Павле снилось, что она, снова маленькая, гуляет с отцом в парке. Папа ведет ее куда-то за руку, а она капризничает, просит мороженое, не хочет никуда идти. В конце концов она топает ногой и вырывает маленькую ладошку из сильной отцовской руки. Папа хмурится и строго говорит:

– Будешь так себя вести, оставлю тебя здесь, а себе найду другую девочку!

Маленькая Павла надувает губки и отворачивается, гордо вздернув подбородок. Она знает, что отец шутит. Он никогда ее не бросит. Но папа действительно разворачивается и, ни разу не обернувшись на дочь, уходит прочь, растворяется в толпе людей вокруг. С отчаянным плачем Павла бежит следом, хватает отца за куртку, но, когда тот разворачивается, понимает, что ошиблась. Это уже не папа, а незнакомый человек в похожей одежде.

Она мечется среди толпы чужих взрослых людей, размазывая слезы, цепляется за руки то одного, то другого и каждый раз ошибается. Отца здесь нет. Куртки обманывают ее, притворяясь папиными. Она заблудилась, запуталась среди лживых иллюзий, и родители, даже если простят ее, уже не смогут найти.

От мельтешения людей вокруг начинает кружиться голова, к горлу подкатывает тошнота. Обессилев, Павла ложится прямо на холодные камни, сворачивается в клубочек и замирает…

Пробуждение было мучительным. Тошнота и не думала отступать, как и холод камней под щекой. Вокруг царила кромешная темнота. Павла не могла рассмотреть даже собственных поднятых рук. Затылок ломило. Чуть выше виска наливалась горячей болью здоровенная шишка.

«Меня чем-то ударили по голове», – подумала Павла.

Мысли разбегались от нее, как бросаются врассыпную рыбки, стоит опустить в пруд руку. Боль не позволяла сфокусироваться.

Шатаясь, Павла поднялась на ноги. Она наугад, вслепую сделала несколько шагов, уперлась в шершавый холодный камень. Держась левой рукой за стенку, она повернула направо и снова натолкнулась на преграду. Двинувшись налево, Павла вдруг уткнулась в нечто массивное, деревянное, занозистое, пахнущее гнилью и плесенью. Ощупав препятствие, она поняла, что перед ней огромные бочки. Похоже, это какой-то погреб.

Павла попыталась допрыгнуть до потолка, но не смогла. То ли погреб был слишком велик, то ли ей не хватало сил.

– Эй! Кто-нибудь! Выпустите! – заорала Павла в темноту.

«Пустите… пустите… пустите», – ответило ей гулкое эхо.

– Кто-нибудь меня слышит?! – Павла вложила в крик последние силы и затихла, напрягая слух. Ответом была могильная тишина.

Шаг за шагом Павла обошла все четыре стены, но так и не обнаружила дверь.

«А если я тут навсегда? Если меня посчитали мертвой и просто бросили здесь?» – мелькнуло у нее в голове.

С осознанием этого пришел страх. Ужас затопил Павлу черной леденящей волной. Утратив остатки контроля, она стала метаться от стены к стене, начала царапать, пинать, бить кулаками холодные равнодушные камни.

– Я здесь! Помогите! Меня заперли!

Вновь гробовое молчание. Тишина давила на перепонки. С тем же успехом очнувшийся в гробу человек мог стучаться в деревянную крышку. Охрипнув и сломав несколько ногтей, Павла села прямо на пол и спрятала лицо в ладонях, пытаясь немного успокоиться и скрыться от мрака, обступающего ее со всех сторон.

«Нет, ребята заметят, что я пропала, они будут искать», – подумала она.

Но следом пришла новая мысль, от которой стало совсем тошно: она никому не сказала, куда собирается ехать. Словно княжна Ксения, которая молчаливо покинула поместье. И больше ее никто не видел.

Павле захотелось завыть от страха и бессилия. Кажется, была раньше такая пытка: заключенного оставляли в яме на много дней без огня и провизии, словно его больше не существует. Бедняга медленно умирал, позабытый всем миром.

В этот момент откуда-то справа донесся шум и металлический лязг. В темницу проник круг белого электрического света.

Подняв голову, Павла увидела черный прямоугольник: кто-то отворил крохотную дверку, скрытую в нише. Луч фонаря пробежал по каменному полу и ударил в глаза. Заслонившись ладонью, сквозь пальцы Павла смогла рассмотреть только смутный черный силуэт.

– Дернешься – удавлю, как крысу, – раздался приглушенный голос.

Слова были на вкус как картон, известка и засохший клей.

– Я не буду дергаться, – пообещала Павла, облизнув пересохшие губы.

Похититель осторожно приблизился, не отводя от нее луч фонаря. Павла, как ни щурилась, смогла разглядеть только бесформенную темную куртку и лицо – белое, неестественно-правильное, настолько соразмерное, что неприятно было смотреть. «Гипсовая маска», – через миг догадалась она. Прорези на месте глаз казались черными провалами.

– Рассказывай! – приказал человек в маске. – Кто ты? Кто твои друзья? Что вы ищете в старом поместье?

Наверное, такую фразу мог сказать злодей из дешевого фильма.

– Вежливые люди представляются первыми, особенно разговаривая с дамой, – храбрясь, ответила Павла.

Она надеялась, что в темноте не видно будет еще мокрых глаз и потеков туши на щеках.

– Здесь вопросы задаю я, – сказал Маска.

Еще одно клише, которым пользуются только плохие парни в боевиках.

Павла вдруг нервно засмеялась. Вся ситуация начала казаться ей балаганом, плохой пьесой. Несчастная пленница в руках злобного похитителя. Она смеялась до икоты и никак не могла остановиться, не обращая никакого внимания на угрозы, которые глухо сыпались из-под маски.

– Извини. – Павла издала последний нервный смешок. – Ты о чем-то спрашивал?

– Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда станешь медленно подыхать в этой норе без пищи, без воды, без света! – Похититель сжимал кулаки, но бросаться в драку не спешил.

Вкус жеваного картона, бумаги и гипса наполнял рот. Бутафория. Дешевая бутафория. Павла издала еще один смешок. Теперь она заметила, что на одной из бочек стоит уродливая инсталляция: пластиковая черепушка, на которую нацепили подвенечную фату, и несколько оплывших огарков свечей вокруг.

– Тебе кто-то говорил раньше, что ты отвратительный драматург, Художник?

Маска молчал.

– Это ведь ты. – Павла склонила голову набок. – Художник, ты лжешь. Ты меня и пальцем не тронешь.

Весь страх, терзавший ее несколько минут назад, куда-то улетучился. Перед ней стоял слабый, мягкотелый, напуганный человек. Он не чувствовал силы даже перед девчонкой, которую запер в подвале, и голос выдавал его.

– Ты не преступник и не убийца, – сказала Павла. – Отнять жизнь не так легко, как кажется. Или я ошибаюсь? И ты однажды уже перешел эту черту, когда расправился с Гарпом, злым мальчишкой, травившим тебя в детстве?

– Вы не понимаете, во что ввязались, – ответил Маска после долгого молчания. – Гарп погиб от моих рук, но это был не я!

Павла вдруг почувствовала, как на языке начинает таять картон, сменяясь липким, соленым вкусом крови. Голос Художника изменился, стал глухим и низким, словно доносился со дна колодца.

– Гарп был моим другом! Он был жесток ко мне, но я это заслужил. Я был хлюпиком, слабаком, а он учил меня жизни. Я никогда бы не убил его. Мы жгли костры и звали демонов. Мы думали, что это страшная игра, но мы разбудили Ту-Что-Спит. Она всегда была здесь: в досках паркета жили ее шаги, в перилах лестниц прятались прикосновения ее рук, в стеклах и зеркалах таились ее отражения. Она не захотела, чтобы мы были здесь. И тогда она вошла в меня, и я стал ее руками…

Начав говорить, Маска уже не мог остановиться. С каждым словом его речь теряла связность, и Павла все больше холодела, понимая, что слышит чистую правду. Страшную правду человека, который придумал демона и поверил в него. В тот же миг она догадалась, где находится. Это были подвалы особняка Заречье, должно быть, не отмеченные ни на одной известной схеме.

– Столько сил впустую! Жил тут, как крыса, вынюхивал забытые ходы. Плел для нее паутину! Осколки зеркал, обрывки книг, страницы прошлого. Пел колыбельные, убаюкивал! Спи вечным сном, спи, моя хорошая… Зачем? Зачем вы приехали? Начали топать, шуметь, будить!

Художник стал нервно расхаживать из угла в угол. Луч фонаря заметался по стенам. Человек в маске больше не казался Павле плохим актером, играющим злодея на детском утреннике. Ей стало по-настоящему страшно от этой перемены.

– Кто-то из вас, глупцов, уже убит? Кого-то пытались убить? – резко спросил Художник.

Павла покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Ей казалось, что она пытается прожевать сочащийся кровью кусок сырого мяса. Она боялась, что, стоит разжать плотно сжатые губы, ее стошнит прямо на пол.

– Неважно! Она уже проснулась, Та-Что-Спит уже проснулась. Или скоро проснется. Вы все умрете. Вы все, один за другим! Один за другим…

«Митенька!» – вдруг вспомнила Павла.

Она не видела, как мальчишка сорвался с лестницы, но слышала треск ломающихся перил. Она отвлеклась на что-то, они все тогда беспечно разбрелись по сумрачным комнатам особняка. Может, это Художник толкнул его в спину?

– Если бы ты знала, сколько труда я вложил, чтобы сохранить эту тайну! – продолжал свою бессвязную речь безумец.

Остановившись, он развернулся к Павле, сунул руку в карман и вынул какой-то предмет. Раздался щелчок пружины, и из кулака Художника выросло хищное лезвие выкидного ножа.

– Я сторож. Та-Что-Спит должна спать и дальше. Древние ходы, старые лестницы. Из коридора в коридор, через окна, через двери. Старые побрякушки, вороньи перья, красные галстуки – всё впустую. Я не позволю… Я не позволю разрушить нити судьбы. Не позволю выпустить смерть из темных подвалов. Пусть даже мне придется пролить кровь снова! Ты умрешь сейчас, остальные потом, если не уедут. Один за другим…

Последние слова человека в маске вдруг прервало доносящееся откуда-то сверху пиликанье. Сработала автомобильная сигнализация.