужить доверие Учителя? Неужели он недостаточно старался в истории с особняком Зарецких? Или его подвели сомнения? Наставник всегда читал его разум, будто открытую книгу.

Митя привык доверять Учителю, но были вещи, которые заставляли его колебаться. Они, как насыпанные в постель крошки хлеба, мешали спать, кололи, заставляли ворочаться. Митя не любил думать об этом, но мысли сами собой лезли в голову.

Например, иногда Учитель заставлял лгать. Митя должен был называть себя другим именем, а наставника – дедушкой. Это было дурно. От постоянной лжи собственные слова и даже мысли начинали казаться Митеньке скользкими и липкими. Но он продолжал врать, потому что Учитель говорил, что так нужно.

Или вот еще – деньги. Они добывали их по-разному, но редко – законно. Обычно наставник разыгрывал спектакли вроде спиритических сеансов для безутешных родственников погибшего. Митя притворялся, что в него вселился дух покойного, и замогильным голосом говорил туманные фразы.

«Почему мы лжем этим людям, если ты умеешь призвать настоящего духа?» – спросил он однажды.

«Слишком опасно, – сказал Учитель небрежно. – Призрак может и не захотеть уйти. Я готов проводить такие ритуалы, но по особым поводам и не чаще, чем раз в несколько лет… А есть нам с тобой надо каждый день».

Но впервые Митя усомнился в наставнике, когда ему было десять. Они тогда еще жили в общине. Люди приезжали к Учителю, падали ниц и просили о помощи. Они все были разные: богатые и бедные, худые и толстые, красивые и невзрачные. Только одно объединяло их: каждого пожирала болезнь.

«Они умрут?» – спрашивал Митя у братьев по вере. Ему не отвечали.

Учитель собирал отчаявшихся больных на проповеди. Он говорил, что может избавить их от всех бед за богатое пожертвование. И люди жертвовали, деньги текли рекой, машины братьев по вере становились все дороже.

Но никто после этих пожертвований не поправлялся. Крестов за оградой становилось все больше.

«Почему Бог не излечил их?» – спросил как-то Митя у наставника.

«Они все были грешниками», – сказал тогда Учитель, тонко улыбнулся и поправил перстень с драгоценным камнем на мизинце.

С тяжелой душой Митя бродил по кривым улочкам Дач. Он не привык подолгу переживать о чем-то, но сейчас тревоги бурлили внутри него, будто в котле, а чувства кипели, готовые выплеснуться. Отвратное варево получалось! Почти физически он ощущал кислый привкус разочарования на языке. Интересно, так чувствует свой дар Павла – надменная невежда, которая усомнилась в словах Учителя?

Погода тоже портилась. Духота стала невыносимой, в воздухе запахло скорой грозой. Темные тучи собрались над руинами поместья Зарецких. Далеко, еще нестрашно, заурчал гром, и первые тяжелые капли упали на землю. Подняв голову, Митя обнаружил, что, не загадывая заранее, снова набрел на краеведческий музей, и посчитал это знаком судьбы.

На этот раз Козоедов открыл неохотно.

– Чего тебе? – проворчал старик с порога.

– Я хотел спросить о поместье…

– Поместье-поместье-поместье… Тьфу ты! Что же оно вам всем покоя не дает? – Хранитель музея посторонился, пропуская внутрь нежеланного гостя. – Ладно, заходи уж! Гроза собирается.

И действительно – косой дождь забарабанил по крыше. Бродячие собаки перебрались под навес. Из дома напротив, в бигуди и одном халате, выбежала женщина, чтобы снять с веревок белье.

Митя охотно шагнул в пыльный уют краеведческого музея. Козоедов не повел его к экспонатам, а пригласил сразу в каморку, где грелся на электрической плитке закопченный чайник и пахло валерьянкой. Все чашки и блюдца у старика были какие-то неправильные, с трещинками и сколами. У кружки, которая досталась Митеньке, давно разбилась ручка.

– В наше время сломанные предметы чинили, а не выбрасывали, – с гордостью сказал Козоедов. – Поэтому и люди добрее друг к другу были.

Глядя на его горбатое плечо, Митя подумал, что хранитель музея и сам сломанный. Может, он сшит из разных кусков, а под одеждой прячет стежки? От одного человека досталась нога, от другого – туловище, а от третьего – только правая лопатка?

– Вы верите, что дом Зарецких может быть одержим бесами? – спросил Митенька. – Вы же старый совсем. Вы, наверное, помните его еще с революции!

Козоедов криво улыбнулся.

– Я и правда долго живу, – сказал он, разливая чай по уродливым кружкам. – Но, сколько себя знаю, зло обычно творят люди. Если приглядеться внимательнее, за каждым проклятием стоит воля человека, вот что я думаю.

– Тогда кто убил немцев? Их же был целый отряд!

– Да мало ли кто. Партизаны, например.

Митя нахмурился. В полотне слов старика, пусть и ладно скроенном, никак не сходились края.

– Нет, партизаны не стали бы прятать тела, – упрямо возразил Митенька. – И потом, их же не просто закопали в подвале! Их спрятали в одном из закутков под домом, о котором знали только хозяева. Один человек, который не стал бы повторять слухи понапрасну, считает, что это злой дух. Может, это призрак Ксении, бывшей владелицы особняка? Не Софья же из Франции явилась!

Козоедов усмехнулся. Бросив кубик рафинада в кружку, старик так долго смотрел на расходящиеся по чайной глади круги, что Митя забеспокоился, не уснул ли он.

– Вы все время забываете, – наконец нарушил молчание хранитель музея, – что у князя Зарецкого было трое детей.

– Но Август пропал.

– Август пропал во Вторую мировую войну. Я не хотел рассказывать эту историю, но, видно, придется. Слишком вы любопытные.

Сидор Лукич вздохнул, собираясь с мыслями. Митя не торопил старика. Белый пар туманом поднимался над чашками.

– В то время я уже жил на Дачах, поэтому знаю всю историю доподлинно. Август Аркадьевич выехал из страны холодной осенью семнадцатого года, а вернулся кровавым летом сорок первого. Он всегда хорошо говорил по-немецки. Командир был им доволен и считал полезным молодого русского эмигранта.

Хранитель музея склонил набок голову, пристально глядя Мите в глаза. Казалось, он выискивал в его лице нечто важное. Ветер распахнул форточку, и в каморку ворвался свежий запах дождя. По столу, осторожно перебирая длинными тонкими лапками, пробежал паук.

– Август ошибался, – сказал Козоедов. – Не суди его строго. Он был зол на весь мир и очень хотел вернуться домой. Но, оказавшись в Заречье, он осознал, что не вернется никогда. Потому что в тот миг, когда он решил прийти на родную землю захватчиком, он лишил себя дома навсегда. Понимаешь?

– Да, наверное, – неуверенно сказал Митя. Ему было трудно представить чувства молодого князя.

– И Август понял. Понял – и испугался. Поэтому, оказавшись в особняке, он решил, что раз не сможет жить в доме, то станет его злым духом. Так же, как, говорят, стала его сестра Ксенька. Когда была его очередь помогать повару, он насыпал немцам вместо соли крысиный яд и ушел. Он ждал в парке, пока все не закончилось, потому что не хотел на это смотреть, и вернулся, только чтобы скрыть тела. В подполе, где играл когда-то в прятки.

Козоедов замолчал разом, будто испугался, что наговорил слишком много. Вековая усталость отразилась на его лице. Митя все понял, но от осознания, кто перед ним, почувствовал не осуждение, а только жалость.

– А что стало с Августом потом? – спросил он с сочувствием.

– С Августом? Не знаю. После этого он исчез навсегда. Может, он и правда стал одним из призраков особняка.

– На его месте я бы сменил имя, – сказал Митенька как бы невзначай. – Но жил где-то рядом. Следил за своим бывшим домом издалека.

– Сменить имя? Да, это могло бы помочь.

Дряхлый смотритель музея Козоедов, которого в Дачах считали чудаком, печально улыбнулся. Похоже, ему давно хотелось выговориться. Митя прочитал в умных темных глазах благодарность и решил про себя, что никому не раскроет этот секрет. В конце концов, его вера учила, что каждый имеет право на искупление.

За эти сутки ряд кружек на подоконнике в комнате Инги стал длиннее, а тени у нее под глазами залегли глубже. Зевнув, она молча протянула карту. Чертеж был сделан не слишком умело, но места оставались узнаваемыми: лестница, разделенный стенами на несколько отделений подвал, слуховое окно.

– Ты же не пойдешь прямо сейчас? – спросила Инга, протирая глаза. Пальцы у нее были перепачканы чернилами, поэтому на щеке остался темный след.

Погода за окном к тому времени окончательно испортилась. Ливень стоял стеной, потоки воды с шумом стекали по шиферной крыше, вдали рокотал гром. У Мити пальто промокло на швах.

– Именно сейчас и надо, – сказал он, шмыгнув носом. – Кобяков в такую погоду не станет рыскать по парку.

– Остальная команда не одобрит, – нахмурилась Инга.

Из соседней комнаты доносились звуки телевизора и веселые голоса. В доме приятно пахло жареной картошкой с луком.

– А со мной никто и не должен идти. Одному пробраться проще.

– Никто тебе не позволит. Это рискованно. Художника поймали, но мало ли кто еще…

– Ночевать в доме одной тоже было рискованно, – перебил Митя. – Но ты все-таки попросила довериться тебе.

– Потому что я точно знала, что справлюсь!

– Не знала. Это только Бог ведает. – Митенька накинул капюшон. – Но люди делятся на тех, кто не умеет сидеть сложа руки, и тех, у кого кровь холодная, как у рыбы. Ты из первых, я тоже. Так что не мешай мне и успокой как-нибудь остальных, если меня хватятся.

Он сложил карту вдвое, спрятал ее во внутренний карман пальто и вышел из комнаты прежде, чем Инга успела придумать новые возражения.

Погода действительно стояла мерзкая. Небо почернело. Изредка молния белым клинком вспарывала тучи, и тогда крыши поселка озарялись слепящим светом. Капюшон почти не спасал. Ледяные струи дождя затекали под воротник, в ботинках хлюпало.

Дойдя до поля, Митя хотел было повернуть назад. Напитавшись водой, земля превратилась в непроходимое болото. Но воспоминание о том, как его сочли недостойным возложенной миссии, подтолкнуло в загривок. Увязая в грязи, оскальзываясь и ворча под нос, Митенька прошел тот же путь, который преодолел еще утром вместе с Учителем, и кое-как добрался до реки. Над самой головой ударила молния, оглушительно пророкотал гром. Вспышка осветила бурную, неспокойную воду.

Плыть Митя не решился. Поток был слишком быстрым, да и вымочить карту не хотелось. К счастью, чуть дальше на берегу нашелся поваленный ветром дуб. Там, где ствол надломился, торчали белые щепки. Кора была влажной и скользкой. Перекрестившись, Митенька взобрался на дерево и осторожно выпрямился, руками помогая себе поддерживать баланс. Сейчас он казался самому себе хрупкой стрекозой, которую ничего не стоит сдуть сильному порыву ветра. За спиной, будто сломанные крылья, захлопали полы пальто. Но ствол дуба, к счастью, оказался достаточно широким, чтобы по нему получилось пройти.

К тому времени, как Митя добрался до руин поместья, совсем стемнело. Он заблудился бы в густом, как лес, парке, если бы не фары милицейской машины. Лейтенант Кобяков прятался от дождя внутри. Подобравшись ближе, Митенька увидел круглое лицо с пышными усами. Тогда он сделал крюк, чтобы обойти особняк с другой стороны, продрался сквозь заросли крапивы и на ощупь отыскал знакомое окно, наполовину уходящее в землю. По лицу каменной девы-птицы, как слезы, струились капли дождя.

Почву от долгого ливня развезло. Ноги скользили, в ботинках уже давно хлюпало. Митя сначала осторожно опустился на корточки, убрал несколько кирпичей, а потом, убедившись, что никто не следит за ним, ужом просочился в окно.

После разверзнувшейся над поместьем грозы в подвале было удивительно тихо. Где-то далеко над головой шумел ливень, а ветер обрывал с деревьев листву, но под каменные своды подземелья долетал только далекий ропот грома и шорох дождя.

Митя был в подполе, но в том, что прячется под столовой, маленьком и нестрашном. Чтобы найти подземелья, по которым Инга блуждала во сне, требовалось повторить путь Художника.

Когда глаза немного привыкли к темноте, Митя отряхнул забрызганное пальто и по узкой лесенке выбрался в место, которое было раньше столовой. Там он достал из внутреннего кармана карту. Только сейчас он понял, что просчитался: нужно было прихватить с собой фонарик.

Сверкнула молния. Падающий из окна отблеск на несколько секунд осветил рисунок Инги. Митенька постарался запомнить его в деталях. Лестница в подпол. Дальше идти, касаясь стены левой рукой. Арка. Другая часть подвала – сейчас она сильнее разрушена. Проход в следующее помещение.

Молния погасла, и дом снова погрузился во тьму. Митенька вышел в библиотеку, добрался до выхода на лестницу и спустился в липкий густой мрак. Он пошел, касаясь рукой шершавой стены. В подполе было тихо и гулко, как в бочке, не звенели даже проклятые нити судьбы, как будто злой дух уже покинул это место. Или, наоборот, призраку оказалось по душе, что его могилу наконец-то найдут? А если нет и не было никакого беса?

Но такого не может быть, иначе Филипп не стал бы просить Учителя приехать. И сам наставник говорил, что схватка с темным духом этого поместья еще впереди. Есть ли повод не верить его доводам? Неужели слов Павлы, которую Митя не знал еще пару недель назад, достаточно, чтобы усомниться в духовном отце? И все же ее недоверие бросило семена в почву, и теперь они прорастали, болезненно разрывая корнями душу.

Тупик. Там, где на карте был проход в новое помещение, Митенька уткнулся лбом в кирпичную стену. Он пошарил рукой по холодной кладке, но не смог нащупать ничего похожего на дверь. Наверное, он что-то перепутал. Нужно выйти на свет, еще раз изучить рисунок. Возможно, придется начать путь сначала, от лестницы. Или, может, он ошибся, и сны – это всего лишь сны? В конце концов, даже сама Инга не знает, что из них – правда.

Во что он вообще может верить сейчас? Лабиринты темных комнат, лабиринты сомнений.

Сердясь на себя за колебания, Митя саданул кулаком по стене. Осколки кирпича с тихим шорохом посыпались под ноги, а рука неожиданно легко прошла внутрь, не встретив препятствия. Сны Инги не врали. Когда-то здесь действительно был проход. Стена оказалась ложной, кое-как маскирующей еще одну комнату. Затаив дыхание, Митенька стал торопливо разбирать кладку. Под его слабыми пальцами кирпичи крошились, будто мел. Казалось, сам дом хочет скорее отпустить призрака на свободу. Наконец проход получился достаточным, чтобы в него смог пролезть щуплый подросток.

Мрак внутри этого помещения оказался еще гуще, чем в остальной части подвала. Не понять было, что это за место: для комнаты оно оказалось слишком мало, но и на один из заложенных камнями каминов не походило. А вот для склепа – в самый раз. На полу что-то лежало. Дотронувшись рукой, Митя почувствовал кружево платья, тонкое и хрупкое. Еще до того, как коснулся костей, он понял, что нашел то, что нужно. Сейчас он узнает, что сталось с Ксенией, а завтра вернется сюда, приведет Учителя и Филиппа. Докажет, что стоит доверия. Его друзья получат вознаграждение за труды, он – уважение наставника. Мир снова станет понятен.

– Прости, что нарушаю твой покой, – прошептал Митя одними губами.

Когда он прикоснулся к костяной руке, ему на миг показалось, что скелет в ответ слегка сжал пальцы. Противно не было. Скорее, это походило на ощущение, когда дотрагиваешься до сухой палочки, а она оказывается и не сломанной веточкой вовсе, а хитрым жуком.

Грудь сдавило. Легкие в клетке ребер содрогнулись, пытаясь расправиться, но воздуха не было. Однажды Митя уже испытывал это чувство – когда его хоронили заживо. Он сразу понял, что это значит: Ксения умерла от удушья. Ее удавили, а потом оставили здесь, едва живую, замуровав в стене: кажется, когда-то жестокие цари поступали так со строителями, чтобы их дворец крепко стоял многие века. Но было и что-то еще. Второй огонек жизни, погасший вместе с княжной. В тот день умерли сразу двое.

«Дитя, – понял Митенька. – Она ждала ребенка».

Ощущение тут же развеялось. На земле перед ним лежали всего лишь бренные останки.