Снова дорога под колесом, и встречный ветер, и рычание двигателя, которое не может заглушить рев мыслей в голове.

«Если бы отец не ушел, у нас были бы деньги на лечение бабушки!» – слова матери на вкус горькие, как полынь. Они несправедливы, но мама верит в это. Все остальные разговоры между ними сводятся к ничего не значащим фразам. От них тянет перезрелыми, тронутыми плесенью фруктами.

Можно продать мотоцикл, последний подарок отца. Он пытался примириться с собственной совестью, поэтому, как в детстве, откупался от брошенной дочери дорогими игрушками. Может, его душа успокоилась, может, не найдет утешения никогда. Павла не разговаривала с ним больше пяти лет, не знала, какими стали на вкус его слова, и не хотела знать.

Нет, этих денег не хватит. Она снова подумала о награде от Филиппа. Сначала вся эта история казалась ей хитрой уловкой, мошенничеством. Какой дурак отвалит такую кучу денег за старую легенду? К тому же наниматель ей не нравился. Павла не могла объяснить точно, чем именно, но речи Филиппа отдавали чем-то нехорошим. Даже не легким душком обмана, скорее привкусом старой тайны. Он явно что-то скрывал и был слишком привязан к поместью. Руины не пугали его, как всех нормальных людей. Наоборот, он говорил о доме Зарецких с болезненным интересом.

Но серьезный подход нанимателя, воссоздавшего старинную спальню для Инги, поколебал ее недоверие. Павла поняла, что думает о поисках Ксении уже всерьез.

Хорошо бы найти ее в одиночку. И продать эту информацию – нет, не темнящему Филиппу, а его заказчице, княжне Софье. В мире ядовитых змей надо быть змеей, самой ловкой и опасной.

Стараясь забыться, Павла гнала мотоцикл наугад и незаметно выехала к серым стенам усадьбы. У ворот творилась какая-то суета. Остановив байк, Павла подошла ближе. Несколько мрачных мужиков заколачивали окна и двери свежими досками, а невысокий усатый толстяк в криво сидящей милицейской форме клеил на них бумажки с печатями.

Товарищи Павлы хмуро смотрели на это из беседки. Инга и Егор пили кофе, передавая друг другу крышку термоса. Митенька с несчастным лицом ощипывал рукав истрепанного пальто. Юра чуть в стороне ковырял носком кроссовка землю.

– Усадьбу опечатали, а нам велели не совать туда нос, – пояснил он, увидев Павлу. – Участковый Кобяков обещал, что будет приходить и проверять. Говорит, заботится о нашей безопасности, особняк аварийный. Но я думаю, он просто боится, что мы сатанисты. Помнишь газету про парня, которого нашли повешенным?

Слова Юры иногда были похожи на кофейную гущу, иногда на ромовый пирог с орехами и сухофруктами, но обязательно с привкусом пепла – пепла упущенных возможностей. Видимо, студент от многого отказывался в своей жизни, потому что слишком боялся рискнуть.

Павла почувствовала, что внутри нее вскипает злость и досада. Она стиснула кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони.

– Фил обещал достать для нас разрешение в администрации Зарецка, – продолжал Юра. – Представит нас историками-реставраторами.

– А, ну раз Фил взялся за дело, застрянем тут до конца лета, – раздраженно бросила Павла.

Лейтенант Кобяков тем временем расплачивался с рабочими, нудно считая мятые бумажки. Наконец, отстегнув положенное, оглянулся на заколоченные окна поместья, зябко подергал плечами и шумно прокашлялся.

– Кофе, товарищ лейтенант? – предложила Инга, протягивая крышку, над которой поднимался ароматный пар.

Милиционер не стал отказываться. Он присел на перила беседки, переводя взгляд с одного сыщика на другого.

– Приношу свои извинения, что с Гаврилой так вышло. Он… человек со странностями.

– Нам всем повезло, что это просто ведро воды, – сказал Егор мрачно. – А не, например, ружье.

– А нечего было в эту дыру ночью лезть! – огрызнулся милиционер, кивнув на заколоченные и опечатанные окна. – Что вам не сидится в городе? Романтики захотелось? Приключений? Нет там никакой романтики, только грязь, бутылки и сигаретные бычки.

Слушать Кобякова было все равно что пережевывать сгоревшую прошлогоднюю листву.

– Мы просто хотели воскресить память об этом месте, – осторожно сказал Юра, умудрившись не солгать ни словом. – Я понимаю, сейчас это трудно представить, но когда-то окна были ярко освещены, в саду играли музыканты, а к крыльцу подъезжали экипажи.

– Да, – кивнул Кобяков, сделав еще один глоток, – я тоже помню это место совсем другим. Не дворянским гнездом, конечно… Но в семидесятые здесь был пионерский клуб, библиотека, кружки. На первом этаже стояло знамя дружины в стеклянном шкафу. Вон в том зале меня принимали в пионеры.

Кобяков ткнул сигаретой в одно из окон. Вкусный горячий кофе настроил его на добродушный лад. Тусклые глаза участкового словно просветлели от воспоминаний, и Павла ощутила на языке вкус крепкого, настоявшегося алкоголя. Милиционеру оказалось приятно вспомнить прошлое, а общаться с вежливыми туристами ему было интереснее, чем возвращаться к опостылевшей работе.

– А потом пришли неформалы и все изгадили, – закончил он свою речь и сплюнул под ноги.

– Потерянное поколение, – кивнул Егор. – Мы читали в старой газете, что сатанисты проводили в бывшем поместье ритуал. С человеческими жертвами.

Павла почувствовала легкую неискренность – словно засохшую ириску на зубах. Возможно, Егор просто выстраивал хорошие отношения с местной властью или собирал любую доступную информацию, пусть и относящуюся к делу формально.

– Глупости, – махнул рукой Кобяков. – Журналистские байки, которым верят дураки и помешанные на религии психи. Имели место разборки подростковых банд. Я аккурат из армии пришел. Вокруг перестройка, бизнес, крутиться как-то надо. Пионерскую организацию распустили, клуб закрыли, молодежь озверела от безделья. Алкоголь, наркотики, травля слабых и непохожих – вот и все развлечения. Поместье стало у них чем-то вроде клуба, где они собирались ночами.

Слова о травле непохожих заставили Павлу нахохлиться и спрятать в карманы сжатые кулаки.

– Пацана, которого нашли в петле, довели другие подростки? – спросила она.

– Нет, – нехорошо усмехнулся Кобяков, показывая желтые зубы. – Висельник был главным подонком во всем поселке. Он всех достал своими выходками: кражи, вымогательства, избиения. По нему давно плакала колония, но судьба решила иначе.

На перила беседки опустилась крупная ворона, почистила перья и каркнула, будто рассмеялась. Павла некстати вспомнила, что в некоторых суевериях черными птицами обращаются неупокоенные души преступников.

– И хорошо, – с жестокой улыбкой сказал участковый, – что он не успел натворить по-настоящему серьезных дел. Думаю, его свои же дружки кончили, чем-то он достал даже их.

– Серьезно? – переспросил Егор. – Значит, убийц не нашли? Или даже не искали?

– Это случилось ночью, свидетелей не было, – пожал плечами Кобяков.

Павла почувствовала ложь, словно в груде осенней листвы наткнулась на мертвое тельце уже разлагающегося зверька. Участковый нагло врал.

– Заболтался я с вами. – Кобяков поспешно слез с перил и направился к воротам усадьбы.

Ведомая предчувствием, Павла пошла следом, не замечая окликов товарищей. В голове появилась мысль, делиться которой пока не хотелось.

Кобяков темнил. Павла хотела расспросить его наедине, но опоздала: выйдя за ворота усадьбы, старший лейтенант забрался в служебный уазик и, подняв тучу пыли и сизое облако выхлопного дыма, укатил в сторону Дач.

Павла завела мотоцикл и поехала следом. К ее удивлению, Кобяков отправился не в свое отделение в Зарецке: служебная машина свернула в один из тенистых переулков на окраине поселка и остановилась около покосившейся, серой от дождей халупы. Ее стены покрывали клочья облупившейся краски, а густо разросшиеся стебли дикого винограда почти поглотили окна на фасаде.

А вот это уже любопытно! Павла оставила мотоцикл поодаль и прошла во двор через арку ворот, створка которых висела на одной петле, рискуя убить неосторожного гостя. Из дома доносились приглушенные голоса. Один принадлежал Кобякову, другой – послушнику Гавриле. Сообразив, что заросли винограда послужат прекрасной маскировкой, Павла подошла ближе, осторожно отодвинула зеленую плеть и заглянула в комнату. К счастью, окно было открыто.

Гаврила и Кобяков сидели за массивным деревянным столом. Между ними стояли две разномастные чашки и закопченный чайник, лежали пучок огородной зелени и бутерброды на черном хлебе. В углу комнаты, над плечом участкового, возвышалась массивная божница, где среди темных икон горели свечи и лампады.

– Христом Богом тебе клянусь, Лексей Николаич, не к добру эти люди в проклятый дом ходят! – прогудел Гаврила, обмакивая горбушку черного хлеба в солонку.

– Я прослежу, чтобы больше не лезли туда, – кивнул Кобяков, – но и ты не смей больше к ним соваться. Иначе мигом окажешься в участке, и отец Афанасий тебе не поможет. И про бесов больше не говори. Хочешь, чтобы все вспомнили историю с Гарпом?

– Гарпа Господь наказал, ибо он дьяволу молился, и все наши души через него врагу человечества в кабалу попали. Молюсь о спасении нашем ежечасно. – Гаврила торжественно перекрестился, глядя на свой домашний алтарь.

Остроглазая Павла увидела, что огонек свечи отражается на глянцевой поверхности стоящей среди икон фотографии. Во рту появился привкус сладкой кутьи и прогорклого масла.

– Гарп был малолетним отморозком, и хорошо, что он сдох раньше, чем успел вырасти во взрослого и опасного негодяя. А если тебе или Художнику что-то померещилось, то это от бодяги, которую вы пили! И в петлю Гарп полез в состоянии алкогольного опьянения. Так и отвечай туристам! – отрезал Кобяков, поднимаясь.

Павла чувствовала отчетливый привкус лжи в словах участкового, словно навязшее в зубах тухлое мясо. Ее замутило.

Послушник тоже поднялся, боднул лысой головой, обозначая кивок. Вместе они вышли из дома. Павла из своего укрытия увидела, как Гаврила и Кобяков задержались у милицейского уазика.

Этого времени хватило. В Павле проснулся азарт идущей по следу гончей. Отодвинув марлю, натянутую от комаров, она подтянулась на руках и бесшумно перевалилась за подоконник. Стараясь ступать так, чтобы ни одна доска не скрипнула под ногой, Павла взяла с алтаря фотографию.

Перед ней была смазанная, пересвеченная карточка в белой рамке, сделанная на «Полароид»: компания подростков вокруг двух мотоциклов. В центре – ухмыляющийся наглый парень в кожаной куртке, показывающий в объектив «козу». Рядом длинный, бритый наголо хмырь с татуировками – молодой Гаврила. Другие ребята, всего шесть человек, скалились в камеру, демонстрируя сигареты и бутылки алкоголя в руках.

Один из юношей с фотографии заинтересовал Павлу. Он держался поодаль и смотрел не в объектив, а на лидера банды, словно ожидая приказа или окрика. Шестерка, мальчик на побегушках… Но любопытно было другое. Гаврила фломастером пририсовал ему круглый нимб, а ниже приписал: «Блажен будь, ставший Десницей Господа». Павла вспомнила, что уже видела эту фотографию. Она была в газете, которую Юра нашел в проклятом доме.

Ее размышления прервал шум отъезжающей машины. Спрятав фотографию, Павла поспешила выбраться из дома жуткого послушника. Никаких угрызений совести от маленькой кражи с проникновением она не испытывала. Все лгут и все грешат, и она ничуть не лучше и не хуже.

Мир состоит из лжи, большой и маленькой. Оберегая собственные секреты, люди громоздят один обман на другой, строят настоящие небоскребы из фантазий, а потом сами начинают в них верить.

Что, если милиционер и послушник скрывают не только правду о смерти малолетнего подонка Гарпа, но и нечто большее? Истинную причину перестрелки красноармейцев, которую Егор видел в зеркале? Корень интереса Филиппа к поместью? Например, старинный клад, ради которого пришлось пойти на убийство. Золото и драгоценности, закопанные Зарецкими перед революцией.

Если это так, то Павла найдет их первой. Ради бабушки. Пусть Гаврила и Кобяков хранят маленькие секреты дальше, историю знают и другие. Например, журналист, написавший статью в газету.

Когда Павла вернулась в уединенный домик с зеленой крышей, то застала на веранде только Ингу и Егора. Они играли в шахматы: доска и фигуры были старые, потертые, испещренные царапинами. Белой ладьи не хватало, ее место занимала солонка.

– Студент в архиве, – пояснил Егор, крутя в пальцах черного ферзя. – А Митя в гостях у соседей и, наверное, уже обратил пару несчастных в свою веру. Ты где была?

– Так, потянула одну ниточку наугад, – неопределенно сказала Павла.

Газету с нужной статьей она отыскала на кухне. Обычная районная мелкотиражка, наполовину состоящая из местных новостей, наполовину – из рекламных объявлений. На последней странице Павла отыскала адрес и телефон редакции. Интересно, работает ли там до сих пор автор статьи, пока неизвестный Никита Сомов?

– Егор, дай сотовый? – попросила Павла. – Один звонок – и все. А за связь рассчитаемся, когда найдем княжну и разбогатеем!

Егор протянул громоздкий аппарат с выдвигающейся антенной и объяснил, на какие кнопки нажимать. Сделав вид, что ловит связь, Павла отошла подальше от веранды. Ей повезло: Сомов Никита все еще работал в редакции. Услышав в трубке молодой женский голос, он охотно согласился скоротать вечер за чашкой кофе.

Через час Павла уже была в Зарецке, сидела в забегаловке с открытой верандой и пила дрянной капучино. От лживой улыбки немели губы.

Голос журналиста был на вкус как манная каша с комками – тон инфантильного, неуверенного в себе человека. Внешний вид соответствовал. Молодой, но уже начинающий лысеть пухлый очкарик в мятой рубашке с пятнами на воротнике, он даже на встречу в кафе криво повязал галстук. Никита Сомов мямлил и заикался, но статью узнал и историю, случившуюся в поместье, помнил.

– Понимаете, я хотел писать о молодежи, у которой нет цели в жизни, о потерянном поколении. Их родители строили коммунизм, а что осталось детям? Разочарование, разбитые иллюзии, – объяснял Никита, поминутно начиная протирать очки. – Отсюда и банды, группировки, секты. Я бы написал больше и лучше, но милиция не хотела, чтобы я расспрашивал об этом, да и ребята из компании погибшего подростка отмалчивались. А редактору нужно не глубокое погружение в психологию, а история погромче. Он торопил и требовал ярких заголовков…

Сомов продолжал бы и дальше мямлить про зверя-редактора, требующего сенсаций, если бы Павла упорно не сворачивала разговор в нужное русло. Она положила на стол полароидный снимок. При виде исчерканного Гаврилой фото журналист нервно гоготнул и ослабил воротник рубашки.

– Расскажи мне об этих ребятах, – попросила Павла, изобразив очаровательную улыбку.

Сомов самодовольно откинулся к спинке кресла и начал говорить.

Итак, компанию подростков возглавлял некто Роман Климов по прозвищу Гарп. Это были обычные хулиганы, которые облюбовали заброшенное поместье со зловещей репутацией. Администрация махнула рукой на то, что они устраивали пьянки на руинах. Так продолжалось несколько месяцев, пока Гарпа однажды не нашли висящим в петле в бывшем холле. Милиция не жаловала Климова, имевшего уже несколько приводов за драки и вымогательства. Дело закрыли.

– Если кто-то и знал правду, то это его бывшие дружки. Но они молчали. Может, их запугали. А может, они вместе убили главаря и теперь связаны круговой порукой.

– Этот парень тоже из их банды? – Павла ткнула пальцем в одинокого человечка с нарисованным нимбом.

– Да, это Художник – так его теперь называют на Дачах. Его настоящее имя – Стрельников Игорь Петрович. Хороший парнишка мог бы вырасти, но только не здесь… Здесь ему жизни не давали. Рисовал он здорово, но других подростков сторонился, его за это травили. Прибился к компании Гарпа. Он был у них слугой, шестеркой, мальчиком для битья, а все равно таскался за их бандой, как хвост. Я надеялся его разговорить, но он тоже молчал.

– Я разговорю, – усмехнулась Павла. – Я умею располагать к себе людей.

Стрельников жил на окраине Дач в одноэтажном деревенском доме, стены которого украшали масляные сказочные птицы с женскими лицами. Рисунки были старыми, во многих местах краска облупилась. Грязные окна подслеповато смотрели на улицу, за ними угадывались пыльные занавески. На одном из подоконников стояла стеклянная банка с икебаной из старых лысеющих кисточек. Справа от дома – пожарище, заросшее густой крапивой. Слева – непролазная чащоба запущенного сада за покосившимся забором, на лужайке догнивали старые жигули.

Павла подошла к калитке и нажала на кнопку звонка. В ответ не донеслось ни звука. Несколько раз постучала – зашуршали ветви, в небо взметнулась стая потревоженных птиц. В этот момент Павла краем глаза заметила, как шелохнулись занавески в доме. Она резко обернулась. За пыльными слепыми стеклами никого не было. Наверное, воображение играло с ней, как в поместье Зарецких.

Встав на цыпочки, Павла заглянула за щелястый забор. Двор был загроможден старой мебелью, ящиками, рассохшимися бочками. Сад захватил порядочную часть территории и оплел пирамиды хлама плетями малинника, превратив их в странные живые скульптуры. От калитки вела тропинка к дверям дома. Одна из створок была приоткрыта.

– Игорь Петрович! Художник! – позвала Павла.

Дом молчал, лишь петли скрипнули, когда порыв ветра качнул дверь.

Будет досадно, если свидетель уехал навсегда, бросив хозяйство.

Надеясь рассмотреть еще что-то, Павла обошла сад, продираясь сквозь бурьян в половину ее роста. Забор с противоположной стороны дома давно обвалился. Скользя осторожно, как ящерица, Павла перелезла через груды гниющих досок с частоколом ржавых гвоздей и оказалась во дворе. К задней стене избы прислонилась покосившаяся башня из деревянных ящиков. Павла заглянула в один из них. Он был заполнен всяким хламом, словно хозяин дома собирал вещи с помойки. Пустые бутылки, треснувшее веретено, консервные банки, сломанные игрушки, чашки с отбитыми ручками…

Павла подошла к двери и осторожно заглянула внутрь. Этот путь вел в сени, заваленные разномастной обувью – от стоптанных сапог до детских сандаликов. Часть башмаков была приколочена к стене, образуя странный узор, похожий на цепочки следов.

Какое-то время Павла простояла, слепо глядя на красную туфлю с застежкой-цветком. Павла любила риск, но даже ее затрясло от этой картины. Дрожь сама собой началась от щиколоток и током побежала выше, пока не застучали зубы. Это место походило на логово серийного убийцы из криминальной хроники. Как никогда живо, Павла представила, что скоро здесь окажутся ее сапоги, а тело найдут закопанным под кленом.

«Ни о какой серии убийств в газете не говорилось. Да и местные бы шептались, – напомнила она себе, успокаивая дрожь усилием воли. – Нельзя перерезать столько народа, чтобы никто этого не заметил в крохотном поселке».

Собравшись с духом, она несколько раз стукнула костяшками пальцев о косяк, а потом решительно вошла в дом. Дверь за верандой была не заперта. Павла замерла, вжимаясь в стену, когда увидела на фоне белых прямоугольников окон черный силуэт человека. В петле, уронив голову на грудь, висела черноволосая женщина. Ветер шуршал платьем.

«Стрельников все-таки серийный убийца, – мелькнуло в голове Павлы. – И у него есть почерк. С Гарпом было так же…»

Через пару секунд из ее горла вырвался нервный смешок. Павла поняла, что это очередная инсталляция, – ее обманул царящий в доме полумрак. Художник нарядил магазинный пластиковый манекен в парик и старинное женское платье с кружевами. От окон, потолка и стен к нему тянулось с десяток нитей, оплетая запястья, щиколотки, шею.

«Словно бабочка, распятая в чудовищной паутине», – подумала Павла.

Целую минуту она рассматривала жуткую инсталляцию, не в силах отвернуться. У творца был больной, извращенный, но яркий талант. Наверное, подобное чувство испытывали средневековые крестьяне, когда приходили поглазеть на уродцев в клетках. Когда Павла все же отвела взгляд, то увидела за паутиной веревок стол, заваленный бумагами.

Она сделала несколько шагов, стараясь не отводить взгляда от распятого манекена. Ее преследовала навязчивая мысль, что стоит на миг отвернуться – и чудовище вырвется из оплетающих его нитей и бросится на нее.

На столе лежала стопка газет и несколько карандашных эскизов – интерьеры старой усадьбы, плавно переходящие то в заставленные столами комнаты советских контор, то в каменные коридоры подземелий. Разобрать некоторые из набросков не представлялось возможным: их пересекали злые, острые карандашные линии. Это напоминало одновременно паутину и разбитое автомобильное стекло. Кто-то методично исчеркал каждый рисунок.

Рассматривая эскизы, Павла против воли увлеклась. Она слишком поздно услышала движение за спиной. Слишком поздно обернулась. Ей почудилась тень, словно манекен протянул к ней руку, но пластиковый болванчик, конечно, не мог ожить. Кто-то другой был здесь. Павла не смогла даже закричать от ужаса. Через миг сильнейший удар обрушился на ее голову, и сознание поглотила тьма.