Радостное настроение, овладевшее было командой, сдулось, как шарик на следующий день после праздника. Маленький домик, увитый сухим плющом, снова погрузился в мрачную задумчивость. Шахматы вернулись в сервант, где и пылились, видимо, последнюю четверть века. Инга затворилась в комнате с альбомом и карандашами. Она не вышла наружу, даже чтобы поужинать, поэтому Егору пришлось отнести тарелку макарон по-флотски к ней в нору. Митя вяло поругался с Павлой из-за того, кому мыть посуду, но оба делали это без азарта, поэтому ссора угасла. Все разговоры так или иначе сходились к проклятой усадьбе.

– А последнее убийство могло бы произойти вчера, – напомнил Егор. – Похоже, усадьба способна свести человека с ума.

Павла поежилась. Она уже сняла повязку, но синяки под глазами и бледное лицо без тени косметики напоминали о том, что с ней произошло.

– Поместье одержимо злым духом, – напомнил Митенька. – Так сказал Учитель.

В тот вечер ему долго не давали заснуть мысли о злом духе, который поселился на руинах. В темноте Митя смотрел на строгие тонкие лица праведников с икон и шепотом твердил молитву. Инга у себя в норе все еще скрипела карандашом. Из-под двери ее комнаты лился теплый желтый свет.

«Хорошо, что Ксению не нашли и уезжать никуда не надо», – подумал Митя и тут же испугался собственных мыслей. Ему следовало радоваться, ведь он воссоединился с наставником, а не сожалеть о грядущей разлуке с профанами, не понимающими истинной веры. Но привычные слова молитв ничем не могли помочь ему.

На следующее утро снова заглянул Учитель. На нем был подержанный, но все еще красивый костюм в полоску, от которого слабо пахло нафталином. Наверное, его продали по уценке в какой-нибудь комиссионке. На безымянном пальце горел перстень с поддельным камнем из зеленой стекляшки.

– Прогуляйся со мной, отрок, – велел Учитель.

– В часовенку, на службу? – спросил Митя.

Оказавшись отрезанными от братьев по вере, они изредка посещали приход обычной провинциальной церквушки того города, в котором останавливались на несколько лет. Митя знал молитву лучше, чем священник, и сердился, когда тот сбивался и путал текст. В его поганом рту, из которого по праздникам пахло пивом, святые слова становились неповоротливыми и тяжелыми, как валуны, преградившие узкую тропинку к роднику. Он не понимал, что мелет, не носил Господа в сердце и стращал редких верующих учеников церковной школы посмертными муками, если они будут грубить старшим и курить сигареты.

– После, – пообещал Учитель. – И шашлыка потом вместе отведаем. Сперва прогуляемся до особняка Зарецких. Хочу показать тебе другую дорогу в поместье.

– Зачем другую? – насторожился Митя.

– На главной дежурит милиция, – бесхитростно сказал Учитель. – Но к руинам можно подобраться с полей.

Он низко надвинул на лоб шляпу. Раскаленный добела солнечный диск снова высоко стоял над Дачами. Учитель старался не загорать слишком много. Кожа у него и так была коричневой, как пергамент, и такой же тонкой, а лицо покрывали мелкие родинки.

Узкими извилистыми переулками они вышли к полю, заросшему бурьяном. Земля здесь была дрянная: вся в трещинах, высохшая и какая-то серая. Может, когда-то тут сеяли рожь или пшеницу, но эти времена давно прошли. Из каменно-твердой почвы пробивалась только сорная трава, крапива с узорчатыми листьями и желтыми сережками да мясистые лопухи. Митя сразу же нацеплял репьев на штанины и рукава.

Приличной дороги не было и в помине – идти пришлось неверной тропкой. Мошки и комары облаком вились в воздухе.

Митенька всю ночь думал, как поведать Учителю о своих сомнениях, но сейчас не знал, с чего начать разговор. Его колебания не укрылись от мудрого взора наставника.

– Я чувствую, что твое сердце неспокойно, – сказал Учитель. – Могу ли я дать тебе утешение?

Митенька покачал головой. От долгой ходьбы рубашка взмокла на спине и неприятно липла к лопаткам. Дорожная пыль забивалась в ноздри, на щеке чесался комариный укус.

– Мне не хочется расставаться с ребятами, – признался Митя, глядя себе под ноги.

– Я вижу, что ты сомневаешься в избранном пути. – Учитель проницательно посмотрел на него. – Ты встретил ровесников, нашел друзей. Ты видишь, что они живут иначе, чем мы, и завидуешь. Зависть – грех, но я не сужу тебя. Это в природе человека, ибо он слаб и мирское искушает его.

– Ты говорил, что мой дар – это чудо, поэтому я должен прятаться. Но я встретил людей, которые не прячут свои умения. Некоторые из них даже помогают людям.

– И ты бы хотел быть как они?

– Я хотел бы быть свободен.

– И оставил бы меня? – в голосе Учителя укоризна мешалась с насмешкой. – Бросил бы своего дряхлого наставника?

– Даже птенцы однажды улетают из гнезда.

Несмотря на солидный возраст, Учитель шел быстрее. Митя, пытаясь не отстать, даже запыхался. Тропинка петляла, теряясь в густой траве. Черные руины поместья Зарецких маячили впереди, но, казалось, не становились ближе.

– Раньше это поле принадлежало князю Зарецкому. – Учитель сорвал цветок клевера и растер в сухих пальцах. – Здесь, наверное, паслись его лошади. Или коровы. Как думаешь?

Митенька скованно пожал плечами. По наставительному тону он понял, что сейчас последует одна из притч.

– Пусть будут кони, – улыбнулся Учитель. – Потом поле забрали большевики, и оно стало общим. Люди трудились все вместе, даже в войну. Растили хлеб. А затем колхоз развалился. Больше никто не приходит сюда работать. Что стало с полем?

Митя уставился на заросли сорной травы, пыльные листья лопуха, сухие колючки. Там, где трава не росла, чернели прогалины непаханой земли.

– Оно болеет, – сказал он.

– Да, – Учитель одобрительно кивнул. – Поле не приносит больше пользы, поэтому увядает. А что происходит с человеком, если у него нет цели?

– То же самое?

– Именно, мой мальчик. Человек должен служить другим, иначе сердце его будет сухим, как эта земля. Ты хочешь свободы, но у тебя есть долг, как и у этого поля. Ты оказался здесь, потому что Господь уготовил для тебя особенную роль.

– Я и так делаю все, что могу, чтобы раскрыть тайну дома Зарецких.

Митя поморщился. Он чувствовал, что устал, мышцы налились тяжестью, а на лодыжке чесался крапивный ожог.

– Твоя роль гораздо больше. Ты поможешь мне в том, чтобы избавить это место от злого духа.

– Правда? – оживился Митенька. Вот это уже звучало весело!

– Когда я врал тебе? – Учитель улыбнулся, и морщинки лучиками разошлись от его глаз. – Придет время, и ты спустишься вместе со мной в подвалы поместья, чтобы разрушить проклятие. Но это опасно. Готов ли ты, если придется, пожертвовать жизнью?

Взгляд Учителя на этих словах стал тяжелым и пристальным. Митенька зябко повел плечами. Несмотря на жару, крупные мурашки пробежали по загривку. Он понял, что это не фигура речи. Пожертвовать жизнью? Митя не боялся смерти, но и никогда не искал ее сознательно.

– Подумай хорошо, – смягчился Учитель. – И над моими словами, и над притчей. Время еще есть.

Там, где заканчивалось поле и начиналась полоса деревьев, их встретил Филипп. Златовласый, в светлых брюках и ослепительно-белой рубашке, он был заметен, как солнце на восходе. Филипп сидел прямо на траве, подстелив пиджак, и жевал былинку. За его спиной, кое-как укрытая сломанными ветками, стояла черная иномарка. Две колеи от колес рассекали поле.

– Долго вы, – проворчал он.

Филипп нервно взъерошил волосы, в которых запутались зонтики одуванчика.

– Приезжать на машине неосмотрительно, – заметил Учитель.

– А что, я должен был тащиться пешком? – фыркнул Филипп. – Черт! Теперь, когда в усадьбе нашли скелеты времен Второй мировой, нас туда не пустят на пушечный выстрел. Уже, говорят, пригласили археологов и журналистов. А так все хорошо начиналось!

Сердясь, он ударил кулаком по земле. Митя потупился, невольно чувствуя вину за то, что наткнулся на злополучные кости.

– Вчера мы нашли путь со стороны парка, – пояснил для него Учитель. – Но придется перейти реку вброд и полазать по кустам. Мне это не по возрасту, Филиппу Генриховичу не по статусу.

– Это я запросто! – понял намек Митенька.

– Тогда посмотри, как охраняется поместье, есть ли пути внутрь, и возвращайся, – напутствовал Учитель. – Храни тебя Господь.

Напоследок он быстро осенил Митю крестным знамением, поочередно коснувшись лба, груди и обоих плеч. Пальцы у него все еще были перепачканы в пыльце клевера.

Тропинка петляла между деревьев, обманывая и грозя завести в яму. Перебравшись через рыжую спину бугра, заросшего сухой травой, Митенька спустился к реке. Темная гладь воды давно подернулась ряской, как зарастает плесенью долго простоявшее в погребе варенье. Запах тины ударил в ноздри. В камышах раздались всплески и кваканье.

Митя разулся, спрятал ботинки в зарослях дикой калины и босиком пошел вдоль берега. Нагретый за день песок обжигал пятки. Оводы вились над головой, норовя сесть на ухо. Там, где река казалась мельче, Митенька решился перейти вброд. Из-за ряски дно почти не просматривалось, поэтому в какой-то момент, оступившись, он провалился сразу по грудь. На другой берег он выбрался мокрый и весь перемазанный тиной, будто кикимора.

Здесь начинался парк. Дальше идти пришлось осторожнее, чтобы не привлечь внимание нежелательных свидетелей ни шагами, ни треском кустов.

Митя шел, припадая к замшелым стволам, и все думал о словах Учителя. В храме он удивлялся, глядя на фреску, где Господь представал в грозовых тучах, с гневно пылающими очами. Для него Бог был другим – милосердным и добрым. В благодати своей Он подарил людям прекрасный мир, полный цветов и трав, зверей и птиц, и дал волю, чтобы этим управлять. Он не грозил своим детям страданиями и не судил их, а жалел каждого, даже самого паршивого. Бог заменял для Мити понимающего, заботливого отца, которого ему всегда не хватало. С детства, стоя на коленках в холодной келье после немудреной молитвы, он чувствовал себя легче, стоило открыть очам Господа свои горести и еще мелкие, детские прегрешения.

Разве может Бог хотеть, чтобы кто-то жертвовал собой? Разве в этом Его замысел? Он дал людям глаза, чтобы смотреть на красоту, уши, чтобы слышать прекрасное, и жизнь, чтобы радоваться. Можно ли отдать это добровольно?

Для Мити верой был пронизан весь мир. Он чувствовал присутствие Господа особенно ярко не в храме и не во время молитвы, а утром, когда выходил во двор и ощущал на лице лучики солнца. Бог – это красногрудый снегирь, который прыгает по окошку. Клейкий запах раскрывшихся почек на старом платане. Тенистая полянка земляники в голодный год, о которой не знают старшие братья по вере.

Митенька остановился, когда между деревьями показалась желтая ленточка. Издалека он различил машину: «бобик» с погашенными мигалками стоял у белой беседки. Рядом курил незнакомый тщедушный милиционер в голубой рубашке.

Подвальное окно, которое вело в склеп с замурованными фашистами, оказалось заколочено досками. К счастью, Митя, еще в первый день облазивший руины, знал другой ход – под барельефом с птицами. Этот путь никем не охранялся и не просматривался из беседки. Вынуть несколько шатающихся кирпичей – и даже крупный взрослый человек легко пролезет туда. Не рискнув подбираться ближе, Митя повернул назад.

Возвращаясь, он не стал искать брод, а нырнул в реку сразу, как лягушка. Плыть в заболоченной воде оказалось сложно, словно в киселе. Оказавшись на другом берегу, Митенька всунул в ботинки грязные босые ноги, выжал волосы и так же тихо, стараясь не трещать кустами, пошел по тропинке. Уже поднимаясь на бугор, он услышал голоса.

– Вы смеетесь? – шипел Филипп. – Он не подходит! Да будь он хоть трижды ваш воспитанник!

– Другого человека для тебя я найти не смог, – отвечал ему Учитель.

Они спорили вполголоса, но Митенька все равно различал каждое слово. Он остановился, навострив уши.

– Мы же договаривались! – Филипп шумно вздохнул. – Вы знали, что мне нужен не пятнадцатилетний пацан!

– Тогда возьмите кого-то другого из собранной вами команды.

– Как будто это так просто!

Митя прикусил щеку до боли, чтобы сдержаться и промолчать. Что это значит? Разве он плохо справляется? Почему и Филипп, и Учитель считают, что он не подойдет? Неужели его сомнений во время разговора в поле оказалось достаточно, чтобы его роль в победе над злым духом отдали кому-то другому?

Голоса стихли. Митя еще какое-то время стоял на месте, напрягая слух, но разговор, очевидно, был закончен. Только шумела вдали река и звенели стрекозы. Одежда, быстро высохшая на солнце, совсем задеревенела и теперь сковывала движения. Тогда Митенька полез на бугор дальше, нарочно громко ломая кусты. В груди было горячо и клокотало от обиды.